- Экий благостный край! - вздыхал Демидов. - И солнце, и тепло, и плодов земных не счесть, а смерть и тут не покидает человека...
   Руины наводили Никиту Акинфиевича на мрачные размышления; он с горечью сказал художнику:
   - Неужто и после нас так будет: останутся лишь прах да обломки?
   - Это будет еще хорошо! Боюсь, что после нас, Никита Акинфиевич, ни праха, ни обломков не останется! - улыбаясь, отозвался Шубин.
   Подошла масленица. 20 февраля, в ту пору, когда в России еще не кончились морозы, здесь, в Риме, на Корсо, шумели густой листвой платаны. С многочисленных балконов спускались богатые ковры. До полудня на улицах было пустынно. В полдень в Капитолии прозвучал колокол. Как вешний бурный поток, тысячные толпы народа устремились под открытое небо.
   - Ты ныне не надобен будешь! Обойдемся без твоей помощи, - сказал Андрейке Демидов. - Брысь, окаянный!
   Писец выбежал на шумящую улицу. Его сразу увлек людской поток. Женщины в нарядных платьях с масками на лицах, тонкие, стройные девушки и юноши, одетые в карнавальные наряды, заполняли площади и бульвары. Паяцы, пейзане и пастушки, капуцины, домино водили хороводы, плясали и пели, а среди этого шумного потока выбивали частый такт барабанщики на маленьких трескони. Под платанами потешались люди над выходками Пульчинеля, выскочившего из-за пестрого занавеса кукольного театра. С балконов и из распахнутых окон в толпу бросали конфеты из муки, орехи...
   Андрейка вместе с толпой устремился на уличное ристалище коней без всадников.
   Высокий детина в пестром балахоне, в маске прошел среди человеческого потока, оглушая барабаном. Тут же неподалеку за натянутой толстой веревкой стояли отменные кони. Андрейка с восхищением любовался скакунами. Но тут заиграли трубы, разом упала веревка, и лошади галопом ринулись вдоль людского коридора, сами расчищая себе дорогу. Тут только заметил Андрейка, что к спинам коней были привязаны шарики, утыканные медными иголками. От бега они кололи и терзали тело, кони от этого пуще ярились. Среди шумной, возбужденной толпы они пронеслись, как вихрь, на далекую площадь, где их задержали крепкие барьеры...
   Следом за конями хлынула толпа, и все завертелось в пестром говорливом водовороте.
   Андрейка давно уже заметил среди толпы стройную Коломбину в маске. Ее лицо пылало от восторга. Юноша следил за каждым ее движением. Какая-то необъяснимая сила тянула его к ней.
   Когда шумный карнавальный поток устремился вдоль улицы, он, ловко лавируя, пробрался к девушке, схватил ее за руку и потянулся к маске. Коломбина увернулась и погрозила пальцем; из-под черного шелка насмешливо сверкнули глаза. Андрейка сгорал от нетерпения, его потянуло на дерзость. Словно предчувствуя это, Коломбина звонко рассмеялась и проворно скрылась в шумной и пестрой толпе.
   И тогда началась погоня. Разодетые карнавальщики весело уступали Коломбине дорогу, стараясь удержать преследователя на расстоянии. Каждый неловкий жест юноши сопровождался дружным незлобивым смехом. Это еще больше разжигало Андрейку. "Чего она бежит, чего испугалась, ведь я ничего плохого не сделаю ей! - с досадой думал он. - Или у ней есть кавалер и потому она недотрога?" - вспыхнула в нем неожиданная ревность. Но нет, глаза Коломбины горели неподдельным испугом, когда он нагонял ее, и наполнялись торжеством, когда на пути Андрейки в веселом смехе возникали и кружились хороводы. В веселой беззаботной толпе, как светлые огоньки, мелькали жгучие подбадривающие взгляды: юные девушки сочувствовали Андрейке и сулили успех. Но в эту минуту коляска, разубранная цветами, окруженная ликующей толпой, разъединила его и Коломбину. И не слышал Андрейка, как в коляске раздались знакомые голоса. Приподнявшись на сиденье, Демидов закричал:
   - Глядите, никак наш холоп за девкой увивается!
   Сидевший рядом с Александрой Евтихиевной Шубин сдвинул брови.
   - Прошу, оставьте его на сей день, Никита Акинфиевич. Ведь ноне карнавал, и здесь это в большом обычае! - с жаром вступился он за юношу.
   - Но ведь он русский, а она итальянка! - не унимался Демидов.
   - Никитушка, какой ты! - с досадой и смехом успокоила его жена. - Ведь пора тебе знать: любовь над всеми властна.
   Коляска все так же медленно двигалась среди праздничной, ликующей толпы. Тут вертелись и кружились домино, шуты в пестрой одежде, черти, арапы, молодые стройные женщины, окутанные газом. Развевались короткие и длинные цветные юбки, усеянные блестками. Привлекали взор юные пажи в бархатных камзольчиках, отороченных белым мехом. Из-под полумаски блестели лукавые зовущие глаза.
   - Эх, хороши итальянки! - восторженно отозвался Демидов.
   Грузный, с Оплывшим лицом, он с завистью вглядывался в молодое пенящееся веселье. "Эх, махнуть бы из кареты и броситься в потеху! взволнованно подумал он и с тоской поглядел на располневшую жену. - Никак опять в положении?" - догадался заводчик и принял величественный, неприступный вид скучающего вельможи.
   Андрейка между тем неугомонно вертелся в народе; толпа больше не подзадоривала его, шумный людской водоворот кружил в другом месте. Он поднял глаза поверх толпы. Перед ним колыхалось море голов, и в эту секунду, на одно только мгновение, он уловил лукавый взгляд - Коломбина исчезла в кривой улочке. Андрейка знал эти хитро переплетенные коридоры: здесь обитала римская беднота. Не раздумывая, юноша кинулся в улочку. Завернув с разбегу за угол низенького домика, он отшатнулся и словно в ослеплении зажмурил глаза. Грудь с грудью Андрейка столкнулся с ней. Глазастая, стройная девушка без маски стояла перед ним и смущенно улыбалась. Смуглое лицо ее сияло нескрываемым счастьем. Прижав к груди руку, переводя торопливое дыхание, она радостно вскрикнула:
   - Андрейка!
   Смотря прямо в девичьи глаза, Андрейка узнал ее:
   - Кончетта, вот где встретились опять!
   Юноша робко взял ее за руку. Девушка не противилась.
   - Коломбина! - наклоняясь к смуглому плечу ее, шепнул он.
   - Нет, теперь я не Коломбина! - серьезно отозвалась она. - Коломбина я была только на этот день. Помнишь, как было раньше? Но почему ты вернулся к нам? - вдруг спохватившись, спросила она.
   Юноша в смущении опустил голову:
   - Хозяин-барин вернул. Я ведь писец у одного знатного иностранца! признался он смело, и сразу стало легко на душе.
   - О, это хорошо! - всплеснула руками девушка. - Значит, ты по-прежнему думаешь обо мне?
   - Еще бы! - загорелся счастьем Андрейка и потянулся к ней.
   Она погрозила пальцем:
   - Нет, нет, не теперь.
   - Идем к тебе, Кончетта!
   - Что ж, идем! - Она непринужденно схватила его за руку и повлекла за собой.
   Они миновали ряд длинных узких переулков. Все глуше становились места, но зато все чаще встречались огромные пустыри, поросшие травой и молодыми деревьями. В глубине одной из улочек девушка остановилась. Перед лачугой, скрывая ее, стоял тенистый широкий платан. Кончетта постучала в дверь. Андрейка тревожно взглянул на итальянку.
   - Ты не бойся ее! - шепнула девушка. - Это моя тетка. Она злая, но будет рада, она ищет женихов мне, хочет, чтобы я скорее покинула дом...
   Дверь приоткрылась, выглянула растрепанная голова седовласой женщины. Глаза ее на сером мясистом лице сверкнули злостью. Кончетта мышкой юркнула в приоткрытую дверь. Завидя юношу, старуха уперлась в бока, но лицо ее расплылось в предупредительную улыбку.
   - Синьор! Синьор!.. - затараторила она и, заслышав за своей спиной стук легких шагов Кончетты, быстро оглянулась. На лице ее мгновенно вспыхнула ярость. - Ах, синьор, Кончетта такая шалунья, - снова улыбнулась женщина и сделала реверанс. - Я прошу синьора войти!
   Андрейка учтиво поклонился старухе и, пройдя вслед за ней в крохотный дворик, увидел на скамейке Кончетту.
   - Я прачка, простая прачка, но я желаю добра ей! - вдруг всхлипнула старуха. - Вы сами видите, синьор, как я ее держу... Опять ты, негодница, бегала на карнавал!..
   - В этом нет ничего худого, - вступился Андрейка за свою подругу.
   - Конечно, конечно! Сама была молода и очень красива. Красивее ее... Но, синьор, она заставила меня страдать...
   Андрейка учтиво стоял перед женщиной, мял в руках шляпу. Эта сдержанность и внимание пришлись по душе старухе. Она растаяла и зашептала:
   - Она взяла чужое платье. Я тут стираю... Ах, боже мой, какая может быть неприятность, если синьора Патуцци узнает!
   Девушка раскраснелась, она глазами умоляла пощадить, но старуха не унималась. Она плакала, утирая грязным передником слезы.
   - Я тоже была молода, горяча!.. - со вздохом повторяла она после каждой фразы.
   Кончетта вскочила со скамьи и ласково выпроводила ее. Беспрестанно целуя старуху в щеки, она в тон ей повторяла:
   - О, тетя была красива, очень красива...
   Бедность проглядывала из всех щелей этого домика, но двор был очарователен. Солнце золотыми вечерними бликами трепетало на зеленой листве. Широкий прощальный луч его упал к ногам девушки. Она загляделась на это золотое пятно. Птицы возились в чаще.
   Андрейка осторожно взял руку девушки. Она не отняла. Вглядываясь в нежное девичье лицо, в черный, чуть приметный пушок на ее верхней губе, он вздохнул. Она вскинула на него свои большие лучистые глаза:
   - Тебе скучно со мной?
   - Нет, нет! - Андрейка покачал головой и приблизился к ней. Ему хотелось многое рассказать о себе, признаться во всем. Но, встретив встревоженный взгляд девушки, раздумал, взял ее руку, прижал к своему сердцу.
   - Ты слышишь, с сегодняшнего дня оно бьется только для тебя! - сказал он просто.
   - О!.. - восторженно воскликнула Кончетта: радость сверкнула в ее глазах.
   Больше они не находили слов для своей внезапно вспыхнувшей любви. Золотые блики на листве платана тускнели и гасли; птицы угомонились. Потухла и золотистая пыльца, которая кружилась в солнечном луче. Андрейка сказал:
   - Я так и знал, большое приходит сразу. Завтра я снова вернусь к тебе и сыграю на скрипке.
   Условившись о встрече, Андрейка ушел и долго блуждал по запутанным, кривым переулкам. Над городом простерлась ночь. В лачугах кой-где светились огоньки. А когда он вышел на Корсо, в тени застывших платанов бродили одинокие фигуры. В окнах особняков горели люстры: там продолжалось карнавальное веселье...
   Демидовых не было дома. Андрейка тихо прошел в свою мансарду и, не зажигая света, распахнул окно. Волна свежего живительного воздуха обдала его. Он достал из потертого футляра свою старенькую скрипку и заиграл...
   Из-за высоких крыш выкатился месяц, зеленоватый свет заструился над крышами. Притихший огромный вечный город спал внизу. Скрипка пела и ликовала в безмолвной тишине...
   Глубокой ночью к нему в каморку поднялся Шубин. Писец сидел у стола, закрыв лицо руками, сладко улыбаясь.
   - Что с тобой, дорогой мой?
   - Я влюблен, Федот Иванович! - восторженно сказал Андрейка.
   - А-а! - кивнул Шубин. - Старая, вечная история... Сегодня, брат, в Риме не один ты влюблен...
   Горькие складки легли возле его губ. Взор помрачнел. Он замолчал, долго смотрел в распахнутое окно на бегущие прозрачные облака, осеребренные по краям луной. Потом встряхнулся и задушевно, как бы в раздумье, сказал:
   - Не тому удивляюсь я, Андрейка, что ты влюбился. Это человеку потребно. Но при твоей жизни - это грозит мукой, брат...
   - Пусть! Но я люблю ее! - с горячностью вырвалось у юноши.
   - Кто же она, твоя чародейка? - улыбаясь, спросил художник. - Уж не та ли, за которой ты ныне по площади гонялся?
   Андрейка в изумлении открыл рот:
   - Вы подглядели?
   - Не я, - перебил его Шубин. - Никита Акинфиевич увидел. Гляди, будет беда... Ах, Андрейка, Андрейка, пропащий ты человек! Но ничего, это пройдет, все пройдет! - вздохнул он. - Ночь-то какая, а?.. А у нас в России тоже, поди, весна в дверь стучит... Ну, Андрейка, спи и мечтай о своем ангеле...
   Он ласково потрепал юношу по плечу и, бормоча себе под нос, ушел...
   Утром Никита Акинфиевич, просматривая журнал, к своему неудовольствию нашел строки:
   "Молодые девицы римские отличаются отменной красотой и добродетельностью..."
   - Ну, это ты, брат, того, перехватил! Что касается красоты, то верно подмечено, а о добродетелях помолчим для прилику... Ты, я вижу, каждое кумеканье заносишь, а журнал сей не для потехи. Надлежит наиподробнейше вносить в летопись, с кем из высоких людей мы имели встречу, с кем свою трапезу разделили. Разумеешь, раб? - Топая башмаками, Демидов грузно прошелся по комнате и пригрозил: - Эка жалость, не на Москве мы, а то отослал бы я тебя на съезжую, там бы отпороли за нерадивость!
   У Андрейки от обиды задергались губы, но он склонил голову и промолчал.
   Демидовы представлялись его святейшеству папе римскому. Столь важное событие надлежало отметить в летописи путешествия, однако Никита Акинфиевич не пожелал, чтобы Андрейка сопутствовал им на аудиенцию. Писцу вменялось описать встречу со слов хозяина.
   - Не можно того позволить, чтобы холоп лицезрел высокую особу! поморщившись, сказал он. - Сие будет для папы весьма оскорбительно.
   Андрейке было досадно, но то, что он на целый день был свободен, его обрадовало. Не теряя драгоценного времени, он отправился к девушке. Его приняли радушно. Кончетта с песней носилась по дворику, развешивая мокрое белье. Рукава голубенького платьица были засучены, маленькие загорелые руки проворно двигались. Ни минуты не знала она покоя: прыгала, распевала, глаза ее светились счастьем.
   Андрейка подошел к старой итальянке, нежно обнял и по-сыновьи поцеловал. Прачка прослезилась:
   - Идите, идите, погуляйте!
   В этот день они отправились по древней Аппиевой дороге. Вокруг было много солнца, теплый воздух ласкал их лица. Какая-то птичка, вспорхнув с темно-зеленого кипариса, взвилась и со щебетаньем растворилась в голубизне неба. Андрейка вздохнул полной грудью. Кончетта, склонив голову, шла рядом, опираясь на его руку. По обеим сторонам Аппиевой дороги виднелись древние языческие памятники.
   Влюбленные дышали теплом, солнце пригревало землю, и чем ближе подходили они к городу, тем возбужденнее горячилась кровь. На тропе было пустынно, Андрейка украдкой оглянулся, сильным движением обнял и крепко прижал к сердцу Кончетту:
   - Ох, и мила ты мне!
   Она вскрикнула и обвила его шею смуглыми руками.
   - Андрейка, мой хороший Андрейка! - лепетала она, и в эту минуту он забыл обо всем на свете...
   Усталые и счастливые, они вернулись в лачугу под платаном. Старуха поджидала их на пороге. Склонив седую голову, она дремала. Вечернее солнце посылало последние лучи на землю. Наступило время "Ave Maria", когда с минуты на минуту раздастся вечерний звон колоколов церквей старого Рима. Все точно замерло. Воздух, напоенный теплом, застыл в неподвижности. Они подходили к гостеприимной двери, когда тишина дрогнула и над городом понеслись торжественные и грустные зовы ангелюса - звон сотни колоколов.
   Старая прачка вздрогнула, очнулась от сна и, склонившись на одно колено, стала повторять слова молитвы.
   - Ave Maria... - шептали ее сухие, бескровные губы. Жилистые большие руки скрестились на груди. Женщина взглянула на девушку, и та послушно рядом с ней опустилась на колени. Андрейка снял шляпу и молчаливо, благоговейно созерцал тускнеющее небо...
   Хозяйка зажгла восковую свечу и прилепила на подоконнике. Андрейка подошел к старухе и, садясь рядом с ней на пороге, смущаясь, сказал:
   - Матушка, мне надо с вами серьезно поговорить. Я люблю Кончетту... Я думаю просить ее стать моей женой...
   Старуха всплеснула руками, обняла его. Утирая обильные слезы, она шептала:
   - Я так и знала! Я знала, что вы порядочный человек, синьор!
   Она не спросила его ни о звании, ни о ремесле. "Не все ли равно для бедного человека, кто он? Было бы доброе сердце и крепкие руки! А счастье придет вместе с любовью!" - думала она и утирала передником слезы.
   Вечером бедный малый во всем признался Федоту Ивановичу Шубину.
   - Ты с ума сошел, Андрейка! - вскричал художник. - Рассуди сам, что принесешь ты своей избраннице? Одно горе и унижение. Ты холоп, а она вольная. Так неужели ты хочешь ввергнуть в рабство предмет своей любви?
   Слова Федота Ивановича были жестоки. Андрейка сказал:
   - Слезно молю вас, сударь, упросите Никиту Акинфиевича отпустить меня на волю!..
   - И того не легче! Да разве Никита Акинфиевич поступится своей выгодой? Полно, рехнулся ты, парень! Один братский совет тебе: беги из Рима, отпросись у хозяина наперед выехать.
   - Нет, Федот Иванович, - грустно покачал головой Андрейка. - Что будет, а не оставлю Кончетту.
   Всю ночь не мог уснуть Андрейка от душевных страданий. Что будет с его возлюбленной в крепостном рабстве? Ему становилось страшно и больно. Утром, исхудалый и бледный, при вызове к хозяину кинулся ему в ноги:
   - Разрешите, Никита Акинфиевич! Жениться задумал я...
   - Жениться? Ишь ты! Сколь годов тебе?
   - Двадцать пять.
   - В самой поре жених. Что ж, найдем девку! Вот доберемся до России и схлопочем бабу.
   - Да я не о том, хозяин. Наглядел я тут... одну...
   - Иноземку, что ли? Черномазую? Ах, коршун тебя задери, что удумал! Только ведай: возьмешь ту девку - навек обратишь ее в мою холопку. Жениться даю свое соизволение, но помни, что я сказал.
   Помолчав, Демидов продолжал:
   - И еще одна указка моя. Девка непременно должна перейти в нашу веру.
   Голос хозяина звучал властно, он бесцеремонно разглядывал Андрейку и, не утерпев, сказал:
   - Гляжу я на тебя, разумен ты, а хил. И чем ты припал на сердце той девке? Бабы ведь любят крепких да тороватых. Ну, ну, ладно, не серчай! Слово хозяйское к добру...
   Спустя неделю Кончетту окрестили в русской церкви. Восприемники от купели были Александра Евтихиевна и Федот Иванович Шубин.
   Молодая итальянка, нареченная при таинстве крещения Анной, переселилась в дом Демидовых. Через три дня их обвенчали.
   Старая прачка поклонилась Никите Акинфиевичу и, схватив его руку, раболепно поцеловала ее:
   - Синьор, синьор, осчастливьте мою девочку!
   - Ну, чего расквакалась! - грубо оборвал ее Никита. - У меня в труде праведном заживет. Хуже не будет! Тут, глядишь, побродяжкой скиталась...
   Седая работница не знала чужого языка, вздохнула и благодарно взглянула на Демидова.
   8
   В мае 1773 года Демидовы вместе с Шубиным вернулись в Париж. Вновь окунулись они в бесконечные увеселения: посещали театры, гулянья, народные зрелища.
   Александра Евтихиевна получала настойчивые приглашения из Англии. Демидовы решили посетить Великобританию. Никита Акинфиевич пригласил доктора Пуасонье, которому и поручил оберегать в морском пути вновь отяжелевшую супругу.
   Снова оставив маленькое дитя на руках лекаря Берлила и его почтенной сожительницы, поутру 18 мая Демидовы двинулись в Англию.
   Туманный Лондон произвел на них гнетущее впечатление. Чопорность, необщительность англичан раздражали Демидовых. Никто ими особенно не занимался, никого их богатство не удивляло здесь. Никиту Акинфиевича это сильно уязвило.
   Среди всех этих беспокойств с Александрой Евтихиевной приключился болезненный припадок. Доктор, осмотрев больную и находя необходимым покой беременной, уложил ее в постель.
   Целый месяц томился Демидов, пока возможно стало отправиться в обратный путь. Через Дувр и Кале, после семидневного странствия, вернулись в Париж...
   Демидовы собирались возвращаться в Россию. Они целые дни разъезжали по городу, отдавая прощальные визиты и принимая у себя гостей. Из парижских магазинов то и дело присылали закупленные вещи. Чего только тут не было! Огромные фолианты в кожаных переплетах, картины в дорогих богатых рамах, изящные статуэтки, часы, мебель, математические инструменты, шелка, бархат, атлас. Хозяин озабоченно ходил среди груд раскиданного по комнатам добра, отбирая, что взять с собою, а что отправить в Россию морем. То и дело приходили парижские торговцы, вкрадчиво заводя беседы о расчетах. Никита Акинфиевич торговался за каждую копеечку.
   Андрейка долгие часы записывал расходы Демидова, вел реестр приобретенного и с тревогой думал о предстоящем возвращении домой. Федот Иванович появлялся редко: хозяевам было не до него. Шубин молча разглядывал вещи, покачивал головой.
   - Сколь человеческих душ стоит сей паникадил? - с мрачным волнением спрашивал он. В его словах сквозила нескрываемая горечь. Подолгу стоял он перед статуями и вздыхал. "И все заграбастал хозяин!" - с грустью думал он о своей работе. Стараясь не смотреть на Андрейку, Шубин говорил ему:
   - Беден, все продал Демидову. У нас издавна говорится: нужда скачет, нужда плачет, нужда песенки поет. Ах, Андрейка, для чего все это, кому нужны наши таланты? - Художник закрыл глаза рукою и уселся на ящик.
   - Ничего, ничего, пройдет это! - немного погодя сказал он Андрейке. - У меня это бывает, когда вспомню о родных краях...
   С еще большей печалью Федот Иванович смотрел в глаза Аннушки.
   "Как-то она, голубушка, приживется у нас в России?" - тревожно думал Шубин. Угадывая его мысли, она, прижималась к мужу, храбрилась:
   - Я не боюсь мороза, - и обращала глаза на Андрейку: - Куда он - туда и я!
   Россия представлялась ей заваленной снегами, жестокие морозы там леденили людей, а по улицам городов, занесенных сугробами, бродили медведи.
   "Эх, голубка! - думал, глядя на нее, художник. - Правда, Россия не Италия, и морозы там бывают жестокие, но не они страшны. Есть кое-что пострашнее!"
   Демидовых не было дома. Федот Иванович поднялся в мансарду к Андрейке. Там, усевшись в старенькое потертое кресло, он сказал друзьям:
   - И все ж таки небось рады. В Россию!..
   В его голосе прозвучали ласка и печаль. Он говорил о России тепло, как о родной матери.
   - У нас в Холмогорах зима стала. Эх, прокатиться бы, братец, на санях! Ну, ничего, и я скоро домой!..
   Он глянул на демидовского писца, и сердце его встрепенулось. Чутьем догадался Федот Иванович, о чем затосковал Андрейка. В глазах его притаилась большая скорбь. Чтобы хоть на минуту погасить тревогу, он попросил:
   - Сыграй, брат, в последний раз под чужим небом!
   Андрей послушно взял скрипку и заиграл.
   Над Парижем бежали темные, грузные тучи, дождь стучал в окно. Большие капли скользили по стеклу. В каморке было сыро и неуютно. Аннушка сидела, поджав под себя ноги. Она, не спуская глаз, любовалась Андрейкой. Лицо его сияло вдохновением. Забыв обо всем в мире, скрипач играл одну за другою то веселые, то грустные пьесы. А когда скрипка зазвучала веселым итальянским мотивом, молодая женщина не утерпела. Она вспыхнула, оживилась, словно ее пригрело родное солнце. Аннушка запела.
   Дождь барабанил в стекла, августовские сумерки неслышно заползали в маленькое окно. Закрыв глаза, Федот Иванович видел солнечную Италию, шумный карнавал. Он вспомнил, как веселая черноглазая девушка убегала от Андрейки, ныряя, как в волнах, в пестрой толпе масок.
   - Экий талант ты, братец! За душу хватает!..
   Неожиданно в комнате стало тихо. Капли дождя монотонно стучали в окно. Скрипка затихла, и среди внезапно наступившей тишины вдруг раздалось чье-то легкое горестное всхлипыванье. Изумленный Шубин открыл глаза.
   Склонив головку на грудь, Аннушка горько плакала. Слезы безудержно катились по ее смуглому лицу. Вся ее маленькая и тонкая фигурка скорбно поникла. Федот Иванович встал и тихо подошел к ней. Он ничего не сказал в утешение... Протянув руку, Шубин по-отцовски гладил ее головку. Андрейка, опустив руки, стоял посреди комнатки. Последний торжествующий звук угас в нежном тельце скрипки, и она, умолкнув, еще дрожала в длинных и тонких Андрейкиных руках...
   30 августа Демидовы выехали из Парижа. Положение Александры Евтихиевны заставляло торопиться. Стан ее заметно округлился, и было очевидно, что она дохаживает последние дни. Никита Акинфиевич с тревогой поглядывал на жену.
   Впереди тронулась коляска с дочкой Катеринкой, кормилицей и няньками. Тут же была и притихшая Аннушка. За первым экипажем двигалась коляска хозяев, за ними ехали слуги. На заставе Демидовы учтиво, но холодно простились с Шубиным. Выбравшись на шоссе, кони резво побежали среди зеленой равнины. Аннушка оглянулась. На бугорке, словно в тумане, виднелся силуэт художника, размахивавшего шляпой. В смертельной тоске сжалось сердце. По щекам Аннушки потекли слезы, она выхватила из-за корсажа платок и помахала им.
   Меж тем Париж стал тускнеть, отходить в туман. Поскрипывая, тянулись бесконечные возы с сочной огородной зеленью, встречались кареты. Постепенно все закрывалось холмами и рощами. Стоял золотистый августовский день, в полях легко дышалось. Овладевшая сердцем Аннушки грусть понемногу отходила, рассеивалась.
   Андрейка только на привалах и ночлегах встречался с женой. Каждый раз он тревожно вглядывался в ее лицо. Но она по-дорожному была оживлена. С увлечением рассказывала мужу о виденном за день. По холмам Франции все еще тянулись виноградники, все так же синело небо, каким оно бывает осенью в родной Италии. Над полями носились стайки скворцов. Своей хлопотливостью они веселили Аннушку. Беря Андрейку за руку, она успокаивала его:
   - Ты видишь, я не скучаю...
   Андрейка молчал. И эту молчаливость она принимала за наступившее охлаждение.
   - Ты уже не любишь свою женку? - тормошила она его, пытливо заглядывая в глаза.
   - Ах, не то! - вздыхал он. - Я думаю о другом...
   - О чем же? Ты все еще боишься за меня?
   Губы Андрейки кривились в горькой усмешке. Ему хотелось рассказать ей всю правду, которой она еще не знает. Демидов пока сдержан, он даже бывает ласков с женой своего раба.
   "Но что запоет он в России? Там он полный хозяин над нашей жизнью и смертью", - со страхом думал крепостной, и, видя на лице жены счастье, он решил: "Нет, не стоит омрачать его!"