Уолли несколько минут изучал текст свидетельства, чтоб получше запомнить, отметив, в который раз, лживость Элис. Она выбрала безликую затертую фамилию Смит по очевидным причинам; она назвала имя Дэниел, возможно, потому, что так звали священника, Гарри – имя ее брошенного мужа. Дата – четвертое июля – национальный праздник, День Независимости, скорее всего, говорила о присущей ей злой иронии. Тосон, штат Мэриленд, – этот город Элис указала как место своего рождения в брачном свидетельстве. Должно быть, этот городок по каким-то причинам застрял в ее памяти. Второе имя Кристин – Мари, без сомнения, взято у сестры Сэмми Фьоренцо.
   Уолли вспомнил, что Бастер Фьоренцо не мог назвать имени девочки и думал, что ее зовут Хани. Может быть, сам факт крещения девочки подал Элис мысль назвать ребенка Кристин. Кто знает…
   В любом случае, все это реальность. Каждое слово.
   Но даты были крайне важны.
   – Святой отец, – спросил Уолли, – простите за назойливость, не можете ли вы припомнить этого ребенка, Кристин?
   Священник нахмурился.
   – Собственно говоря, – сказал он, поразмыслив, – могу. Прелестная девочка. Блондинка, голубые глаза. Мать тоже была поразительно красива, и я все время мысленно сравнивал их во время церемонии. Очень большое сходство.
   – Позвольте спросить еще вот о чем, отец. – Миссис Смит сказала, что дочь родилась четвертого июля 1948 года. Значит, во время крещения ей было чуть больше двух месяцев.
   – Крестить ребенка можно в любом возрасте.
   – Я имею в виду другое, – улыбнулся Уолли, – может, ребенок выглядел не на два месяца?
   Отец Дэниел беспомощно поднял руки:
   – Я стольких крестил…
   – Вы не считаете, – настаивал Уолли, – что дата указана ошибочно, и девочка была старше двух месяцев? Скажем, три, четыре или пять?
   Внезапно священник встрепенулся, словно вспомнив что-то.
   – Нет, – решительно заявил он. – Я припоминаю. Совсем маленькая и весила немного, кроме того, глаза… не сфокусированы, как у детей постарше, и довольно бессмысленны. Нет, ей было не больше двух месяцев.
   Уолли кивнул, в его мозгу шла неторопливая работа мысли.
   – А как насчет отца ребенка? – спросил он.
   – Насколько я понял, он скончался, – заявил отец Дэниел. – Конечно, не могу поручиться за правдивость этого утверждения. Мы, священники, многое видим…
   – Ясно. Значит именно мистер Фьоренцо хотел, чтобы ребенка миссис Смит окрестили в присутствии его семьи и родственников – в качестве крестных родителей.
   – Совершенно верно.
   Уолли полез в нагрудный карман и вынул снимок Элтеи и Крис, стоявших на берегу залива Чезапик.
   – Именно эту женщину вы видели в тот день на церемонии? Священник пригляделся.
   – Да, думаю, она. Немного старше. А девочка – это Кристин, успела так вырасти?
   – Вы уверены?
   – Скорее всего. Блондинка, очень хорошенькая… по-прежнему напоминает мать… Скорее всего, она.
   Священник снова взглянул на снимок. Казалось, на его лице беспокойство смешалось с выражением искреннего любопытства. Когда он вернул фото, в глазах сияли вековая мудрость и бесконечная усталость.
   – Что-нибудь еще, мистер Дугас?
   – Нет, отец, – покачал головой Уолли, кладя фото в карман. Вы очень помогли. Спасибо.
   Уолли вышел из церкви, облегченно вздыхая, благодаря судьбу, приведшую его на похороны Анны-Марии Паоли, и мысленно ругая себя за то, что не догадался расспросить священника дальше.
   «Все хорошо, что хорошо кончается», – решил он. Хотя дата рождения Кристин, без сомнения, фальшива, память у священника достаточно ясная – восьмого сентября 1948 года девочке не могло быть больше трех месяцев. Значит, она действительно появилась на свет в июне или июле.
   Оставался один вопрос. Уолли вновь осыпал себя проклятьями – пора бы уже знать ответ. Но чтобы его найти, необходимо еще раз посетить городок Ричлхэнд в штате Нью-Йорк.

Глава XXVII

   Следующие сорок восемь часов прошли словно во сне. Энни подчинялась строгим приказам Марии Эрнандес, ела сваренный ею суп с поразительным аппетитом. Девушка читала, смотрела телевизор, слушала записанные на ленте автоответчика сообщения, ответила на несколько звонков, никому не выдавая свою тайну.
   Лаборатория подтвердила диагноз доктора Вайруэта, и Энни была на вершине счастья. И если сначала Энни обуревали сомнения относительно того, стоит ли сейчас рожать, очень скоро ее охватил ужас: что если доктор ошибся?!
   Она хотела кричать от радости во весь голос, так, чтоб слышали все.
   «Ребенок, – повторяла она снова и снова, боясь отнять руки от живота. – Малыш Эрика…»
   Энни думала о Тине Меррил и ее очаровательной маленькой Натали, нежном воркованье девочки, упоительном запахе, крошечных ручках и ножках. Неужели странные чувства, испытанные в доме Тины, были знаком того, что собственное тело пыталось сказать ей о беременности?
   Мир так ошеломителен, и ситуации непредсказуемы. Из самой сердцевины скорби по безвременно ушедшему Нику вырос ослепительный цветок радости. Из пепла страшного разрушения словно Феникс возникла несравненная красота. Как можно ненавидеть мир за жестокость, когда он был способен одарить такими щедрыми подарками!
   В ней зрела новая жизнь.
   Дитя их с Эриком любви.
   Энни хотелось смеяться от счастья, так, чтобы слышали все, она была бы в непрерывном состоянии безумного, безудержного восторга, если бы слабость не ввергала ее в состояние тихого блаженства.
   Какие проблемы, связанные с карьерой, могли сейчас волновать ее? Неужели любопытные, назойливые глаза репортеров сумеют расстроить, обозлить ее, а слухи и сплетни причинить вред? Энни предстояло стать матерью!
   Пока миссис Эрнандес хлопотала над Энни, звонила доктору, прося совета, хотя все сама прекрасно знала, Энни втайне размышляла об Эрике.
   В первый день она не могла даже подумать над тем, как сообщить Эрику новость, благодарная ему уже за одно только, что именно он сделал ее женщиной в истинном смысле слова… тем, что хотел ее, овладел, и теперь его семя прорастало в Энни.
   Когда, наконец, ее возбуждение улеглось и верх взял здравый смысл, Энни тут же решила, что не стоит сообщать новость Эрику прямо сейчас. Он вернется из Европы в воскресенье – ждать совсем недолго. Только на какое-то мгновение Энни задалась вопросом, – какова будет реакция Эрика. Но тут же поняла, что нет смысла волноваться. Ребенок принадлежит только ей, ей одной. Она не боялась вынести все в одиночку и готова встретить любые трудности.
   Конечно, она никогда не подумала бы сообщить Эрику обо всем и хоть чем-то намекнуть, будто он тоже должен нести ответственность. Эрик ничего не должен ей. Энни уважала его независимость, считала, что он свободен выбрать собственное будущее, и знала – Эрик и к ней относится так же. Его ребенок не должен быть нежеланным бременем, ярлыком с ценой, прикрепленным к их роману.
   Нет! Эрик и так подарил ей целый мир, осуществив казавшиеся несбыточными мечты и надежды. Жизнь, прораставшая в ней, была плодом прекрасных незабываемых встреч с ним и почти мистическим символом близости, связывавшей их все эти месяцы.
   И Энни думала сейчас об этой близости, медленных, томительных ласках губ, рук, глаз, нежном шепоте и тайной силе ее любви, любви такой сильной, что она могла расти и расцветать, не нуждаясь в декларациях и громких заверениях, не требуя ответной любви, довольствуясь собой.
   Что она могла испытывать к Эрику кроме этой любви и вечной благодарности? Но Энни неожиданно осознала, что обманет Эрика, если не разделит с ним свой секрет сейчас, сразу – ведь лучшей новости никто не мог ему сообщить. А что если Энни нанесет ему смертельную обиду тем, что не решится признаться в своем счастье? Эрик чувствительный человек, и ему тяжело будет думать, что Энни не желает признать его участия в чуде, снизошедшем на нее.
   Более того, Эрик мог пожелать разделить с ней ответственность за крохотный росточек, расцветавший в ней. Он будет убит, если представит, что Энни уже решила в одиночку завладеть тем, что они создали вместе.
   В конце концов, кто может предсказать будущее? А вдруг свободный, без принуждения выбор Эрика окажется сюрпризом для Энни?
   Энни впервые в жизни поняла, что страстный блеск глаз, так часто глядевших на нее за эти последние несколько месяцев, мог бы стать явным доказательством того, что Эрик был привязан к ней больше, чем она представляла себе.
   Разве Эрик не клялся с самого начала их отношений, что она не похожа на других женщин, которых он знал? Что она приносит радость, что с ней он чувствует себя человеком, что такого он давно уже не испытывал…
   Может, в этом ее шанс, надежда на то, что, услышав новость, Эрик попросит разделить с ним жизнь? И это станет ответом на ее вопрос… Сама мысль лишала рассудка, слепила. Энни не осмеливалась задерживаться на ней, боясь, что сердце, и так переполненное радостью, вот-вот взорвется.
   Она решила не позволять ни надежде, ни страху затмить ее счастье. Поскольку она решила освободить Эрика от всякой ответственности, которую он, может быть, не был готов принять на себя, чего же ей бояться? Ее сюрприз станет предложением подарка, радостью, которую Эрик, если пожелает, разделит с ней. Ведь дар небес не может быть ослепительно-прекрасным?
   Энни выждала, пока пройдут несколько дней, оставшиеся до приезда Эрика, сгорая от желания поскорее рассказать ему все.
   В пятницу ее осенила блестящая идея. Она приедет в Малибу и встретит его на пороге, когда он явится домой в субботу утром. Сколько раз в прошлом он умолял ее пожить в его доме, дождаться его приезда со съемок, делить с ним вечера и ночи… Ну что ж, на этот раз Энни исполнит его желание. Но ее сюрприз окажется в миллион раз прекраснее, чем представляет Эрик. Десятки раз повторяла она слова, которые скажет ему. Сначала нужно успокоить Эрика, убедить его, что между ними ничто не изменилось, что ее чувства к нему остались прежними. Только потом она объяснит, что произошло и какое ослепительное счастье он подарил ей.
   Может быть, может быть, они будут любить друг друга… до того, как Энни осмелится рассказать ему правду… или потом, когда Эрик поймет, как много значат его тело и его ласки сейчас…
   Почти пьяная от печали и радости, певших в душе, Энни нетерпеливо ждала самого главного дня в своей жизни.

Глава XXVIII

   Процесс был долгим, полным взлетов и падений. Но для Кристин в нем не было ничего особенного.
   Сначала молодой человек в беспомощном отчаянии заплатил столько, сколько требовали шантажисты, – потребность в Кристин была сильнее угрызений совести и страха. И когда она просила еще и еще денег – обычно по нескольку сотен долларов – якобы для того, чтобы помешать Тони послать его родителям единственный оставшийся у него набор фотографий – клиент всегда соглашался.
   – Меня он шантажирует больше, чем тебя, – говорила она. – Пытается управлять мной, уничтожить мою репутацию. Если я не сумею остановить Тони – по крайней мере, пока не смогу отыскать защиту от него, нас обоих ждут большие неприятности.
   Кристин обсуждала с ним, как лучше пригрозить Тони, как навеки избавиться от него, как нанять профессионалов, чтобы те устранили сутенера… И все это стоило денег.
   За год она ухитрилась вытянуть из жертвы двадцать тысяч долларов и считала, что, учитывая обстоятельства, это совсем неплохо. Потом он исчез.
   Кристин пыталась звонить ему в офис, но ответа не было. Дома его тоже не оказалось.
   Поэтому она выжидала и приказала Тони делать то же самое.
   Прошло девять месяцев. Срок, за который женщина вынашивает ребенка. Он вернулся с деньгами в кармане и фантазиями, доведенными до точки кипения. Кристин, удовлетворенная собственным терпением, спокойно начала укреплять паутину, которую успела свить вокруг жертвы.
   Через несколько месяцев он исчез из вида, но на этот раз вернулся гораздо быстрее. Всего через восемь недель. Конечно, Кристин знала, что он влюблен в нее! В глазах горела страсть, не утихавшая даже тогда, когда он, одетый в ее белье, мастурбировал перед Кристин и заставлял ее делать то же самое. Хотя мыслями клиент, казалось, был далеко от нее, затерянный в пустыне своих грез; взгляд, устремленный на нее, сказал девушке, какое место она заняла в его душе.
   Его финансовые дела, как знала Кристин, пошатнулись, состояние таяло. Он не купил дома, как ожидал отец, все облигации были проданы. Кристин подозревала, что во время долгих отлучек он из кожи лез, лишь бы раздобыть еще денег.
   Следующим этапом было убедить его занять деньги у отца. Как только это будет сделано – ценой унижения, которое постарается сгладить Кристин, Тони получит по крайней мере в четыре раза больше прежней суммы. Конечно, клиенту придется придумать, как солгать. Карточные долги, например. Кристин предложит именно это.
   Сегодня он позвонил из незнакомого мотеля в Квинзе, где, по собственному признанию, отчаянно пытался достать денег. Она обещала, что поможет ему скрасить тяжелые дни.
   Услыхав тихий стук, он открыл дверь. Кристин безмолвно скользнула в комнату, повесила пальто и повернулась к нему. Клиент был в одной рубашке и брюках.
   – Ну как ты? – спросила она.
   – Прекрасно.
   Он казался спокойным, а в глазах было выражение покорности, присущее некоторым клиентам, воля которых была давно сломлена женщинами.
   – Выглядишь хорошо, – сказала она, кладя ему руки на бедра и приподнимаясь на цыпочки, чтобы рассмотреть его лицо в тусклом свете. Волосы девушки прохладными волнами спадали на плечи. Узкий корсаж платья льнул к груди. Короткая юбка обнажала стройные ноги почти до бедер. – Конечно, – улыбнулась она. – Ты выглядишь так, словно скучал по мне.
   Он уселся на кровать.
   – Я имею в виду, – сказала Кристин. – Ты выглядишь так, будто сильно возбужден, извини за выражение.
   Молодой человек, казалось, борется с собой.
   – Наверное, у тебя какие-нибудь нехорошие мысли в голове насчет меня, – прошептала она, все теснее прижимаясь к нему, медленно шевеля бедрами под облегающим платьем. – Что-то еще более гадкое, чем я думаю?
   И неожиданно, тряхнув головой, мужчина встал и пересек комнату. Схватив девушку за плечи, он тихо сказал ей на ухо:
   – Не так. Не сегодня. Я хочу, чтобы все было как в самом начале. Пожалуйста. Только сними с себя все. – Он начал целовать ее со страстной нежностью. Растерявшись, она позволила ему раздеть себя. Мужчина расстегнул лифчик, поцеловал в грудь, потом стянул с нее трусики.
   Когда Кристин осталась обнаженной, он обнял ее; словно во сне, гладил шелковистую кожу. Инстинктивно поддаваясь его желанию, Кристин коснулась крепкой шеи, волос, возвратила поцелуй – каждое движение было исполнено целомудрия, словно у стыдливой новобрачной.
   Она расстегнула его сорочку, взялась за пряжку ремня. Через секунду молния поползла вниз – мужчина стоял перед ней, затаив дыхание, в одной рубашке, сжимая ее плечи; напряженный, пульсирующий пенис, казалось, был готов к прыжку, словно затаившийся хищник.
   Кристин зажала этот твердый фаллос между ляжками, нежно поцеловала мужчину в губы, осторожно сняла сорочку. Потом повела к постели, легла сама, притянула его к себе. Они долго целовались. Затем он начал сосать розовые холмики грудей, тереться о живот губами и языком; большие руки стискивали тонкую талию.
   Она уже справилась с удивлением, вызванным его странным возвращением к нормальному поведению. Если это еще сильнее привяжет его к ней, пусть так и будет.
   Словно умирающий от жажды, он вошел в нее, глубоко, до конца, начал двигаться, медленно, уверенно, гладя ее мощными, упругими толчками. Руки блуждали в волосах, по щекам, яростно вцепляясь в ее бедра и ляжки, насаживая на неутомимый пенис, врезавшийся все глубже.
   Выражение лица было отрешенным, задумчивым, почти поэтичным, как в те минуты, когда он умолял ее высечь его. Но глаза глядели в глаза Кристин с почти трагическим доверием и страстью.
   Кристин ощутила первые нерешительные конвульсии его экстаза. Руки в последний раз запутались в волосах, прежде чем упасть на подушки возле ее головы. Он застонал, вжимая Кристин в матрац.
   «Он мой теперь, – думала она, несмотря на тревогу, будоражившую мозг. – Хочет быть моим мужем».
   Мысли оказались предательскими. Они слишком долго убаюкивали Кристин, а ведь она должна была насторожиться.
   Ее руки любовно сжимали его бедра, когда, захватив ее врасплох, он внезапным рывком схватил подушку и изо всех сил прижал ее к лицу Кристин – его еще напряженный пенис по-прежнему надежно связывал их.

Глава XXIX

   Душистый вечер опустился на холмы, принося с собой воздух, напоенный ароматами эвкалиптов и лимонных деревьев. Энни ехала по шоссе, ведущему в Малибу, теплый ветерок ласкал щеки, соленый аромат океана заполнял автомобиль.
   Ночь была безумной, насыщенной ее возбуждением. Энни взяла с собой небольшой саквояж, собираясь ожидать Эрика в постели, когда тот вернется. Девический трепет предвкушения сюрприза смешивался с пламенем, пылавшим в глубине души при мысли о новой жизни, зародившейся в ее лоне.
   Энни казалось, что только сейчас она оправилась после смерти Ника. Приближение будущего, такого ослепительного, прогоняло тоску, наполняя девушку новыми надеждами. Энни чувствовала себя такой цельной, как никогда раньше. Когда она впервые увидела Ника, холодного и безжизненного, память о Тине Меррил, ее честном, трудно добытом счастье все еще была свежа. Чудовищное предчувствие охватило ее, словно все решения, принятые в жизни, были осквернены неудачей и слабостью.
   Казалось, все усилия только уносили ее все дальше от безоблачной судьбы Тины, дома и очага, который она заслужила бы, если бы вела себя иначе.
   Далеко от всего этого… Но навстречу чему? Одиночество, ссылка, пустой коридор, простиравшийся перед ней, черный, непознаваемый, словно та глубокая пропасть, разверзшаяся в глубинах души с того момента, когда она стала актрисой.
   Неверно. Плохо. Чистейшая истина, одна во всей вселенной, воплощенная прекрасным ребенком Тины и безвременной, ужасной гибели Ника, словно звучала предупреждением, что бешеная погоня Энни за успехом была ошибкой, зряшной тратой жизни.
   Но сейчас у нее появилась новая цель.
   Теперь нечто большее, чем честолюбивые и безумные амбиции, подгоняло ее, вытесняя боль и страдания. Она ехала к любимому, самому красивому мужчине в мире, и в ней росла, созданная их любовью новая жизнь с собственной судьбой.
   Нет, нет, в эту секунду она стремилась не только к мужчине, к его дому. Казалось, настоящая Энни Хэвиленд, которую она искала так долго, манила из бесстрастной, расстилавшейся впереди ночи.
   В доме было темно, как и ожидала Энни. Она оставила машину у подъезда, прислушиваясь к мерному шелесту прибоя за деревьями.
   Но тут в одном из окон мелькнул огонек. Зная, что Эрика нет дома, Энни решила, что в стекле отразился свет фар проезжавшей по шоссе машины. Она открыла входную дверь своим ключом. В гостиной стоял полумрак, но на кухне горела лампа. «Должно быть, предосторожность, чтобы отпугнуть грабителей…» – решила Энни.
   На кухонном столе громоздились бутылки. Энни остановилась как вкопанная. Дом почему-то не казался пустым.
   Энни встревожилась – уж не воры ли, но тут же подумала, что это Эрик, наверное, пустил друзей пожить на время своего отсутствия.
   Почему нет? В конце концов, это его дом. Кроме того, Энни вообще мало что знала об Эрике – многие стороны его жизни оставались для девушки непознанной территорией. Возможно, врываясь таким образом, она поступает крайне бестактно.
   Энни выругала себя за то, что не догадалась постучать или позвонить. Нужно, по крайней мере, дать знать о себе и убедиться, что все в порядке.
   Она нерешительно двинулась по коридору. Дверь в спальню Эрика была чуть приоткрыта. Луч света падал на пол. Из комнаты доносились тихие голоса. Да, в спальне кто-то был.
   Она сделала еще несколько нерешительных шагов, не желая никого беспокоить, но после минутного раздумья все же осторожно постучала в стенку.
   – Извините… здесь есть кто-нибудь?
   Она подняла глаза. В просвет приоткрытой двери была видна огромная кровать. Энни увидела на постели три обнаженные фигуры. Одна из них поднялась при звуке голоса Энни.
   Дверь распахнулась шире. На пороге стояла голая девушка. Позади нее на кровати Энни увидела Эрика. Около него лежал молодой человек, тоже обнаженный.
   Девушка выглядела одновременно раздраженной и сконфуженной.
   Но Энни видела только Эрика. В глазах его было странное, незнакомое ей выражение… такое отчужденное, непонятное, словно у обитателя луны. Это было лицо Эрика, но в его оболочке жил другой человек.
   И в какую-то долю секунды оно изменилось, преобразившись, словно маска. Энни заметила в знакомых глазах беспокойство, сожаление, гнев и неожиданное сочувствие. Но тут же все потускнело, погасло, сменилось блеклым равнодушием, пустотой, причиной которой, возможно, были наркотики, а может нечто гораздо более сложное, чем лекарства.
   – Простите, – пробормотала Энни, ни к кому не обращаясь, и, поглядев на голую девушку, добавила:
   – Я не хотела… простите.
   Никто не сказал ни слова. Энни повернулась и вышла.

Глава XXX

   Кристин задыхалась от удушья и боли. Нос зажат подушкой. Рот сведен в болезненной гримасе, зубы впились в губы. Язык отвратительно пересох. Она пыталась вдохнуть хоть немного воздуха, но поняла, что не сможет. Кристин никогда не принимала всерьез леденящие душу рассказы о женщинах, которых любовники душили подушками, но теперь поняла: сильные мужские руки, прижимавшие ее к кровати, не отпустят, не дадут вздохнуть.
   Твердый пенис, все еще погруженный в нее, конвульсивно содрогнулся, когда девушка попыталась вырваться. Она ощутила ладонями мускулистые плечи и поняла, что ее руки недостаточно длинны, чтобы дотянуться до его лица. Кристин лихорадочно билась, пытаясь повернуть голову влево или вправо. Но он сжимал ее подушкой, словно тисками.
   Кристин расцарапала ногтями его грудь и плечи. Вспомнив анатомию, она нашла соски и с силой скрутила их. Он резко дернулся – видимо, она все-таки сумела причинить ему боль, хотя ничего не слышала, кроме собственных стонов, отдававшихся в ушах.
   Кристин знала, что сил осталось всего на несколько секунд. Она попыталась поднять колени, чтобы лягнуть его, но, пригвожденная неумолимым фаллосом, не смогла сделать этого. Ноги беспомощно болтались в воздухе.
   Кристин слабела с каждым мгновением и отключилась бы, не приди ей на помощь спасительная мысль.
   Просунув тонкую руку между своей ногой и мускулистым мужским бедром, она отыскала вздрагивающую мошонку и из последних сил сжала, впиваясь ногтями. Ноги, удерживавшие ее, ослабли. Она услышала громкий крик, подушка отлетела в сторону. Мужчина мешком рухнул на Кристин. Красное облако, застилавшее глаза, ушло, в ушах стоял бешеный звон. Девушка жадно втягивала воздух.
   Несколько секунд она не могла двинуться. Но отчаянная решимость заставила ее выбраться из-под него. Тяжело дыша и извиваясь, она откатилась на край кровати. Кристин знала, что через несколько секунд он придет в себя, и все начнется снова.
   Отбросив подушку, девушка поглядела на мужчину. Он лежал неподвижно, держа руки между бедер, глаза закатились, голова откинута назад. Кристин быстро, все еще задыхаясь, приподнялась на колени, сжала пальцы в кулак, подняла его и с силой ударила мужчину по гортани. Дыхание его на миг пресеклось, потом воздух со свистом вырвался из легких. Теперь Кристин знала, что успеет уйти. Мысли все лихорадочнее метались в мозгу. Она должна была знать, почему. Почему сегодня и почему здесь. Необходимо понять, прежде чем она убьет его или позволит жить. Возможно, покончив с ним, она сделает серьезную ошибку.
   Обнаженная Кристин встала с колен и взглянула на него. Мужчина тяжело дышал, бессознательно шаря руками по простыне. Не сводя с него глаз, она метнулась к шкафу и нашла пиджак. Кристин не удивилась, отыскав маленький револьвер во внутреннем кармане, но продолжала шарить в пиджаке. Никаких бумаг. Подняв смятые брюки, она обнаружила бумажник. Между банкнотами записка. «Простите меня. Я всех вас люблю». Подписи не было.
   Кристин напряженно думала. Ясно, что он собирался убить ее и покончить с собой. Неужели хотел застрелиться здесь, чтобы его нашли рядом с трупом проститутки?
   Вряд ли. Даже в смерти его представления о порядочности требовали соблюдения правил приличия. Мужчина оставил бы ее тело здесь, перед тем, как покончить счеты с жизнью в другом месте… А может, избавившись от Кристин, он решил бы попытаться начать жизнь сначала?
   Кристин обернулась к кровати. Глаза мужчины были открыты. Он прерывисто дышал.
   Взяв револьвер за дуло, она наклонилась над мужчиной и с размаху ударила его чуть повыше виска. Тот сразу обмяк, глаза вновь закатились, но он все еще дышал, хоть и слабо.
   Не одеваясь, Кристин села рядом, нащупала пульс, соображая, что делать. Наконец решение было принято. Она поступит, как хотел этот человек.
   Вложив револьвер в вялую руку, Кристин поднесла его к тому месту, куда только что ударила, и, накрыв его голову подушкой, осторожно нажала курок.