Через день вывели ребят на Сухаревку. Сами тоже пошли, подале от них, но так, чтобы видеть.
   Ребята шустро разошлись по рядам. Фартовых они напоминали мало, но и пролетариев тоже. Они не спеша бродили туда-сюда, изредка прицениваясь к товару, постепенно обрастая сомнительными личностями.
   — Есть револьвер, хороший, новый...
   — Документы нужны? Паспорта, мандаты, можно чека... Хорошие мандаты, с печатями, лучше настоящих, хоть счас можете с ними реквизиции и облавы делать!
   Так и хотелось хлопцам схватиться за маузеры, которых не было! Еле сдерживались.
   Мишель и Валериан Христофорович зорко наблюдали за своими посланцами, делая вид, что рассматривают и перебирают разложенный на рогожах хлам.
   Вдруг Валериан Христофорович толкнул Мишеля в бок. Тот на мгновение отвлекся, и именно тогда все и случилось!
   — Гляньте-ка!
   Один из хлопцев, ухватив продавца за шиворот, что-то угрожающе кричал, тыча свободной рукой куда-то в сторону. Туда, где, ловко ввинчиваясь в толпу, скакал зайцем какой-то парень в вытертой гимназической шинеле.
   Что же это он!... Ведь твердили же им, чтобы не вязались в драку, чтобы только следили! Ах, как нехорошо-то!...
   — Валериан Христофорович, бога ради, вы уж помогите ему, а я другого попробую перехватить! — крикнул Мишель, кидаясь в сторону.
   — Да-да, конечно, будьте покойны! — пробормотал Валериан Христофорович. — Вы только не упустите его, голубчик!...
   Мишель, расталкивая людей, бежал по направлению к башне, краем глаза замечая, как бьется, извиваясь всем телом, отчаянно пытаясь вырваться, продавец — хилый на вид, но, верно, крепкий и юркий мужичишка.
   Вдруг что-то изменилось, потому что его хлопец, резко согнувшись, присел, выпустив из рук добычу. Мужичишка, толкнув его в грудь, стремглав сорвался с места, сбив и опрокинув какого-то господина в шубе.
   — Убили-и-и! Заре-езали! — истошно, на всю толкучку заверещала женщина.
   — Ах ты, боже мой!...
   Мишель было дернулся назад, но тут же, сообразив, что все равно никому не поможет, бросился далее, перепрыгнув через какую-то продававшую старые калоши бабу.
   Беглеца он настиг, когда тот собирался нырнуть в один из проулков. Тот все время оглядывался назад и поэтому не заметил господина, выпрыгнувшего из-за сугроба и ловко подставившего ему подножку. Беглец, с ходу наткнувшись на препятствие, свалился с ног и покатился кубарем. Мишель, в два прыжка догнав его, прыгнул сверху, навалившись всем телом и прижимая к земле.
   — Не сметь! Полиция! — задыхаясь, крикнул он.
   Тьфу-ты, какая такая полиция!... Нет теперь никакой полиции!...
   Но беглец затих.
   Мишель вывернул ему за спину руку, споро обшарил карманы. Из одного извлек узкий, бритвенно заточенный нож.
   Рядом, проскользнув на снегу несколько шагов, кто-то остановился. Кто-то из его хлопцев.
   — Вы живы? — крикнул он. — А Сашок, с ним чего?
   — Не знаю, — ответил Мишель, хотя уже догадывался что. — Побудь пока с этим. Только осторожно!
   Побежал назад, толкая людей.
   Сашок лежал на земле, и подле его тела на снегу быстро расползалась красная, горячая, парящая на морозе лужа. Вокруг, налезая друг на друга, стояли зеваки, молча, с любопытством глядя, как из человека выходит жизнь. Женщины ахали и качали головами.
   — Ах, бандюги проклятущие, опять человека зарезали!...
   Сашок увидел Мишеля, встрепенулся, хотел было привстать.
   — Я не хотел, честное слово... — оправдываясь, забормотал он. — У него брошка была, он сказал, что самой царицы...
   — Ладно, ладно, помолчи, потом успеешь, расскажешь, — пробормотал Мишель.
   Но Сашок, превозмогая боль и слабость, закатывая глаза, шептал:
   — Большая, красивая, длинная, с замочком...
   «Колье!» — догадался Мишель.
   — Там камень алмаз посередке был и еще четыре поменьше по краям...
   Пролетку бы надо...
   — Там, за башней, в переулке, пролетка была! — крикнул он. — Я видел! Живее только! Живее!!
   Кто-то, вроде бы Митяй, сорвался с места, побежал, расшибая грудью толпу.
   Сашок уже хрипел.
   Ах ты, боже мой, не успеть, не успеть!...
   Митяй прибежал скоро. Но поздно.
   — Добыл я пролетку! Куда ее?!
   Сашок лежал недвижимо, закинув голову на снег, глядя открытыми глазами в хмурое небо. Остывающая кровь уже схватывалась по краям лужи морозцем.
   — Не надо пролетку, — глухо сказал Мишель.
   — Как не надо? Я лихача пригнал! Враз домчим!... — возбужденно тараторил Митяй.
   — Не нужен ему никакой лихач! Не видишь — отошел он!
   — Как отошел? Куда? Что вы такое говорите? — выпучил глаза Митяй.
   Толпа начала расходиться. Более здесь ничего интересного не было.
   — Ай-яй, как нехорошо... как неладно вышло-то! — причитал Валериан Христофорович, стащив с головы шапку. — Ведь мальчишка совсем! Был...
   Митяй, вдруг резко налившись яростью, развернулся на каблуках и бросился прочь.
   — Они, его!... Прибью, контру!
   «Ах ты, черт! — все сразу понял Мишель. — Ведь наломает же сейчас дров!»
   — Не сметь! Не трогать! Это свидетель! — крикнул он вдогонку.
   Вскочил на ноги, побежал.
   Но куда ему было до Митяя!
   Когда добежал до переулка, тот, встав на колени, уже душил сообщника бандита, вцепившись ему в глотку двумя руками, трепля его и колотя о снег затылком.
   — Прекратить! — рявкнул Мишель. — Немедленно прекратить! Я приказываю!
   Но Митяй, мельком взглянув на него и, кажется, даже не узнав, а лишь злобно ощерившись, продолжил свое дело.
   Голова жертвы моталась, как у тряпичной куклы.
   Ну что же делать-то?...
   И уже ни к чему не призывая, Мишель налетел и ударил Митяя кулаком в лицо. Тот, от неожиданности расцепив руки, отлетел в сторону.
   Но быстро вскочил и стал лапать пальцами бок, где у него обычно болталась кобура с маузером, которого теперь, к счастью, не было.
   — Вы — меня!... — свирепо шипел Митяй. — Вы тоже!... Вы с ними!... Вы заодно!...
   И, сжав кулаки, пошел на Мишеля.
   — Стой, дурак! Если ты теперь прибьешь его, то мы никогда не найдем того, второго! — успел-таки крикнуть Мишель.
   Митяй встал. Как вкопанный.
   — Он свидетель, единственный, — уже спокойнее сказал Мишель. — Если хочешь сыскать убийцу Сашка, не трожь его!...
   Сашка свезли в мертвецкую ближайшей больницы.
   — Надо бы его батюшке с матушкой сообщить, — тяжко вздохнул Валериан Христофорович. — Беда-то какая!
   — Нет у него никого. Один он, — хмуро ответил Митяй. — Сами похороним, с оркестром, как героически погибшего за свободу угнетенных пролетариев всего мира!
   И опять слова...
   Свидетеля допрашивали в кабинете Мишеля. Тот с большой опаской косился на стоящего подле Митяя. И, возможно, из-за его близкого присутствия сильно не запирался.
   — Тебя звать-то как? — для завязывания отношений спросил Мишель.
   — Меня-то? Так Анисимом мамка с папкой кликали, — ответил парень, такого же примерно возраста, что Сашок.
   — И откуда ж ты такой взялся, Анисим?
   — Я-то?... Так ить с-под Пскова мы... Дома-то голодно, скотина вся пала, вот в Москву и подались.
   — Грабить? — хмуря брови, спросил Мишель.
   — По-разному, как придется, — простодушно ответил парень.
   — А колье откуда взяли? — поинтересовался Мишель.
   — Известно откуда! — шмыгнул носом парнишка. — У буржуя одного иксприровали.
   — Экспроприировали, — поправил его Мишель. — А как?
   — Так известно как, — мотнул головой арестант.
   — Прибили, что ли? — уточнил Мишель.
   — Ну...
   — Где он жил?
   — Он-то? Так ясно где — на Самотеке. Лавка у него там. Ю... ювле... — пытался выговорить он трудное слово.
   — Ювелирная?
   — Во-во, она и есть... Часов там и каменьев всяких видимо-невидимо. Буржуй — он буржуй и есть!
   Мишель красноречиво взглянул на Митяя.
   Тот отвел глаза.
   — Навел-то кто? — встрял в допрос Валериан Христофорович.
   — Так не знамо... Можа, приказчик ихний — Михей Пантелемоныч?... Федька-то сказал, он знает, где золото запрятано, а без него будто бы его ни в жисть не сыскать! Так он показать вызвался и цельну четверть за то запросил.
   Дальше все понятно — прознавшие про золото урки быстро собрались в шайку, пришли темной ночью к ювелиру, который тут же, при своей лавке, жил, прибили гирькой на цепочке его, а случись в тот момент домочадцы, то и их тоже, и все, что плохо лежало, выгребли, а на следующий день по дешевке спустили на Сухаревке.
   — Все продали-то? — участливо спросил Мишель.
   — Не-а! — вздохнул душегуб. — Тока часы одни. А боле не успели.
   — А напарник твой, тот, что сбег... Как его зовут-то? — невольно подстраиваясь под тон допрашиваемого, поинтересовался Мишель.
   — Его-то?... Известно как... Федькой кличут.
   — А фамилия?
   — Незнамо как... Федька он. Завсегда Федькой был. Еще Сычом прозывают.
   Выходит, Федька Сыч.
   Мишель обернулся к Валериану Христофоровичу, который преступный мир знал куда лучше его. Но тот лишь головой покачал.
   Теперь все перемешалось, все с ног на голову встало — и у бандитов тоже. Раньше клички им навроде паспорта были — всегда по ним можно было нужного человечка сыскать, а нынче — нет.
   — Где ж его теперь искать-то, Федьку твоего? — прикидываясь простачком, спросил Мишель.
   — А зачем те? — насторожился бандит.
   — Ну как же, он вот ныне твои камушки сдаст да к марухам пойдет, — сказал Валериан Христофорович. — А тебе — каторга! Неужто не обидно?
   — Оно, конечно, так, — вздохнул арестант. — Но тока ежели я про него чего скажу, он меня опосля зарежет.
   — А мы не дадим! — пообещал Мишель.
   — Ну да! — не поверил бандит. — Вы вона своего не сберегли, а меня и подавно-то!...
   Допрос зашел в тупик. Было понятно, что ежели теперь он ничего не скажет, то после — тем паче!
   — Ах ты, контра!... — вскипел Митяй.
   Мишель глянул на него, чуть заметно кивнув. Тот все понял, словно только того и дожидался. Вернее всего — дожидался...
   — Ну, все! — рявкнул он.
   Бандит испуганно втянул голову в плечи. Запричитал:
   — Чего этоть... чего он-то!... Держите его все-то!...
   Митяй сделал шаг и, сграбастав бандита за грудки, стал трясти, бешено вращая глазищами, так что голова с плеч чуть не скатывалась. И было не понять, то ли он это взаправду, то ли нет.
   — Ай-яй! Ай-яй! Помилосердствуйте, дядечки! — вопил как резаный бандит.
   — Погоди, не трожь, оставь его! — всерьез забеспокоился Мишель.
   Но Митяй уже вцепился тому в глотку, отчего угроза угодить на нож Федьке показалась арестанту куда как менее страшной, чем лишиться жизни прямо теперь же.
   — Ой, дядечки, не надоть! — захрипел он. — Я же все-то скажу! Я же знаю про Федьку-то!...
   Митяя насилу втроем оттащили, так ему хотелось расквитаться за Сашка!
   — Ну? — спросил Мишель, на всякий случай держа бьющегося в злобе Митяя на расстоянии вытянутой руки. — Коли знаешь — говори!
   — На Хитрованке он, у Юсупа-татарина в нумерах. Там его искать надоть!
   — Не врешь?
   — Богом клянусь! Любаня там — маруха его, он завсегда, ежели при деньгах, к ей идет. Тама, у ей, его нынче иишшите...
   Там?... Ну, значит, там!...

Глава 28

   Вот она и расплата пришла!...
   Грохнула, отворилась дверь. На пороге унтер встал.
   — Выходь!
   Вывели Карла Фирлефанца вон.
   На руках и ногах его кандалы болтаются — цепи по ступеням волочатся, гремят, брякают, обручи железные в тело впиваются, кожу режут.
   Вышли.
   На плацу суета. Стучит в уши барабанный бой. Торопятся, бегут солдаты. Встают в строй. Все при параде, начищены, будто на смотр, на боку шпаги, в руках фузеи.
   Офицеры кричат:
   — Шибче ходи! Тверже ногу... Ать-два!... Как держишь подбородок... Выдерживай такт!
   Выстроились квадратом. Подровнялись. Посередке пустота.
   Внутри командир выхаживает, руки за спину заложил, шпорами позвякивает, глядит недовольно.
   — Шпицрутены готовы?!
   — Точно так! — громко отчеканил кто-то.
   В стороне солдаты тащат на плечах здоровенные пуки обструганных, в два пальца толщиной палок. Сбросили на землю.
   По обе стороны плаца народ гомонит-волнуется ждет дармового зрелища. Пацаненки туда-сюда снуют.
   Ну что — пора, поди?...
   Внутрь квадрата вывели приговоренных. Да не одного-двух, а с десяток. Каждый или в отлучке пойман был, или командиру непослушание выказал, или иным чем не угодил.
   Бредут арестанты, цепями гремят, угрюмо по сторонам поглядывают. Встали рядком.
   Командир глядит на них, морщится.
   — Как стоите?! Умеете шкодить — умейте ответ держать! А ну, выше голову! Смотри «зверем», смотри молодцом! Чай, не бабы!...
   Арестанты, заслышав зычный голос командира, вздрогнули, подобрались, выправились — животы втянули, грудь колесом выставили.
   — Так-то, мерзавцы! Смирн-а-а!
   Шевельнулся строй, замер недвижимо.
   — Слушай меня-а! Батальон... на... пле-чо!
   Солдаты дружно вскинули, бросили на плечи фузеи да мушкеты. Офицеры шпагами отмахнулись.
   — Слушай!...
   На середку вышел батальонный писарь, стал читать приказ и постановление суда.
   — Именем государя нашего всемилостивейшего и законов, властью данных...
   Солдаты стоят — не шелохнутся!
   Тишина такая — муха полетит — слыхать!
   Читает писарь:
   — Афанасия Смирного, что второй роты шестьдесят пятого пехотного московского полка, драку учинившего, в коей ножами приятеля свого порезати, надлежит, взяв под виселицу, пробить ему руку гвоздем или тем ножом на единый час, а затем бить шпицрутенами тысячу раз.
   — Семена Головню, что пятой роты шестьдесят пятого пехотного московского полка, ружье свое в неряшливости содержавшего, отчего то в непригодность пришло, надлежит жестоко шпицрутенами гонять и из жалованья его на починку изъять...
   Вот уж и до Карла очередь дошла.
   Кричит писарь:
   — За прелюбодеяние с девкой по согласию ее, но службе супротив, Фирлефанца Карла в кандалы ковать и бить шпицрутенами пятьсот раз...
   Повезло Карлу, кабы Анисья против него сказала — не миновать ему топора. Потому как артикул Петров за номером 168 гласит: «Кто честную жену, вдову или девицу тайно уведет и изнасильничает, оного казнить смертию через отсечение головы».
   Вот уж и дочитали приказ до конца. Пора за дело приниматься.
   Раздалась команда:
   — К ноге!
   Разом грохнули оземь приклады ружей.
   — Стройсь!
   Те солдаты, что с краю были, сделали шаг назад, дабы отгородить любопытных от плаца. Остальные, разбежавшись, собрались в две шеренги.
   Человек, пожалуй что, шестьсот!
   По краям поставили бочки, сбросали туда шпицрутены, чтоб сподручней их было брать.
   Все готово к началу экзекуции.
   — Можно! — кивнул командир.
   Ближнего арестанта толкнули вперед. К нему подошли два усатых унтера, сняли с плеч, склонили к земле, сложили ружья стволами крест-накрест.
   — Клади руки!
   Арестант положил скрещенные руки на фузеи, к коим его подвязали крепкими тесемками. Сорвали с него рубаху, оголив до пояса. Некуда ему теперь деваться — ни уклониться, ни нагнуться. Поведут его унтера, как телка на веревочке.
   — Шпицрутены передавай!
   Палки из бочек пошли по рукам, да так, чтоб каждому солдату досталась, за чем зорко офицеры следили. Тут же выкатили на плац дровни, а на них гроб стоит. Для острастки. Затрещали дробью барабаны.
   Тр-рр-рр-а!...
   — Пшел!
   Шагнули унтера, потянули за собой арестанта. Тот идет, к фузеям привязанный, упирается, шею выворачивая, вверх глядит. Дошли до первой пары.
   — Бей!
   Солдаты разом вскинули палки, замерли на мгновение, да так же разом опустили их на голую спину провинившегося сослуживца.
   Хрясь!
   Как по мешку, зерном набитому, вдарили!
   Арестант вздрогнул, будто по телу озноб прошел. На спине вздулись багрово две — крест-накрест — полосы.
   Шаг.
   Новый взмах. И снова — хрясь!...
   Ровно вздымаются палки, будто волна катит по шеренге — вверх-вниз, вверх-вниз!...
   — Шибче, шибче бей! Не жалей злодея! — кричит командир.
   Приговоренный уж криком кричит. Молит:
   — Пощадите, братцы, помилосердствуйте — не быть мне живу!
   Офицеры, за спинами прохаживаясь, зорко глядят, чтоб солдаты не отлынивали. Кто своего сослуживца, хошь даже приятеля, пожалеет, тому самому битым быть!
   Свистят шпицрутены, бьют по больному, режут, кромсают плоть, да так, что кровь во все стороны брызжет да ошметки мяса наземь летят.
   Дошли до края, развернулись.
   Бедняга уж еле на ногах держится — потому только и не падает, что его унтера на фузеях держат. А ему еще столько же пройти надобно!
   Пошли...
   Теперь его по открытой ране бить станут...
   И бьют — не щадят! Спины уж нету, заместо нее кровавая каша, в коей косточки белым просвечивают.
   Уж по ним колотят!
   Хрясь!...
   Хрясь!...
   Упал бедолага, а его унтера на ружьях волоком тащат.
   Взлетают шпицрутены...
   Так его, так! Чтоб другим впредь неповадно было на офицера замахиваться! Только-то замахиваться, потому что, если ударить, за то ослушника колесование ждет!
   На второй тыще бедняга чувств лишился. Бросили его на рогожу да в лазарет понесли. Там, коли не помрет, подлечат да через неделю-другую сызнова бить начнут по поджившей спине. А надо — так еще раз, пока он все свое сполна не получит!
   Да только редко кто боле тысячи ударов выдерживает!
   — Следующий пошел!
   А следующий Карл Фирлефанц.
   Рванули с него рубаху, к фузеям пригнули, руки тесемками перехватили. И хоть ударов у него всего пятьсот — как знать, останется ли жив.
   Тянут унтера вперед.
   Делает Карл шаг да видит, как взлетели к небу палки, как замерли да вниз упали.
   Ожгло его!
   А унтера дальше идут, к земле его пригибая. И уж другие палки по спине гуляют! Вот и живого места нет, по рубцам бьют, отчего выходит стократ больнее.
   Взмах — удар!
   Взмах — удар!
   Взмах — удар!...
   Вот уж и сотня минула.
   И другая...
   Ударов Карл уж не чует — только спину будто огнем жжет!
   Барабан стучит, и палки стучат!...
   За что ж ему муки такие?!
   А за что — в приговоре сказано: за прелюбодеяние!... За то, что девицу Лопухину полюбил, да она его тоже. За то, что свиным своим рылом в калашный ряд сунулся, — за то и получай!...
   Пятьсот!
   Опустили унтера фузеи — Карл без сил на колени наземь пал. Рогожку ему на спину бросили, чтоб пыль в рану не надувало, да в лазарет отправили. Не помрет, так жив будет... А будет жив — отправится отсель далече, служить в богом и людьми забытый гарнизон, в степи закаспийские, с азиатами воевать. И уж там верно сгинет!...
   Такая ему судьба.
   Только, может быть, Анисье еще хуже, потому как барышню, что честь свою не сберегла да под солдата легла, и вовсе со света сжить могут.
   А может, уже и сжили!...

Глава 29

   А ведь верно — была музыка! Вот только у музыкантов от мороза губы к мундштукам пристывали да пальцы не слушались... А Сашку — ничего, тому холодно не было. Он лежал в простом дощатом гробу, в своей, которой так радовался, кожанке, и на лицо его, не тая, падал снежок. Постороннего народа почти и не было, лишь у изголовья, переминаясь и подпрыгивая от холода, топталось несколько человек. Да стоял, будто утес, в своей буржуйской шубе Валериан Христофорович, весь седой, без головного убора.
   И хоть не было подле могилы никого посторонних, а только свои, Митяй, взобравшись на комья мерзлой земли, устроил митинг, отчаянно размахивая руками и что-то крича про революцию и светлое завтра, которое он непременно собирался построить, пусть даже реки крови пролить... А Мишель все глядел на белое, подернутое инеем лицо Сашка и думал: может, в чем-то они и правы, недаром в их гимне поется «кто был ничем — тот станет всем». Может, есть в том некая социальная справедливость, когда молодые поколения взламывают устоявшийся, закостеневший до ледяной корки прежний мир, желая расчистить себе дорогу туда, куда ранее им ход был закрыт. Как понять, как принять им, что такие же вот Сашки и Митяи по одному рождению своему должны быть лишены возможности учиться где хотят и жениться, на ком пожелается, из-за каких-то там сословных предрассудков, что всю-то жизнь обречены они пахать землю да по двенадцать часов выстаивать подле станков, в то время как иные, ничем того не заслужившие, беззаботно прожигают жизнь. Не иначе отсюда среди большевиков столько бедноты да еще иудеев, бывших еврейских мальчиков, что не захотели мириться с чертой оседлости, работать портными да сапожниками, очертя голову бросившись в революцию... Чтобы стать всем... Да кабы вовремя их понять да дать им послабления, дабы стравить в русском обществе распирающий его пар, так, глядишь, никакой революции и не случилось бы!
   Да только поздно теперь о том сожалеть...
   Неловко оскальзываясь на комьях земли, Митяй вытянул из деревянной кобуры маузер и, задрав его дулом вверх, выпалил в хмурое зимнее небо. Эхом отразились от памятников сухие щелчки выстрелов, подняв с деревьев нескольких чудом несъеденных ворон. И вот уже ледышками застучала по крышке гроба мерзлая земля...
   А вот поминок не было — не получилось.
   Вечером пришел Валериан Христофорович, сказав, что прознал-таки, где находятся нумера Юсупа-татарина, и что надо бы ехать туда непременно теперь, потому как верные люди сказали, что там второй день идет гульбище, а на третий, как водится, все с себя пропив и прогуляв, постояльцы разбредутся кто куда. И тогда уж поди свищи ветра в поле!...
   Собрались споро. Мишель лично осмотрел и проверил все оружие, в который раз мимолетно пожалев, что его хлопцы выбрали невообразимой величины маузеры, которые в отличие от револьверов или браунингов под одеждой не спрячешь. Ну да теперь что говорить!...
   — Горячки не пороть, вперед не соваться, слушать меня как родного батюшку! — инструктировал он свое воинство.
   Хлопцы стояли серьезные, насупленные, готовые идти хоть теперь в огонь и в воду. Знать бы, кто из них будет завтра жив...
   — Господи!... Валериан Христофорович, а вы-то куда собрались?! — ахнул Мишель, видя, как старый сыщик, прилаживая поверх шубы кобуру бесхозного, оставшегося от Сашка маузера, встает в строй.
   — Я, милостивые государи, с вашего позволения, еду с вами-с! — безапелляционно сказал Валериан Христофорович. — А впрочем, хоть даже и без оного! Вам одним на Хитровку никак нельзя — пропадете!
   — А с вами?
   — И со мной тоже пропадете, — вздохнул сыщик. — Но чуть с меньшей вероятностью. Так что не надо меня уговаривать — я вам не мальчик!
   Пришлось смириться.
   Подогнали к крыльцу реквизированный у шведского посла автомобиль, который ради такого случая кое-как, но завелся. Расселись на роскошных кожаных диванах, плотно притиснувшись друг к дружке.
   — Трогай, милейший! — скомандовал Валериан Христофорович.
   — Куда? — повернулся присланный из гаража шофер в кожаных крагах и огромных, на поллица, мотоциклетных очках.
   — На Хитровку!
   — Куда-куда?! — переспросил шофер, подумав, что ослышался. — Туда не поеду!
   Но, рассмотрев хмурые лица и сложенные поверх колен здоровенные деревянные кобуры, вздохнув, пошел крутить ручку.
   Тронулись...
   Полузанесенные московские улицы были пустынны, лишь изредка попадались похожие на тени прохожие, которые при виде большого черного автомобиля предпочитали побыстрее свернуть куда-нибудь в ближайшую подворотню. Пару раз, ткнувшись в сугробы, застревали, так что приходилось выбираться на мороз, совместными усилиями выталкивая машину из снежного плена. Колеса, обмотанные цепями, прокручивались, обдавая всех колкой ледяной крупой.
   Но все ж таки доехали.
   Шофер заглушил тарахтящий двигатель, встав посреди улицы и наотрез отказавшись забираться в хитросплетения хитровских переулков. Дальше пошли пешком. И лучше, что пешком, так они меньше привлекали внимание.
   Дорогу указывал Валериан Христофорович, который нырял в какие-то похожие на щели ворота, а то и просто протискивался в дыры в заборах.
   — Сюда, господа, сюда... Осторожно, тут ступеньки...
   Разобраться без провожатого в катакомбах полуразрушенных зданий и хаосе нагроможденных друг на друга пристроек было бы невозможно. На Хитровке не было указателей и номеров домов — местные жители легко обходились без них, а посторонним здесь делать было нечего.
   Мишель читал Гиляровского, а один раз даже встретился с ним лично, случайно столкнувшись в коридорах министерства. Но теперь от той, описанной дядей Гиляем Хитровки почти ничего не осталось. — Здесь тоже царило запустение — двери стояли заколоченными, окна выбитыми. Но жизнь теплилась, потому что тут и там улицы пересекали хорошо натоптанные тропинки...
   Где-то далеко мелькнул и тут же погас свет, раздался истошный женский крик, бухнул, раскатившись эхом, одиночный выстрел. И вновь все стихло... Хитровка жила своей, гораздо более суровой и страшной, чем раньше, жизнью. И до того человеческая жизнь здесь ценилась в ломаный грош, а теперь запросто могли зарезать за полкраюхи хлеба или прогорклый сухарь.
   — Осторожней, господа, не расшибитесь, здесь низко!
   Присев, протиснулись в какой-то пролом в стене, вышли в небольшой, занесенный по самые окна двор.
   Остановились.
   Валериан Христофорович снял перчатки и, сунув в рот два пальца, залихватски свистнул.
   Ему ответили.
   — Ждите меня здесь, — приказал Валериан Христофорович.
   Шагнул куда-то в темноту.
   Навстречу ему из какой-то дыры выскочила неясная тень.