– Звучит соблазнительно, миссис Лав, – откликнулся Гарри.
   Так оно и было. Сейчас у семьи нет дома. Работа у Дайанны крайне тяжелая. И никакой родии в Мемфисе.
   – Их сейчас нельзя трогать, – заметила Реджи. – Рикки должен находиться в больнице.
   – Мы уже вели переговоры с детской психиатрической больницей в Портленде, которая готова немедленно принять его, – сообщил Льюис. – Она частная, не благотворительная, как больница Святого Петра, одна из лучших в стране. Они примут его в любое время. Разумеется, мы заплатим. После того как он поправится, мы переселим семью в другой город.
   – Как много понадобится времени, чтобы задействовать эту программу для всей семьи? – спросил Гарри.
   – Меньше недели, – ответил Льюис. – Директор Войлз объявил это дело сверхсрочным. Бумажная волокита займет несколько дней, ведь нужно новое водительское удостоверение, новые карточки соцобеспечения, свидетельства о рождении, кредитные карточки и все прочее. Семья должна принять решение, и матери следует определить, куда они хотят поехать. А остальное все за нами.
   – Что вы думаете, миссис Лав? Пойдет на это миссис Свей?
   – Я с ней поговорю, Ваша Честь. Ей сейчас очень трудно. Один ребенок в коме, второй – в тюрьме. К тому же она все потеряла при пожаре вчера ночью. Мысль сбежать куда глаза глядят среди ночи вряд ли покажется ей слишком привлекательной, по крайней мере на данный момент.
   – Но вы попытаетесь?
   – Да, конечно.
   – Как вы полагаете, она сможет завтра прийти в суд? Мне бы хотелось с ней поговорить.
   – Я спрошу врача.
   – Прекрасно. Слушание прерывается. До встречи завтра в полдень.
 
   * * *
 
   Судебный пристав передал Марка двум мемфисским полицейским в гражданской одежде, которые вывели его через боковую дверь прямо на автомобильную стоянку. Когда они ушли, пристав взобрался по лестнице на второй этаж и быстро прошел в пустую комнату для отдыха. Не совсем пустую – там его ждал Слик Мюллер.
   Они встали рядом у писсуаров, разглядывая надписи на стене.
   – Мы здесь одни?
   – Угу. Что случилось? – Слик расстегнул ширинку. – Поторопись.
   – Мальчишка не хочет говорить. Отправили назад в тюрьму. Оскорбление суда.
   – Что он знает?
   – Я бы сказал, знает все. Яснее ясного. Он рассказал, что был в машине с Клиффордом, они говорили о том о сем, а когда Гарри поднадавил на него по поводу новоорлеанского дела, мальчишка вцепился в Пятую поправку. Крутой поганец.
   – Но он знает?
   – О, точно знает. Но не говорит. Судья вызывает его снова завтра в полдень. Надеется, что он за ночь передумает.
   Слик застегнул штаны и отошел от писсуара. Достал сложенную стодолларовую бумажку и протянул ее судебному приставу.
   – Я вам ничего не говорил, – предупредил тот.
   – Ты же мне доверяешь, верно?
   – Конечно. – И он в самом деле доверял. Слик Мюллер никогда не предавал своих осведомителей.
 
   * * *
 
   Мюллер разместил троих фотографов вокруг здания суда. Он тут все знал лучше, чем полицейские, и сообразил, что скорее всего они воспользуются боковой дверью, служившей для доставки грузов, чтобы побыстрее вывести ребенка. Именно так они и поступили. Им удалось почти что добраться до своей машины без опознавательных знаков, когда полная женщина в военной форме выскочила из фургона и сделала “никоном” несколько снимков. Полицейские заорали, попытались спрятать мальчишку за своими спинами, но было уже поздно. Они бегом бросились к машине и втолкнули его на заднее сиденье.
   “Ну все, – подумал Марк, – дальше уж и ехать некуда”. Было еще всего два часа дня, а он уже успел узнать о сгоревшем трейлере, был арестован в больнице, посидел в тюрьме, пообщался с судьей Рузвельтом, а теперь еще один чертов фотограф сделал снимок, так что наверняка он снова появится завтра на первых полосах газет.
   Завизжали шины, машина рванула вперед. Он вжался в сиденье. Болел живот – не от голода, от страха. Он снова был совершенно один.

Глава 26

   Фолтригг наблюдал за движением на улице и ждал звонка из Мемфиса. Устав шагать и смотреть на часы, он попытался звонить по делам, диктовать письма, но не мог сосредоточиться. Перед его мысленным взором стояла великолепная картина: Марк Свей сидит в свидетельском кресле где-то в Мемфисе и выкладывает свои замечательные секреты. Уже прошло два часа, как началось слушание, и должен же быть у них перерыв, чтобы Финк мог позвонить ему.
   Ларри Труманн стоял на подхвате, дожидаясь звонка, чтобы немедля пуститься в путь со своей командой трупокопателей. За последние восемь месяцев они здорово напрактиковались в этом деле, да вот только никаких трупов им не попадалось.
   Но сегодня все будет иначе. Рой поговорит по телефону, войдет в офис Труманна, они поедут и найдут тело покойного Бойда Бойетта. Фолтригг держал речь перед самим собой. Не просто шептал или там бормотал под нос, нет, говорил в полный голос, обращаясь к прессе с сенсационным заявлением: “Да, они действительно нашли сенатора; да, смерть его наступила в результате шести выстрелов в голову. Пистолет 22-го калибра, и экспертиза доказала без тени сомнения, что пули выпущены из пистолета, который принадлежит обвиняемому Барри Мальданно”.
   Что за чудесная это будет пресс-конференция!
   Раздался легкий стук в дверь. Рой не успел повернуться, как дверь открылась и вошел Уолли Бокс, единственный, кому были разрешены такие вольности.
   – Что-нибудь слышно? – спросил Уолли, подходя к окну и останавливаясь рядом с боссом.
   – Нет. Ни звука. Хоть бы Финк скорее позвонил. Я же ему велел.
   Они стояли и молча смотрели на улицу.
   – Чем занимается Большое жюри? – спросил Рой.
   – Как обычно. Обвинительные заключения.
   – Кто там?
   – Гувер. Он заканчивает это крупное дело с наркотиками в Гретне. Сегодня должен закруглиться.
   – На завтра у них что-нибудь назначено?
   – Нет. У них и так была тяжелая неделя. Мы им пообещали, что завтра дадим выходной. А почему вы спрашиваете?
   Фолтригг переступил с ноги на ногу и почесал подбородок. Взгляд его был отстраненным, он смотрел вниз на машины, но не видел их. Для него это была тяжелая работа – много думать.
   – Прикинь, если по какой-то причине мальчишка не заговорит и если у Финка с этим слушанием ничего не выйдет, что нам тогда делать? Я так полагаю: мы идем в Большое жюри, берем повестку в суд для мальчишки и его адвоката, и тащим их сюда. Парнишка уже и сейчас перепуган до смерти, а ведь он все еще в Мемфисе. Да он просто в ужас придет, попав сюда.
   – А зачем нам его адвокат?
   – Припугнуть ее. Просто нагнать на нее страху. Пусть оба дрожат. Мы возьмем повестки сегодня, не будем их распечатывать, подождем до завтра и попозже, когда все уже закроется на выходные, вручим их мальчику и его адвокату. Повестка будет на десять утра в понедельник. У них не будет возможности сбегать в суд и что-то сделать, потому что конец недели, все судьи уехали из города, и все закрыто. Они не посмеют не появиться здесь в понедельник утром, Уолли, на нашей территории, вон там, подальше по коридору.
   – А вдруг мальчишка ничего не знает?
   Рой устало покачал головой. За последние двое суток они обсуждали этот вопрос уже десяток раз.
   – Я считал, мы с этим уже кончили.
   – Возможно. Может, мальчик сейчас все рассказывает.
   – Очень даже может быть.
   По интеркому раздался визгливый голос секретарши, возвестивший, что звонит мистер Финк. Фолтригг подошел к столу и схватил трубку.
   – Слушаю!
   – Слушание окончено, Рой, – отрапортовал Финк. В голосе чувствовались усталость и облегчение.
   Фолтригг включил звук и упал в кресло. Уолли пристроил свою тощую задницу на крае стола.
   – Тут со мной Уолли, Том. Расскажи нам, что там было.
   – Ничего особенного. Мальчишка снова в тюрьме. Он отказался говорить, так что судья обвинил его в оскорблении суда.
   – Что значит – отказался говорить?
   – Он отказался говорить. Судья сам вел и прямой и перекрестный допрос, и Марк признался, что был в машине вместе с Клиффордом. Но когда судья спросил про Бойетта и Мальданно, парень воспользовался Пятой поправкой.
   – Пятой поправкой!
   – Именно. И ни с места. Сказал, что в тюрьме не так уж и плохо и что ему больше некуда идти.
   – Но он знает, верно. Том? Маленький бродяга знает!
   – Ну, тут никаких сомнений. Клиффорд ему все рассказал.
   Фолтригг хлопнул в ладоши.
   – Я знал! Я знал! Я знал! Я вам это, парни, уже три дня толкую. – Он вскочил на ноги. – Я знал!
   – Судья назначил еще одно слушание завтра в полдень, – продолжил Финк. – Он хочет посмотреть, не передумает ли мальчишка. Я не так оптимистичен.
   – Я хочу, чтобы ты присутствовал на слушании, Том.
   – Конечно, только судья хочет видеть и вас, Рой. Я объяснил, что у вас завтра слушание по поводу отсрочки дела, так он требует, чтобы вы прислали ему факсом копию распоряжения о слушании. В этом случае, сказал он, ваше отсутствие можно извинить.
   – Он что, придурок?
   – Нет. Не совсем. Он заявил, что на той неделе собирается постоянно устраивать такие маленькие слушания, на которых мы, как податели заявления, должны присутствовать.
   – Тогда он придурок.
   Уолли закатил глаза и покачал головой: “Среди местных судей так много дураков”.
   – Когда слушание закончилось, судья говорил с нами насчет организации защиты для ребенка и его семьи по специальной программе. Он считает, что может убедить мальчишку говорить, если мы гарантируем ему безопасность.
   – На это уйдут недели.
   – Я тоже так думаю, но К.О. заявил судье, что это можно сделать за несколько дней. Откровенно говоря. Рой, я не думаю, что паренек будет говорить, не получив сначала гарантий. Это довольно крутой малыш.
   – А что адвокат?
   – Она особо не влезала, мало говорила, но ясно, что у нее с судьей полный контакт. У меня создалось впечатление, что у ребенка хорошие советчики. Она вовсе не глупа.
   Уолли больше не мог молчать:
   – Том, это Уолли. Что, ты думаешь, произойдет за выходные?
   – Кто знает? Я уже говорил: не уверен, что мальчишка за ночь передумает. И судья его не выпустит. Он знает про Гронка и других парней Мальданно и, как мне кажется, предпочитает запереть мальчишку ради его же собственной безопасности. Завтра уже пятница, так что, судя по всему, мальчик просидит там до понедельника. А в понедельник, могу поспорить, судья снова соберет нас всех для разговора.
   – Ты сюда возвращаешься, Том?
   – Да, я сяду на рейс, отправляющийся часа через два, а утром вернусь в Мемфис. – Голос Финка казался уставшим.
   – Я тут тебя подожду вечером, Том. Ты хорошо поработал.
   – Ага.
   Финк замолчал, и Рой щелкнул выключателем.
   – Подготовь Большое жюри, – бросил он Уолли, который соскочил со стола и направился к двери. – Пусть Гувер устроит перерыв. Нам больше минуты не понадобится. Достань мне дело Марка Свея. Скажи клерку, что повестки должны быть вручены завтра во второй половине дня.
   Уолли открыл дверь и исчез. Фолтригг вернулся к окну, бормоча про себя:
   – Я знал. Я знал, и все тут.
 
   * * *
 
   Полицейский в штатском расписался в журнале у Дорин и ушел вместе со своим напарником.
   – Следуй за мной, – сказала она Марку с таким видом, как будто он снова согрешил и терпению ее приходит конец. Он последовал за ней, наблюдая, как раскачивается ее широкий зад в черных эластичных брюках. Довольно тонкая талия была перехвачена широким блестящим ремнем, на котором висели связка ключей, две черные коробочки непонятного назначения и наручники. Пистолета у нее не было. Блузка форменная, белая, с различными нашивками на рукаве и золотой тесьмой по воротнику.
   Когда Дорин открыла дверь в его маленькую камеру, она вошла вслед за ним и прошлась вокруг комнаты, как собака, вынюхивающая наркотики в аэропорту.
   – Удивительно, что ты сюда вернулся, – заметила она, проверяя туалет.
   Марк не нашелся, что ответить, да и не хотелось ему разговаривать. Он смотрел, как она наклоняется и приседает, и думал о ее муже, мотающем тридцатилетний срок за ограбление банка, и решил, что, если она станет настаивать на разговоре, он про него спросит. Это охладит ее пыл, и она поскорее уберется.
   – Должно быть, огорчил судью Рузвельта, – произнесла она, выглядывая в окно.
   – Наверное.
   – Надолго ты сюда?
   – Он не сказал. Меня завтра снова вызывают.
   Она подошла к койкам и принялась поправлять одеяла.
   – Мы тут читали про тебя и твоего братишку. Странное дело. Как у него дела?
   Марк стоял у дверей и очень хотел, чтобы она поскорее ушла.
   – Может, он умрет, – заявил он печально.
   – Да что ты!
   – Ага, это ужасно. Он в коме, ну, знаете, сосет большой палец, что-то бормочет и все. Глаза совершенно закатились. И ничего не ест.
   – Ты прости, что я спросила. – Ее сильно подкрашенные глаза широко раскрылись, и она перестала оглядывать комнату.
   “Ага, готов поспорить, ты еще пожалеешь, что спросила”, – подумал Марк.
   – Мне бы надо быть там, с ним, – вздохнул он. – Там моя мама, но у нее нервный стресс. Она пьет много таблеток, сами понимаете.
   – Мне очень жаль.
   – Просто жуть. У меня самого все время голова кружится. Может, со мной случится то же, что в с братом, кто знает.
   – Тебе что-нибудь принести?
   – Нет, мне просто надо полежать. – Он подошел к нижней койке и упал на нее. По-настоящему обеспокоенная Дорин присела около него.
   – Если что нужно, милый, ты мне скажи. Хорошо?
   – Ладно. Вот если бы пиццы.
   Она встала и немного подумала. Он закрыл глаза, как будто ему было очень больно.
   – Посмотрим, может, что и придумаем.
   – Я не обедал, понимаете.
   – Я скоро вернусь, – пообещала она, уходя. Дверь громко щелкнула, закрываясь. Марк вскочил на ноги и прислушался.

Глава 27

   В палате было темно. Свет выключен, дверь закрыта, шторы задернуты, единственное освещение – немой телевизор высоко у стены. Дайанна чувствовала себя полностью опустошенной морально и разбитой физически после восьми часов лежания с Рикки на кровати. Она гладила его, обнимала, утешала и вообще старалась быть сильной в этой темной маленькой палате.
   Два часа назад приходила Реджи, и они проговорили полчаса, сидя на раскладушке. Реджи сообщила про слушание, уверила ее, что Марк накормлен и ему не грозит никакая опасность, описала его комнату в центре для несовершеннолетних (ей приходилось бывать там раньше), сказала, что там он в большей безопасности, чем здесь, и рассказала о судье Рузвельте и ФБР с их программой защиты свидетелей. Поначалу идея показалась Дайанне привлекательной. Они просто переедут в другой город, у них будут новые имена, новая работа и приличный дом. Всей этой чехарде придет конец, и они начнут новую жизнь. Можно выбрать большой город с хорошими школами, где ее мальчики затеряются в толпе. Но чем дольше она лежала, свернувшись рядом с Рикки, и смотрела поверх головы сына в стену, тем меньше ей эта идея нравилась. По сути, она была ужасна – все время убегать, бояться любого стука в дверь, паниковать каждый раз, когда мальчики задержатся в школе, всегда врать насчет своего прошлого.
   Самое страшное здесь то, что это навсегда. Что, если, спрашивала она себя, когда-нибудь, через пять или десять лет, когда суд в Новом Орлеане уже будет давным-давно позади, кто-нибудь, кого она даже никогда не видела, сболтнет что-нибудь, это услышат те, кому не следовало бы, и их след мгновенно отыщется? И, когда Марк будет, скажем, уже в старшем классе, этот кто-то подойдет к нему после игры в футбол и приставит к виску пистолет? Хоть его имя будет тогда не Марк, он все равно умрет.
   Она уже почти решила наложить вето на идею о программе защиты свидетелей, когда из тюрьмы позвонил Марк. Он сказал, что только что прикончил большую пиццу, чувствует себя прекрасно, здесь очень неплохо, куда лучше, чем в больнице, и кормят лучше. Он с таким энтузиазмом болтал, что она поняла: он врет. Он сказал, что уже планирует побег и скоро будет на свободе. Они поговорили о Рикки, о сегодняшнем слушании, о завтрашнем слушании, о трейлере. Он сказал, что доверяет Реджи и ее советам, и Дайанна согласилась, что так лучше. Марк извинился, что не может быть в больнице и помочь ей с Рикки, и вообще старался казаться вполне взрослым, от чего она едва не заплакала. Он еще раз извинился за всю эту кутерьму.
   Говорили они недолго. Она не знала, что сказать ему. Она ничего не могла ему посоветовать как мать и вообще чувствовала себя полной неудачницей из-за того, что ее одиннадцатилетний сын сидит в тюрьме, а она не может его оттуда вытащить. Не может пойти и навестить его. Не может поговорить с судьей. Она не знала, посоветовать ему все рассказать или, наоборот, молчать, потому что была напугана не меньше него. Она ничего не могла, черт бы все побрал, только лежать на этой узенькой кровати, уставившись в стену, и молиться, что вот она проснется, и весь этот кошмар кончится.
   Было шесть вечера, время местных новостей. Она смотрела на немого комментатора и надеялась, что этого не случится. Но ждать пришлось недолго. Унесли два трупа, обнаруженные в котловане, и на экране возникли черно-белые фотографии Марка и того полицейского, которому она утром дала пощечину. Она включила звук.
   Комментатор изложила основные факты о взятии Марка Свея под стражу, всячески избегая называть это арестом, затем перевела камеру на репортера, стоящего напротив здания центра для несовершеннолетних. Некоторое время он болтал о слушании, о котором не знал абсолютно ничего, и затем сообщил с придыханием, что ребенка, Марка Свея, снова вернули в центр и что на завтра назначено новое слушание, которое проведет судья Гарри Рузвельт. Затем комментатор сообщила последние данные касательно Марка Свея и трагического самоубийства Джерома Клиффорда. Прокрутила короткую запись похорон в часовне в Новом Орлеане и показала на пару секунд Роя Фолтригга под зонтиком, беседующего с репортером. Затем опять взялась цитировать Слика Мюллера, нагнетая обстановку. Никаких комментариев от полиции Мемфиса, от ФБР, от конторы прокурора США или суда по делам несовершеннолетних. Далее она заскользила по более тонкому льду, перейдя к сведениям из неназванных источников – вроде бы и факты, но в то же время предположения. Когда она наконец закончила и уступила экран рекламе, любой непосвященный вполне мог решить, что юный Марк Свей пристрелил не только Джерома Клиффорда, но и сенатора Бойетта.
   Дайанна вконец расстроилась и выключила телевизор. В комнате стало еще темнее. Она уже десять часов не ела ни крошки. Рикки вертелся и что-то мычал, и это вывело ее из себя. Она вылезла из постели, расстроенная из-за Рикки, обозленная на доктора Гринуэя из-за отсутствия прогресса в лечении, уставшая от больницы и всей обстановки, напоминающей бункер, в ужасе от системы, которая позволяет, чтобы детей бросали в тюрьму, и, кроме того, напуганная бедой, нависшей над Марком, и теми неизвестными, кто сжег их трейлер и кто вполне мог на этом не остановиться. Она закрыла за собой дверь в ванную комнату, села на край ванны и закурила сигарету. Руки у нее тряслись, мысли путались. Она чувствовала, что у нее начинается мигрень, а это означало, что к полуночи она будет не в состоянии пошевелить рукой. Может, попробовать таблетки?
   Она вышвырнула коротенький окурок в унитаз и спустила воду. Дайанна дала себе клятву, что будет жить лишь одним днем, но, черт побери, эти дни становились все хуже и хуже. Вряд ли она долго выдержит.
 
   * * *
 
   Барри Нож выбрал этот маленький сырой бар, потому что там было тихо и темно. Он помнил его со своих юных лет, когда был молодым и тщеславным хулиганом, шлявшимся по улицам Нового Орлеана. Он заходил туда редко, но, поскольку бар был расположен в глубине Французского квартала, это означало, что он мог припарковаться у Канала, рвануть через толпу туристов на улицах Бурбон и Ройяль, и ни одному агенту ФБР за ним не угнаться.
   Он нашел свободный маленький столик в глубине, заказал водку и принялся ждать Гронка.
   От поездки в Мемфис его удерживала лишь подписка о невыезде. Чтобы выехать из штата, требовалось разрешение, а у него хватало ума этого разрешения не просить. Трудно было связываться с Гренком: Ножа заела мания преследования. В течение восьми месяцев каждый любопытный взгляд казался ему взглядом полицейского. Незнакомец, идущий за ним по тротуару, превращался в агента ФБР, прячущегося в темноте. Он был убежден, что телефон прослушивался, а “жучки” были установлены у него дома и в машине. Он боялся открыть рот – ему всюду мерещились спрятанные микрофоны и чувствительные звукоуловители.
   Барри допил водку и заказал еще. Двойную. Гронк опоздал на полчаса. Он с трудом втиснул свое громоздкое тело в кресло в углу. До потолка он мог дотянуться рукой.
   – Милое местечко, – заметил Гронк. – Ну, как твои дела?
   – Порядок. – Барри щелкнул пальцами, и немедленно подошел официант.
   – Пиво “Гролш”, – заказал Гронк.
   – За тобой был хвост? – спросил Барри.
   – Не думаю. Я по всему Кварталу ходил кругами.
   – Что там происходит?
   – В Мемфисе?
   – Нет, в Милуоки, тупица, – улыбнулся Барри. – Как там мальчишка?
   – Он в тюрьме, и он молчит. Они его сегодня утром вызывали на что-то вроде слушания в суд для молодых, а потом отправили снова в тюрьму.
   Бармен отнес тяжелый мокрый поднос с пустыми пивными кружками на грязную, захламленную кухню, и стоило ему только пересечь порог, как его остановили два агента ФБР в джинсах. Один показал ему бляху, а другой взял из рук поднос.
   – Какого черта? – возмутился бармен, прижимаясь к стене и разглядывая бляху, плавающую в нескольких дюймах от его большого носа.
   – ФБР. Надо, чтобы вы оказали нам услугу, – попросил специальный агент Шерфф спокойно и по-деловому. Бармен дважды сидел и на свободу вышел меньше чем полгода назад. Он готов был сделать все, что угодно.
   – Конечно. Все, что скажете.
   – Как тебя зовут? – спросил Шерфф.
   – Доул. Линк Доул. – У него за последние годы было столько разных имен, что он уже начинал путаться.
   Агенты подвинулись поближе, и Лини стал бояться, что они на него набросятся.
   – Ладно, Линк. Так ты нам поможешь?
   Линк быстро закивал. Повар мешал в кастрюле с рисом, сигарета едва держалась на его нижней губе. Он разочек взглянул на них, но голова у него явно была занята другим.
   – Там пара мужчин выпивают за угловым столиком справа, где низкий потолок.
   – Да, конечно, а что? Я тут ни при чем.
   – Да нет, Линк, ты слушай. – Шерфф вынул из кармана набор для специй. – Поставь вот это на поднос вместе с бутылкой кетчупа. Подойди к столу, как обычно, сам знаешь, и замени этими те, что сейчас стоят на столе. Спроси мужиков, не хотят ли они заказать что-нибудь поесть или выпить. Понятно?
   Линк кивнул, хотя ничего не понял.
   – А что там?
   – Соль и перец, – ответил Шерфф. – И маленький микрофон, который поможет нам услышать, о чем эти ребята разговаривают. Они – преступники, понял, Линк? Мы за ними наблюдаем.
   – Вообще-то мне бы не хотелось ни во что ввязываться, – сказал Линк, прекрасно понимая, что, стоит им хоть немного пригрозить, он из кожи вон вылезет, чтобы ввязаться.
   – Не серди меня, – нахмурился Шерфф, помахивая солонкой.
   – Ладно, ладно.
   Официант пнул ногой дверь и, шаркая ногами, прошел за их спинами со стопками грязной посуды. Линк взял солонку и перечницу.
   – Не говорите никому, – пробормотал он, трясясь от страха.
   – Договорились, Линк. Это будет наша маленькая тайна. Теперь скажи, вон там, случайно, не пустая кладовка? – спросил Шерфф, оглядывая маленькую тесную кухню. Ответ был очевиден. В этой каморке не было свободного квадратного фута последние пятьдесят лет.
   Линк, жаждущий помочь своим новым друзьям, немного подумал.
   – Нет, – сказал он. – Но за баром есть маленький офис.
   – Прекрасно, Линк. Иди, смени приборы, а мы установим в офисе кое-какое оборудование. – Линк зажал в руке солонку, как будто она могла взорваться, и вернулся в бар.
   Официант поставил перед Гронком зеленую бутылку пива и исчез.
   – Маленький засранец что-то знает, так? – спросил Барри Нож.
   – Точно. Иначе бы ничего не было. Зачем тогда ему нанимать себе адвоката? Зачем отказываться говорить? – Гронк осушил половину бутылки одним могучим глотком.
   К столику приблизился Линк с поносом, на котором стояли дюжина солонок и перечниц и бутылки с кетчупом и горчицей.
   – Вы, ребята, ужинать будете? – спросил он по-деловому, заменяя на столе бутылки и солонки.
   Барри махнул рукой, чтобы он убирался. Гронк ответил отрицательно. И Линк ушел. Меньше чем в тридцати футах от стола Шерфф и еще три агента сгрудились вокруг маленького письменного стола и открыли свои портфели. Один из агентов схватил наушники, надел их и улыбнулся.
   – Этот мальчишка меня пугает, приятель, – произнес Барри. – Он, конечно, уже рассказал своему адвокату, так что теперь еще двое знают.
   – Да, но он молчит, Барри. Подумай об этом. Мы до него добрались. Я показал ему фотографию. Мы позаботились о трейлере. Мальчишка перепуган до смерти.
   – Не знаю. Нельзя с ним покончить?
   – Не сейчас. Черт, я хочу сказать, сейчас он в руках легавых. Он же за решеткой.
   – Есть способы, сам знаешь. Не думаю, чтобы тюрьма для малолетних хорошо охранялась.