— Но, Джон, если ты так хотел избавиться от нее, почему же просто не развелся? — допытывалась Даллас.
   — Деньги. Я хотел заполучить все, что у нее было. Клянусь Богом, я заслужил это за годы мучений с ней. Она была властной сукой. Все время старалась взять надо мной верх! — взорвался Джон, и впервые они услышали в его голосе горечь и ненависть. — В отличие от Камерона я не глушил тоску спиртным, а думал и рассчитывал. Вы понятия не имеете, как она была омерзительна. Жирела не по дням, а по часам. Кроме того, она страдала ипохондрией. Только и говорила что о своем здоровье. У нее действительно были шумы в сердце, но не настолько серьезные, чтобы придавать этому значение. Она пришла в полный восторг, когда ей об этом сказали. Это дало ей предлог стать еще неряшливее и грязнее. Она улеглась в постель и больше не вставала. Несчастные горничные носились вокруг нее, прыгали на задних лапках, выполняя все желания хозяйки. Я надеялся, что сердце у нее не выдержит такого обжорства. И клянусь, пытался убить ее тоннами шоколада, который приносил с собой каждый вечер, но на это ушло бы слишком много времени. Да, я бегал по бабам, а она ничего не знала, поскольку, как уже сказано, была слишком ленива, чтобы встать с постели, не говоря уже о том, чтобы выйти из комнаты. Поверьте, я не мог возвращаться к ней домой. При виде этой свиньи мне хотелось рыгать.
   — И поэтому мы должны тебя пожалеть? — осведомился Камерон.
   — Нет. Но, не находите, что границу мы пересекли давным-давно?
   — Мы никогда никого не убивали.
   — И что из этого? За все, что мы сотворили, дают самое меньшее двадцать, а то и тридцать лет тюрьмы.
   — Но это были экономические преступления, — слабо возразил Престон.
   — Это и станет твоим оправданием перед Службой внутренних доходов? — хмыкнул Джон. — Считаешь, что они просто пожурят тебя и шлепнут по рукам?
   — Но мы раньше не убивали.
   — А теперь убили! — отрезал Джон, раздраженный нытьем Престона, и, обратившись к Камерону, добавил:
   — Вот что я скажу тебе: это оказалось легко, настолько легко, что можно повторить еще раз. И хочешь моего совета? Мы могли бы подождать немного, с полгода или около того, а потом снова потолковать с Монком о твоем дельце.
   У Даллас даже челюсть от удивления отвалилась.
   — Ты совсем рехнулся?
   Камерон склонил голову набок и принялся разглядывать Джона. Он уже сам об этом подумывал.
   — Я был бы крайне рад, нанеси Монк визит моей женушке, Это стоит всего, что у меня имеется, до последнего пенни.
   — Все возможно, — вкрадчиво заверил Джон.
   — Если вы сейчас же не заткнетесь, я выхожу из игры, — пригрозил Престон.
   — Поздно! — отрезал Джон.
   — Но такой вещи, как идеальное убийство, просто не существует, — возразила Даллас.
   — А убийство Кэтрин? Что может быть идеальнее? — ухмыльнулся Джон. — Могу заметить только, что ты и об этом подумываешь, верно, Кам?
   — Да, — едва слышно пробормотал он. — Верно. Престону вдруг захотелось стереть самодовольное выражение с физиономии Джона.
   — Ты стал настоящим чудовищем! Если кто-то узнает о Кэтрин…
   — Расслабься, — снисходительно посоветовал Джон. — Мы чисты, как только что выпавший снег. И перестань тревожиться. Никто ничего не пронюхает.

Глава 7

   Оказалось, однако, что смеется тот, кто смеется последним. А последней, как выяснилось, была именно Кэтрин. Подлая сука велела своему поверенному Филиппу Бенчли огласить ее последнюю волю и завещание через шесть недель после похорон. Джон рвал и метал, но что он мог поделать? Даже мертвая, эта женщина пыталась управлять им.
   Кэтрин наняла Филиппа еще до свадьбы с Джоном. Он был партнером престижной фирмы «Бенчли, Терренс и Полсон» и знал, с какой стороны хлеб маслом намазан. Старый пердун расстилался перед Кэтрин, выполняя любой ее каприз. Насколько знал Джон, она изменяла свое завещание не меньше трех раз только за годы их брака. Полгода назад пришлось залезть в ее бумаги, дабы убедиться, что он — главный наследник. После этого Джон счел за лучшее отслеживать все телефонные звонки и посетителей, чтобы у нее не было возможности снова потолковать со своим жополизом-поверепным.
   Со дня се смерти у Джона накопилась гора счетов, почти все просроченные, да и Монк стоял над душой, требуя денег. Чтобы умаслить его, Джон поднял сумму премиальных до двадцати тысяч.
   Сидя в роскошном кабинете Бенчли, Джон тихо кипел от ярости. Какая наглость со стороны поверенного заставлять его ждать!
   Джон снова взглянул на часы. Три сорок пять. Он собирался встретиться с друзьями «У Дули», чтобы отпраздновать! Они скорее всего именно сейчас выходят с работы.
   Дверь за его спиной открылась. Джон не потрудился оглянуться. И уж конечно, не заговорит первым, каким бы ребяческим ни показалось его поведение.
   — Добрый день.
   Голос Бенчли был не просто холодным. Почти ледяным.
   — Вы заставили меня ждать сорок минут! — рявкнул Джон. — Так что давайте покончим с этим делом и разойдемся!
   Бенчли даже не извинился. Сел за письменный стол и выложил толстую папку. Джон с ненавистью подумал, что этот коротышка со своими кудрявыми, стоящими дыбом седыми волосами походит на гнома.
   Поверенный открыл папку. Дверь снова распахнулась, и двое молодых людей, которых Джон посчитал младшими партнерами, поспешили встать за спиной Бенчли. Не успел Джон спросить, что это означает, как Бенчли сухо обронил единственное слово:
   — Свидетели.
   Едва он сломал печать и стал читать, Джон немного расслабился. Но четверть часа спустя снова рвал и метал.
   — Когда было изменено завещание? — осведомился он, нечеловеческим усилием вынуждая себя не кричать.
   — Четыре месяца назад, — пояснил Бенчли.
   — Почему меня не уведомили?
   — Если помните, сэр, я поверенный Кэтрин. У меня не было причин сообщать вам о распоряжениях вашей супруги. Вы подписали брачный контракт, следовательно, не имеете никаких прав на ее трастовый фонд. По распоряжению Кэтрин я сделал для вас копию завещания, — спокойно ответил поверенный.
   — Я его опротестую! Не думайте, что я этого не сделаю! Она воображает, что сможет оставить мне сотню баксов, а остальное пожертвовать чертову птичьему питомнику, и я все это проглочу? — Это не совсем так, — поправил Бенчли. — Четыреста тысяч она оставила семье Ренаров с условием поделить их поровну между ее дядей, Джейком Ренаром и тремя кузенами: Реми, Джоном Полем и Мишель.
   — Не верю! — взорвался Джон. — Кэтрин ненавидела этих людей! Считала их белой швалью.
   — Должно быть, ее мнение изменилось, — возразил Бенчли, постукивая пальцами по бумагам. — Все здесь, в этом завещании. Каждый из ее родственников получит по сто тысяч долларов. Есть еще одно дополнение. Насколько я понял, Кэтрин очень любила свою домоправительницу, не так ли?
   — Еще бы не любить! Эта женщина перед ней пресмыкалась и не скрывала своей ненависти ко мне. Кэтрин очень это забавляло.
   — Вероятно, — кивнул Бенчли. — Но, так или иначе, она оставила Розе Вннчетти сто пятьдесят тысяч долларов.
   Последнее известие окончательно взбесило Джона. Жаль, что он не приказал Монку прикончить и эту бабу! Мерзкая стервозная святоша с глазками стервятника! С каким злорадством он ее уволил! А теперь и она урвала кусок от его капитала.
   — Каждый цент принадлежит мне! — сорвался он наконец. — Я опротестую завещание и выиграю, ты, надутая задница!
   На Бенчли его истерика, казалось, нисколько не повлияла.
   — Делайте что хотите. Однако… Кэтрин предвидела, что вы пойдете наперекор ее желаниям, поэтому и дала мне запечатанный конверт для передачи вам. Не имею ни малейшего представления о содержании письма, но Кэтрин заверила меня, что, прочитав его, вы откажетесь от намерения обратиться в суд.
   Джон расписался в получении конверта, вырвал его у Бенчли и, едва не брызгая ядом, прошипел:
   — Не понимаю, почему моя жена так со мной поступила!
   — Возможно, в письме все объясняется.
   — Дайте мне копию чертова завещания, — пробормотал он. — И клянусь, что бы там ни было в этом письме, я не собираюсь сдаваться!
   Он вылетел из кабинета, хлопнув дверью. Голова разрывалась от гнева и боли. И тут он, как назло, вспомнил о счетах и Монке. Что, черт побери, ему теперь делать?!
   — Проклятая сука! — буркнул он, садясь в машину.
   В гараже было темно. Джон включил верхний свет и разорвал конверт. Там лежало шесть страничек, но письмо уместилось на первой. Джон перелистал бумаги, чтобы сразу понять, какие сюрпризы она для него приберегла.
   Не веря своим глазам, он вернулся к первой страничке и наспех пробежал ее глазами.
   — Господи, Господи, — повторял он снова и снова.

Глава 8

   Джон был вне себя. Он нарушил все мыслимые правила движения, когда летел по Сент-Чарлз, виляя из стороны в сторону, как пьяный, со скоростью семьдесят миль в час.
   В кулаке было сжато гнусное письмо Кэтрин. Он неосознанно бил костяшками пальцев в обтянутую кожей приборную доску, жалея, что это не ее физиономия. Сука! Коварная, подлая стерва.
   Что она с ним сделала?! Уму непостижимо! Все это чистый блеф! Даже мертвая она старается прижать его, дать понять, кто тут главный! Она не могла вскрыть пароли и обойти защиту, встроенную в его компьютер! Мозгов не хватило бы!
   Подъезжая к дому, он почти убедил себя, что все это ложная тревога.
   Не рассчитав расстояния, он слишком сильно нажал на тормоз и врезался в гаражную дверь. Выругался, выскочил из машины, подбежал к боковой двери и только тогда понял, что не выключил двигатель.
   Джон снова выругался.
   — Спокойнее! — приказал он себе. — Спокойнее.
   Сука пытается довести его, лишить равновесия. Вот и все. Но он должен быть уверен.
   Джон пробежал через пустой дом, свалив на бегу стул в столовой.
   Ворвавшись в библиотеку, он захлопнул дверь, метнулся к компьютеру, нажал на кнопку и уселся в мягкое кресло.
   — Давай, давай, давай, — бормотал он, барабаня пальцами по столешнице, в ожидании, пока компьютер загрузится. Как только появилась заставка, он вошел в редактор и напечатал пароль.
   Просматривая документы, он, как велела Кэтрин, считал строки, и вот на строке шестнадцатой, прямо посреди очередного договора о сделке, было вставлено три слова: «Не соверши прелюбодеяния». — Жирная сука! — взвыл Джон, как раненое животное, и обессилено обмяк на кресле.
   Зазвонил его сотовый, но он не притронулся к телефону. Наверняка кто-то из приятелей пытается узнать, что его задерживает. Или Монк хочет спросить, где и когда можно будет забрать денежки.
   Что, во имя Господа, он скажет Монку?!
   Джон устало потер виски. Даллас! Пусть Даллас уймет Монка! Что ни говори, а тот не смеет икнуть без разрешения Даллас и, уж конечно, согласится подождать, если она прикажет.
   Но что скажет Джон остальным? Никакая ложь не избавит его от этого кошмара, и чем дольше он ждет, тем хуже. Он просто обязан сказать им, и как можно скорее, пока не поздно.
   Джону отчаянно хотелось выпить. Он подошел к стойке бара, увидел пустое серебряное ведерко для льда и со злостью сбил его на пол. Будь жива Кэтрин, она позаботилась бы, чтобы ведерко было набито льдом, независимо от времени дня или ночи. Такая глупая незначительная деталь, но какой важной она вдруг показалась! Кэтрин вела дом, не вставая с постели, точно так, как пыталась довести его до точки своим нытьем и требованиями.
   Он налил полный стакан виски, отнес к письменному столу и, прислонившись к стене, проглотил спиртное в надежде, что оно успокоит его нервы перед ожидающим испытанием.
   Телефон снова зазвонил, но на этот раз Джон ответил. Это оказался Престон.
   — Где ты? Мы хотим отпраздновать твою удачу. Тащи сюда свою задницу.
   Вдали звучали музыка и смех.
   Джон набрал воздуха в грудь. Сердце, казалось, вот-вот взорвется.
   — Какая там удача!
   — Что?!
   — У нас проблема.
   — Джон, я почти тебя не слышу. Говоришь, что еще не получил денег?
   — А остальные тоже с тобой?
   — Да, — уже осторожнее ответил Престон. — Мы даже заказали тебе выпивку, и…
   — Послушай меня, — перебил Джон. — У нас серьезная проблема.
   — И какая же у нас проблема?
   — Это не телефонный разговор.
   — Ты где?
   — Дома.
   — Хочешь, чтобы мы приехали? Вопрос срочный?
   — Очень.
   — Что же…
   — Дело плохо! — заорал Джон. — Быстрее сюда!
   Не дожидаясь дальнейших расспросов, Джон повесил трубку, наполнил стакан и вернулся к столу. И долго сидел в сгущавшейся темноте, глядя на светившийся монитор.
   Камерон и Престон приехали в одной машине минут через пятнадцать. Даллас появилась следом за ними.
   Джон, к этому времени уже полупьяный, провел их в библиотеку, включил свет и показал на развернутое, лежавшее на столе письмо.
   — Прочтите и рыдайте, — пробурчал он, почти не соображая, что говорит.
   Камерон поднял листок бумаги, пробежал глазами и, швырнув письмо на стол, молча вцепился в горло Джона. Престон едва успел его оттащить.
   — Ты спятил?! — заорал Камерон, наливаясь краской. — Позволил своей жене получить доступ в наши файлы? Боже мой…
   — Умерь свой пыл, Камерон, — скомандовал Престон, все еще не выпуская его.
   — Прочти, а потом попробуй успокоиться сам! — крикнул Камерон. Даллас встала, потянулась за письмом и стала читать вслух.
   "Дорогой Джон!
   Долгие прощания утомительны, поэтому мое будет коротким и нежным.
   Это сердце, верно? Мое сердце? Прости за банальность, но сворила же я, что так и будет. Вернее, подозревала с самого начала. Я умерла от сердечного приступа? И ты, наконец поверил, что я была не таким уж ипохондриком?
   К этому времени ты, должно быть, еще не успел оправиться от удара, узнав, что я изменила завещание и оставила тебя ни с чем. Слишком хорошо я знаю тебя Джон: ты наверняка полон решимости опротестовать завещание, не так ли? Вероятно, под предлогом, что я была не в себе или тяжело больна и не соображала, что делаю. Надеюсь, что, прочитав это, ты предпочтешь забиться в какую-нибудь дыру и не высовывать носа. В одном я уверена: в суд ты не пойдешь.
   Ты также терзаешься мыслями о том, сколько успел растратить после моей смерти. Я недаром потребовала, чтобы завещание было прочитано не раньше, чем через шесть недель после моей кончины, поскольку знала, что ты пустишься в разгул и начнешь швыряться деньгами. Я хотела оставить тебя ни с чем. Теперь ты вынужден скрываться и от кредиторов.
   Почему я обошлась с тобой так жестоко? Возмездие, Джон. Ты в самом деле воображал, что я оставлю тебе хоть доллар, чтобы ты мог ублажать свою шлюху?! О да, я знаю о ней. И о других тоже.
   Ты злишься, дорогой? Но это еще не все. Главный сюрприз я приберегла напоследок. Я не оказалась такой уж «глупой коровой».
   Да-да, я слышала, как ты по телефону говорил обо мне гадости своей потаскухе. Сначала я была убита и раздавлена настолько, что плакала целую неделю. Потом решила отомстить. И стала шарить в твоем кабинете в поисках улик. Тогда я была поистине одержима желанием узнать, сколько моих денег ушло на твоих проституток. Как только ты уезжал на работу, я поднимала свой «жирный зад» с кровати, спускалась в библиотеку и включала компьютер. Времени на это ушло немало, но я все же сумела разгадать пароль и прочесть твои секретные файлы. О, Джон, мне в голову не приходило, насколько ты порочен, как преступна твоя натура, как растленны и безнравственны ты и твои друзья из «Соуин-клуб». Что скажут власти о ваших нелегальных операциях? Я скопировала каждый файл, и, на случай, если желаешь убедиться, что я не лгу, поспеши домой и открой файл с именем «Приобретения». Там, на строке шестнадцатой, я вставила несколько слов, только чтобы подтвердить правдивость моих утверждений.
   Ты встревожен? Перепуган? А вот я буквально исхожу злорадством. Представь, как я счастлива знать, что после моей смерти ты будешь гнить в тюрьме до конца дней своих. В тот день, когда ты это прочтешь, распечатки файлов попадут тому, кто знает, что с ними делать.
   Тебе не стоило предавать меня, Джон.
   Кэтрин".

Глава 9

   Мишель только что заполнила документы на одного из пациентов доктора Ландуски, но продолжала сидеть в своем крошечном кабинетике хирургического отделения больницы Сент-Клера, пытаясь собраться с силами и закончить диктовку истории болезни. Девять уже оформлены, осталось уще две. Большинство пациентов лечились у Ландуски. Она заменяла доктора последние две недели, пока тот путешествовал по Европе, но завтра он вернется, и Мишель получит заслуженный отпуск, первый за много-много лет.
   Однако она не двинется с места, пока не разберется с историями болезни. И почтой. Господи Боже, на столе стопка нераспечатанных писем, которые она перенесла из своего кабинета к Ландуски и поклялась, что не остановится, пока не разберет все.
   Мишель посмотрела на часы и устало вздохнула. Она на ногах с четверти пятого утра! Разрыв селезенки у разбившегося мотоциклиста поднял ее с постели на час раньше обычного. А теперь уже пять вечера!
   Она поставила локти на стопку историй болезни, которые только что продиктовала, подперла ладонями щеки и закрыла глаза.
   Полминуты спустя она уже крепко спала. Мишель еще во времена своей ординатуры усвоила, как бывает полезно подремать немного в перерывах между делами. И приучила себя засыпать мгновенно и в любом месте.
   — Доктор Майк?
   — Да? — Она подскочила от неожиданности.
   — Вам нужно немного кофеина, — заметила проходившая мимо сестра. — Принести вам чего-нибудь выпить? Вы, похоже, совсем измучены.
   — Меган, — рявкнула Мишель, не скрывая раздражения, — вы разбудили меня, чтобы сказать, какой усталой я выгляжу?
   Сестра, молодая смазливая женщина, только что окончившая училище, проработала в больнице не больше недели, но уже звала всех по имени. Она только что получила сообщение, что прошла испытательный срок, и теперь ее ничто не могло расстроить, даже яростные взгляды хирурга.
   — Не пойму, как это вы ухитряетесь засыпать. Минуту назад болтали по телефону — и бац, уже клюете носом и даже храпите.
   — Я не клюю носом и не храплю, — покачала головой Ми-Щель.
   — Я иду в кафетерий, — сообщила Меган. — Принести вам что-нибудь?
   — Нет, спасибо, я уже ухожу. Только просмотрю почту и домой.
   — Доктор Майк, — окликнула санитарка.
   — Что?
   — Вам письмо. Доставили в приемное отделение. По-моему, вам нужно за него расписаться. Похоже, что-то важное. Надеюсь, не повестка из суда.
   — Доктор Майк недостаточно долго пробыла здесь, чтобы попасть под суд, — вмешалась Меган.
   — Рассыльный сказал, что письмо из адвокатский конторы в Носом Орлеане и он не уйдет, пока не отдаст его лично вам под расписку. Что ему сказать?
   — Сейчас приду.
   Мишель сложила дописанные истории болезни в ящик для исходящих бумаг, оставила две незаконченные на стопке писем и отправилась в приемный покой. Рассыльного нигде не было видно. Секретарь, заметив ее, вручила большой конверт из оберточной бумаги.
   — Это для вас, доктор. Зная, как вы заняты, я сказала рассыльному, что имею право расписываться за вашу почту.
   — Спасибо, Илена.
   Она уже собралась было подняться в отделение, но не тут-то было.
   — Меня еще рано благодарить, доктор. Страшная авария на Сансет. Сюда везут целую машину детей. Будут через две минуты. Нам понадобится ваша помощь.
   Мишель захватила конверт в комнату отдыха, где намеревалась выпить диетической кока-колы. Потом вернулась на медсестринский пункт, уселась и открыла банку. Ей в самом деле нужен кофеин для подкрепления сил.
   Сделав глоток, она отставила банку и потянулась за конвертом, но тут прибыла первая машина «скорой», и один из санитаров позвал на помощь.
   — Больной истекает кровью! — крикнул он.
   Мишель пустилась бежать, забыв о письме.

Глава 10

   Ни один человек не может жить в полной изоляции, и Леон Бруно Джонс не был исключением. Граф, прозванный так сообщниками из-за того, что его клыки выросли значительно длиннее передних зубов, придавая ему сходство с вампиром, особенно когда он улыбался, в самом деле выглядел так, словно высасывал кровь из жертв, и если суммы, полученные вымогательством и занесенные в дубликат его счетных книг, были верны, одной кровью он не ограничивался.
   Друзей у Леона было хоть отбавляй, и все дружно ненавидели Тео Бьюкенена. Не будь Тео, Леон сумел бы обойти копов и представителей закона. Во всяком случае, ему не пришлось бы давать показания перед бостонским Большим жюри, показания, благодаря которым была разгромлена одна из самых мощных преступных организаций в стране.
   Тео вернулся в Бостон через несколько дней после операции. Хотя дело Леона было закрыто и с полдюжины самых влиятельных крестных отцов мафии оказались за решеткой, предстояли еще гора бумажной работы и составление сотен докладов. Его начальники в министерстве юстиции считали, что сейчас для него главное — не высовываться. Тео и раньше угрожали убить, и хотя он никогда не относился легкомысленно к подобного рода вещам, все же на его распорядок дня это никак не влияло, поэтому следующие две недели он засиживался в кабинете допоздна.
   Наконец, когда все было оформлено и его сотрудники написали последние отчеты, Тео запер дверь и отправился домой. Он был вымотан физически и морально — сказывался постоянный стресс — и теперь, после всего сказанного и сделанного, невольно задавался вопросом: так ли уж важны все его усилия? Но сейчас он слишком устал, чтобы соображать связно. Следует хорошенько выспаться, и тогда он, возможно, увидит вещи в ином свете, а заодно и решит, каким путем идти дальше. Заняться новым расследованием, как предлагают в министерстве юстиции, или вернуться к частной практике и проводить дни в совещаниях и переговорах. Так или иначе, он по-прежнему станет вертеться в беличьем колесе. Неужели его семья права и он пытается укрыться от жизни, трудясь двадцать четыре часа в сутки?
   Чиновники министерства советовали ему ненадолго исчезнуть, по крайней мере пока родственнички Леона не утихомирятся немного. Сейчас это предложение казалось Тео заманчивым. В воображении возникло видение лески, опущенной в безмятежные воды рукава Луизианы.
   Перед отъездом из Нового Орлеана он пообещал вернуться и все-таки произнести речь. Пожалуй, сейчас самое подходящее время. Ну а потом можно совершить небольшое путешествие и проверить, действительно ли рыбалка в Боуэне настолько хороша, как хвастался Джейк Ренар. Да, немного времени, чтобы остыть от работы, — именно то, что ему нужно. Была и еще одна причина, по которой ему не терпелось вернуться в Луизиану, правда, не имевшая никакого отношения к рыбной ловле.
   Через три с половиной недели после операции Тео стоял на возвышении бального зала отеля «Ройял Орлеане», пережидая, пока стихнет буря аплодисментов и он наконец начнет запоздалую речь, обращенную к сотрудникам полиции, которые снова съехались со всего штата послушать, что он им скажет. И тут совершенно неожиданно он представил себе ее. Она появилась внезапно, спутав его мысли, улыбаясь своей чудесной, солнечной улыбкой. Кстати, у нее еще и фантастическая фигура. Настоящая статуэтка, это уж точно. Он вспомнил, как, лежа на больничной койке, не мог отвести от нее глаз. Впрочем, любой нормальный мужчина на его месте реагировал бы точно так же. Пусть он был болен, но чувств не лишился.
   Тео пытался воспроизвести в памяти их разговор, когда вдруг осознал, что аплодисментов больше не слышно. Мало того, сидящие в зале выжидающе уставились на него, и Тео впервые в жизни растерялся, не в силах воспроизвести ни одного слова из заранее заготовленной речи. Да что там слова, он даже тему забыл!
   Oнl опустил глаза на трибуну, где лежал конспект, прочел заглавие и короткие тезисы доклада и решил импровизировать, а там будь что будет. Но публике понравилась краткость изложения. Измученные тяжелой неблагодарной работой, люди получили в свое распоряжение свободный вечер, чтобы выпить, поесть и повеселиться, и чем скорее он закончит тянуть резину и засыпать их банальностями об опасностях их профессии, где каждый день приходится рисковать жизнью, тем больше их обрадует.
   Полуторачасовая речь сократилась до десяти минутной, и Тео рассмеялся, увидев, с каким энтузиазмом ее приняли. И даже, дружно поднявшись с мест, удостоили его овацией.
   Позже, возвращаясь в отель и размышляя над своим странным поведением, он решил, что вел себя как мальчишка, только что обнаруживший существование секса. И чувствовал себя так, словно поменялся местами с Закери. В последнее время Зак не мог связно произнести двух предложений без трех ключевых слов: «девушка», «распален» и «секс».
   Тео не понимал, что на него нашло. Ничего, как только он засядет с удочкой, все дурные мысли вылетят из головы! Он любил рыбалку и полностью расслаблялся, только садясь в свою лодку «Мэри Бет». Ничуть не хуже секса!
   Во вторник утром, перед поездкой в Боуэн, Тео позавтракал с двумя капитанами новоорлеанской полиции, а потом завернул к доктору Куперу. Тот долго журил Тео за то, что не явился на осмотр вовремя, и, только закончив лекцию о том, как дорого его время, проверил послеоперационный рубец.
   — Все прекрасно зажило, — объявил он. — Но что, если бы начались осложнения? Тогда вам бы несдобровать! Вам не следовало лететь в Бостон сразу же после операции! Какая неосторожность! — Купер уселся на табурет около смотрового стола и, покачивая головой, продолжал: