И все же она была на корабле!
   Можете представить мое изумление, когда в потоке пассажиров я увидел свою спутницу по кошмару, дьяволицу из ночного экспресса! Больная девочка в черных очках сидела в кресле-каталке, которую катила молодая сиделка. Голова ее безвольно свесилась набок. Судя по всему, сомнамбула либо спала, либо была в состоянии транса. Сиделка вела себя беспокойно, вертела головой по сторонам, она явно кого-то высматривала. Я немедленно дал приказание офицеру из группы взять под контроль маленькую бестию. Выяснить номер каюты и поставить внутренний телефон на подслушивание. Все было исполнено молниеносно и четко.
   Это первая ласточка Герсы!
   Мое волнение нарастало. Девушки нигде не было видно.
   Тем временем корабль отошел от берега. Погода стояла распрекрасная — чистое небо, переполненное до краев светом закатного солнца, свежий бриз, легкое волнение на море. Причем, ветер явно стихал, и волны выравнивались, обещая полный штиль.
   Вторая ласточка не заставила себя ждать — офицер, бледнея доложил, что связь с Эхо неожиданно оборвалась! Я приказал сделать все возможное и невозможное и восстановить канал…
   Итак, я остался один на один с врагом.
   Кстати, даже это Учитель предусмотрел — в крайнем случае он установит со мной телепатическую связь. Но для этого мне понадобится бассейн с водой, хотя бы такой, какой расположен на верхней палубе.
   Странно, но с потерей связи я почувствовал себя сразу уверенней и свободней. Все же постоянная опека Учителя сковывала по рукам и ногам.
   Я прошел к стойке дежурного стюарда-портье: «Мы путешествуем компанией друзей. Мадемуазель Розмарин на корабле?»
   Палец в белой перчатке завальсировал по списку пассажиров: «Мисс Лиза Розмарин? Да, она здесь».
   И стюард назвал мне уже известный заранее номер каюты — А5.
   Я ликовал в очередной раз потрясенный гением Эхо! Читать будущее! Этому дару нет цены…
   — Э… мистер, — окликнул меня стюард, — Лиза Розмарин сняла еще одну каюту. ДС 008. Это в третьем классе, нижняя палуба.
   А вот этого великий ясновидец не прочел!
   Что ж, лиса проделала запасной выход из норы… понятно. Пожалуй, пора переходить к делу. В атаку, Герман!
   Я направился к себе, но, проходя мимо каюты Розмарин, той что была расположена рядом с моей, вставил свой ключ в замочную скважину. Спокойно. Словно иду к себе в каюту. На всякий случай попытался открыть. Замок, разумеется, не открылся. Тогда я громко постучал в дверь.
   Мне открыл… стюард.
   Фраза, которую я заготовил: «Мадемуазель, я ваш сосед…» костью застряла в моем горле.
   Стюард смотрел на меня с какой-то пытливой наглостью.
   Белая рубашка, галстук-бабочка на горле, фирменный жилет бордового цвета и… лилейное родимое пятно во всю щеку.
   Я был удивлен такой враждебностью во взгляде и все ж таки сумел вывернуться:
   — Какого черта вы делаете в моей каюте? И почему закрылись!
   — Вы ошиблись, — холодно улыбнулся тот, — эта каюта занята.
   И он выдернул мой ключ из замка.
   — Ну конечно. Посмотрите; на брелок… Ваша каюта рядом. Здесь указан номер — А6.
   — Простите, — я успел бегло оглядеть каюту через его плечо: пусто. Заметил только спортивную сумку на полу у постели, да столик, накрытый стюардом для кофе — один прибор.
   Вдруг из туалетной комнаты вышла незнакомая женщина в глухих зеленых очках. Худощавая, холеная женщина средних лет. Пепельная грива волос до плеч, сухой крашенный рот и… лилейное родимое пятно во всю щеку.
   Я похолодел. Любые знаки симметрии в охоте мага — неслучайны.
   — В чем дело? — неприятно изумилась она.
   Случилось самое страшное, то о чем предупреждал меня Учитель: «Ты должен только узнать ее, Герман, остальное я сделаю сам.» Я не узнавал Гepcy!
   Я смешался. Выручил стюард: «Ваш сосед, мадам, перепутал номер».
   Я угодил в фантом восприятия, вот так номер! И я еще смел улыбнуться в душе над маэстро — что значит узнаю? Да я насмерть запомнил Гepcy… длинноногую серну.
   Извинившись, я прошел дальше по коридору. Два стюарда подносили к номеру незнакомки переносной сейф… а сейф нужен только Герсе! Прятать змею… Я вошел к себе и бросился с ногами на постель, игнорируя диван, пытаясь собраться с мыслями. В дверь постучали — офицер доложил, что связи с берегом по-прежнему нет, что пишет телефон сиделки с девочкой; пока только один звонок в бюро погоды и один в медицинский салон о таблетках против бессоницы. Я старался не выдать собственной паники: жаль, но не страшно. Я выйду на связь с генералом сам. А пока подберите мне ключи от обеих кают Розмарин. Соседней и той, что в трюме. И приготовьтесь вскрыть сейф.
   Есть!
   Итак, я не могу узнать Гepcy! Слава богу, что я хотя бы сумел подметить обман восприятия — два родимых пятна на щеках зеркальных двойников… Трижды прав Учитель: чем больше сила, тем сильней уязвимость мага!
   Оставалась только одна ниточка к Герсе — спящая девочка в черных очках.
   Я вышел на палубу, причесать нервы. Золоторозовый закат был бесконечно прекрасен. Облачка свежи, как поцелуй ребенка перед сном. Ветер совершенно стих.
   Куда ни кинь взгляд — ровное зеркало, в котором отражаются закатные тучи, похожие на колоссальную курагу из оранжевого снега.
   Штиль!
   Я искал глазами свою соседку по номеру каюты, но увидел ее только во время первого ужина. Она оказалась со мной за общим столом. Я еще раз извинился за недавнее вторжение, дама с лиловым пятном в зеленых очках держалась сухо, разговор никак не поддерживала, а все внимание отдавала своей маленькой декоративной собачке — мальтийской болонке, которую держала на коленях и потчевала кусочками лобстера. Пренеприятная особа! Пользуясь тем, насколько она увлечена собачкой, я еще раз исподтишка внимательно рассмотрел соседку, пытаясь узнать Герсу — ни малейшей зацепки, ни малейшего сходства, рост, возраст, черты лица… все не то.
   Тут за наш стол подсела еще одна пассажирка: молоденькая девушка в мини-шортах и майке, с декоративными наколками на плечах в виде сплетенных змей… Внимание, Герман! Незаметно оглядываю девицу. Коротт кая стрижка, наглый рот, круто заверченные ушки макаки… ничего похожего на дивное лицо отвратительной Герсы.
   — Это моя падчерица, — сказала дама. Оказывается она тоже следила за мной и сумела подглядеть как внимательно я изучаю черты девушки.
   Этими словами дамы передо мной раскрывалось еще одно зеркальное отражение: мачехи и падчерицы. Слова из жизни Герсы! Но кто из них Розмарин я решительно не мог понять… Я тут же откланялся под каким-то благовидным предлогом и устремился в номер соседки по коридору. Расторопный офицер уже подобрал отмычку и приготовил инструменты для вскрытия сейфа.
   В номер мы входим вдвоем, пока он возится с сейфом, я бегло осматриваю содержание спортивной сумки — ничего примечательного, одежда, нижнее белье, вот только очки для водного плавания… массивные очки на прочной застежке… Сердце дает толчок! Герса только что завершила марафонский заплыв через морскую границу, это ее очки! Осматриваю каюту дальше. Но больше никаких примет Герсы не нахожу. Зачем-то роюсь в пепельнице, полной пепла. Зачем-то заглядываю за схему расположения кают и служебных помещений «Посейдона» в рамочке под стеклом…
   Наконец офицер открывает сейф — там ничего кроме дамской сумочки из крокодиловой кожи. Открываю застежку: зеркальце, духи в мешочке из желтой парчи, а что это?! О! О! О! Я вижу святая святых — щит обороны Герсы! — потрепанную книжку сказок Перро в линялой картонной обложке красного колера с наклеенным названием, вырезанным когда-то из разодранной суперобложки. Я с волнением бегло осматриваю страницы, многие из которых исчерканы цветным карандашем. На титуле прямоугольный синюшный штамп 1930 года:
 
   Детский дом имени Крупской г. Тверь
 
   Вспоминаю один из принципов Августа Эхо: любое высказывание, заключенное в специальную рамку, становится ложным, потому что в нем подразумевается вовсе не то, о чем сказывается. И легко нахожу в ложной цепочке слов опорные буквы слова «смерть»: детСкий-доМимЕникРупскойгТверЬ.
   Я ищу вклеенную страницу из «Пестрой ленты» Ко-нан-Дойла.
   Вот она!
   Ей подклеили с обратной стороны разодранный рисунок, иллюстрацию к Красной Шапочке — ту самую гравюру, где злой волк в чепце бабушки лежит в ее постели рядом с внучкой, положив лапы поверх одеяла.
   Генерал — вы гений!
   Замечаю, что кто-то подчеркнул на взрослой страничке слова
 
 
   — НЕТ, КОШЕК МЫ НЕ ДЕРЖИМ. ЗАТО У НАС ЕСТЬ ПАНТЕРА И ПАВИАН.
 
   Листаю дальше. И вдруг, как ожог — я вижу исправления в тексте сказки. К финальной решающей сакральной строке истории о Красной Шапочке. К той самой смертельной строке, на которую мой Учитель ясновидец Август Эхо делал решающую ставку, а именно к той, где напечатано черным по белому:
 
   И СКАЗАВ ЭТИ СЛОВА, ЗЛОЙ ВОЛК БРОСИЛСЯ НА КРАСНУЮ ШАПОЧКУ И СЪЕЛ ЕЕ.
 
   Большими детскими печатными буквами от руки дописано другое окончание, то самое с каким — вопреки оригиналу — печатают французскую сказку в России:
 
   НО ЕЕ КРИК УСЛЫШАЛИ ДРОВОСЕКИ, КОТОРЫЕ КАК РАЗ ПРОХОДИЛИ МИМО ДОМИКА. ДРОВОСЕКИ ВБЕЖАЛИ, УБИЛИ ТОПОРАМИ ЗЛОГО ВОЛКА, ВСПОРОЛИ ЕМУ ЖИВОТ, ОТКУДА ВЫШЛИ НА СВЕТ — ЦЕЛЫЕ И НЕВРЕДИМЫЕ — БАБУШКА И ЕЕ ВНУЧКА КРАСНАЯ ШАПОЧКА.
 
   А оригинальный финал, подлинный был густо-густо зачеркан карандашом. Но желтым цветом, сквозь который напечатанный текст был хорошо виден.
   Вот так номер! Кровь бросилась к моему лицу — ловушка на Герсу, поставленная магом будет пуста — она опять — опять! — ускользнула из расставленного капкана в дремучий священный лес заветного текста. Эхо, Эхо, неужели, ваша ставка бита?!
   — Что там? — спросил офицер. На мне не было лица.
   — Постойте в коридоре, — отрезал я. — Хозяйка вот-вот может вернуться.
   Я захлопнул проклятую книжку, запихнул на дно, защелкнул замок и спрятал сумочку в сейф. Там в книжке было еще одно письмо, на французском, но я не знал языка и оставил на месте до следующего раза. Только переложил его с седьмой страницы на тринадцатую, поближе к черту.
   Поворот ключа, и мы с офицером поспешно расходимся.
   Я растерян. Мне нужно срочно связаться с Эхо — кажется наш план, воспользоваться оружием врага, поймать Гepcy в тексте Перро никуда не годен?! Она давным-давно — еще в детстве, когда украла сказки из библиотеки Смерти, — переписала единственную смерть в историях Перро и убила волка… Все эти поступки — поступки настоящего мага.
   Мне необходимо срочно связаться с Учителем и получить инструкции в свете этих событий! Захватив плавки, полотенце и купальную шапочку спешу в бассейн на верхней палубе «Посейдона». Я надеюсь, что в этот достаточно поздний час, после ужина, перед сном я увижу не слишком много купальщиков. Тщетно! В обеих бассейнах полно людей. Все пользуются прекрасной погодой.
   Я смогу выйти на связь с маэстро только ночью.
   Возвращаюсь к себе в каюту. Телефонный звонок. Мой ушлый офицер сообщает, что только что записал разговор с сиделкой. Неизвестный женский голос приказал ей быть готовым доставить тело в красную кают-компанию на второй палубе.
   Что понимать под словом тело? Спящую сомнамбулу?
   Но мне некогда размышлять.
   Офицер понял из разговора, что заинтересованные лица соберутся там к десяти часам вечера.
   Смотрю на часы — уже половина десятого.
   Сломя голову мчусь на вторую палубу и нахожу красный зал кают-компании. Стол уже накрыт, но стюард — повезло — вышел мне навстречу с озабоченным лицом и помчался на кухню. Я оглядываю мрачноватое помещение. Этюд в багровых тонах. Стены обшиты панелями красного дерева. В тон обшивке — настенные бра с фестончиками из тяжелого рубинного стекла. Большой овальный стол накрыт тревожной скатертью, окрашенной в цвета винного пурпура. Только рояль почему-то совершенно белый.
   На столе четыре куверта.
   Где спрятаться?
   Сначала открываю нишу с пожарным шлангом. Если открутить шланг и вытащить хобот наружу, то здесь можно вполне сидеть, поджав ноги к лицу… но насколько хватит моего терпения таиться в столь скрюченной позе? А это что за дверца? Я распахиваю высокую металлическую створку в стене рядом с входом в кают-компанию. За ней оказалась ниша для электрополотера — узкий пенал в человеческий рост. Отлично! Здесь вполне под силу уместиться одному человеку! И главное — можно стоять в полный рост, а вентиляционные прорези позволят не только слышать, но и видеть что происходит в зале. Втискиваюсь рядом с полотером. Я только-только успеваю закрыть дверцу, как сначала возвращается стюард, а затем в кают-компании появляются люди и раздаются голоса.
   Я прижимаюсь лицом к просвету в дверце.
   Ммда, никогда еще я не видел более мрачного собрания… Первой за стол уселась моя соседка в глухих зеленых очках. Она и тут не расстается со своей пушистой мальтийской болонкой и, уложив собачонку прямо на стол, рядом с собой, то и дело поглаживает рукой обеспокоенное животное. Около нее уселась и молоденькая падчерица в цветастом жилете поверх майки, который скрыл татуировки на плечах. Но бог мой! Я вижу, что на ее щеке появилось точно такое же лиловое пятно, как у мачехи. Но ведь еще час назад — во время ужина — ее юные щечки были чисты. Я закрываю веки и даю передохнуть глазам… С моим зрением происходит черт знает что… Девица весьма бесцеремонно сосет алыми ноздрями кокаиновый снежок с поверхности огромного алого ногтя на большом пальце.
   Напротив женщин усаживается тот самый наглый стюард, который указал мне на дверь моей каюты. Выходит, я верно почувствовал что его вызывающий взгляд не похож на взгляд нормального лакея, готового всегда услужить. А это кто, черт возьми! В полуоборот ко мне на стул усаживается тот самый едкий господинчик карликового роста с густой бородой, в купе которого я попал тогда в России, спасаясь от бестии, в ту роковую ночь в международном экспрессе! Он свешивает с сидения короткие ножки и раскладывает перед собой исписанные листочки бумаги.
   Выходит я не заметил среди пассажиров и его тоже!
   Казалось бы, запас моего досадного изумления исчерпан до дна, но как я был потрясен, напуган, ошарашен до спазм, когда во главе стола — последней — уселась… покойница Ирма! Та самая сука в черном плаще и черном берете, которая, умирая, корчилась в агонии на бетонном полу подземного гаража, и, вскипая розовой пенкой на губах проклинала меня: «Кто ты такой, Герман? Почему я умираю из-за тебя, подонок?»…
   Ирма!
   На ней все те же черные очки, поднятые на бледный лоб, и вороного цвета берет на смоляных волосах, и черный узкий галстук с белой рубашкой и наконец при ней тот короткий стек, которым она постучала в стекло моего купе, стуком смерти. Она положила стек между фужером и тарелкой.
   Она держала себя жестко и уверенно, как полновластная хозяйка: наглый стюард кинулся придвигать ее стул, разговоры разом стихли, она достала сигарету из портсигара и закурила в полной тишине.
   Где сомнамбула и ее сиделка?
   Что означает это сборище?
   Кто они?
   Мертвецы?
   Тогда кто ты сам, Герман?
   Тут меня осенила догадка: Герман! это люди из параллельной команды тех самых убийц, которые ведут охоту за Лизой Розмарин, о которых рассказывал Марс…
   — Итак, — сказала Ирма или лицо, которое я принимаю за покойницу, — кажется сегодня мы наконец можем поставить точку в нашей многолетней охоте. Лиза мертва! И я могу с чистой совестью сообщить об этом клиенту.
   — Мертва или нет? — продолжает она, — Окончательно, бесповоротно, по-настоящему мертва! Или есть другие мнения?
   — Есть, — вступила в разговор моя соседка, унимая собачку, — Я бы очень хотела поздравить своих коллег из группы с успехом, но… но дело слишком исключительное. Мы обманывались столько раз, что чисто внешнее сходство этого трупа с Лизой Розмарин не может служить доказательством ее смерти. Отпечатки пальцев? Но как известно, Розмарин практически не оставляет отпечатков и нам не с чем их идентифицировать.
   — Глупости! — перебивает коротышка, подскакивая на стуле, — У нас есть ее детские отпечатки. А дактилоскопический оттиск с возрастом не меняется.
   — Там есть отличия, — продолжает дама с собачкой, — в двух местах паппилярный узор иной. Группа крови? Это еще не доказательство. Она могла просто совпасть. Зубы? Их состояние у оригинала нам неизвестны. Медицинская карточка из детского дома сгорела со всеми документами.
   — У девочки был шрам на ладони, — вскипает карлик, — у трупа шрам на том же самом месте. На бугре Венеры, под указательным пальцем левой руки.
   — Стоп! — Ирма властно хлопает стеком по столу, — Я думаю, нам нужно показать тело.
   Над столом нависло напряженное молчание.
   — Слабонервные могут выйти, — усмехнулась бестия. — Нет, нет, — заговорили вдруг все разом возбужденными голосами.
   Прошло три, пять, семь, десять полноценных напряженных минут. Я боялся, что собственный стук сердца выдаст меня с головой в тайном убежище — и вот! : тссс… — в кают-компанию вкатывают металлическую каталку на четырех колесиках, на котором видны очертания человеческого тела, накрытого простыней. Я был так возбужден, что не заметил тех, кто вкатил тело. Тело перекладывают на стол. Все, покидая свои кресла, окружают стол тесным кругом. Только Ирма осталась на прежнем месте в бесстрастной позе курильщицы травки.
   Теперь командует парадом мерзкий карлик, патетически вскинув розовые ручки, он торжественно сдергивает простыню и бросает на пол.
   Гepca!
   Я оцепенел, все чувства были так обострены, что мне на миг почудилось: ты не один прячешься в этом пенале, кто-то дышал у моего уха…
   На багровом ложе я увидел обнаженное тело мертвой девушки с закрытыми глазами. Я сразу легко узнал ее: эти скулы богомола, узкие ушки с приросшими мочками, тонкий нос, — где ноздри были заткнуты ватными тампонами, — посиневшие губы, которые даже сейчас сохраняли чувственную полноту линий, шея, как античная колонна, руки из мрамора, широкие прямые плечи воина… ниже, сокрытое: маленькая грудь с кончиками стрел, впалый живот с узким щелястым пупком, пах львицы, затянутый золотистым курчавым дымком, узкие бедра, мощные балетные шарнирные ноги, увенчанные ступнями, больше похожими на лапы хищной птицы — так резко были загнуты к подушечкам пальцев крупные когтистые ногти…
   Мертвое, закоченевшее в холодной камере тело Спящей Красавицы.
   Даже лампа под потолком кают-компании вытаращила циклопический глаз из орбиты.
   — Это она! — хрипло воскликнула Ирма, откинувшись на спинку стула.
   Наглый стюард устремил свой указательный палец к губам покойницы и бесцеремонно оттянул голую губу, за которой матово блеснули ровные зубы.
   Я был поражен, каким счастливым возбуждением охвачены все, кто столпился у мертвого тела, они даже не старались скрыть похоть победы. Вслед за циничным жестом стюарда к телу прилетели цепкие ручки падчерицы. Не удержавшись от прилива эмоций, она изо всех сил ущипнула мертвую в грудь: «Мама, она сдохла! Сдохла…» — крикнула она, сверкая кокаиновыми глазами.
   Дама в глухих зеленых очках, соблюдая внешнюю сдержанность, скрыла свое ликование, но при этом так стиснула свою собачонку, что она завизжала.
   — Но в чем причина ее смерти? — спросила она трезвым голосом, обращаясь к карлику.
   — Вот, смотрите сюда, — над телом была видна только его гадкая голова — и коротышка показал победным пальчиком на незаметный лоскут телесного пластыря под грудью.
   Насвистывая что-то из Штрауса, карла отрывает пластырь и торжественно демонстрирует кровавое пулевое отверстие, а здесь… он переворачивает труп на бок и, отлепив второй пластырь между лопаток… пуля вышла.
   — Вот она! — оставив труп в первоначальном положении, ликующий Мальчик-с-пальчик достает из нагрудг ного кармашка пулю в прозрачном пакетике, поднимая свинец высоко над головой, — Это пуля от «Магнума». Она прошла прямо сквозь сердце. Разорвала оба желудочка, предсердие, аорту… Одним словом она мертва уже четвертые сутки. Мертва!
   Все зааплодировали, все кроме дамы с собачкой.
   Только тут я вдруг вздрогнул, словно очнулся — боже, идиот, ведь Гepca мертва. Ее застрелили! Мертва! И значит моя миссия выполнена. Не надо никого душить. Жизни Учителя больше никто не угрожает.
   — И все-таки она жива! — упрямо перебивает аплодисменты змея в зеленых очках, брезгливо касаясь головы кончиком пальца в висок, — Это не Лиза.
   Свою собачку она вручила падчерице, освободить руки, чтобы обыскать голое тело.
   — Почему вы не сделали вскрытие? — палец зеленой мадамы полез в мертвое ухо.
   — Это желание клиента, — вмешалась Ирма.
   На этом месте общее ликование было прервано самым, внезапным страшным образом — красная адовая лампа, похожая на налитый кровью глаз циклопа во лбу, разрывается с оглушительным звуком и кривые багровые, пунцовые, рубинные осколки стекла, кружась, вертясь и прыгая в воздухе — по непонятной игре случая — все до одного ударяют, вонзаются, впиваются, ввинчиваются штопором исключительно только лишь в голое мертвое тело девушки, не задев никого из тех, кто столпился у трупа.
   Дальше происходит еще более невероятное, я отказываюсь верить своим глазам! От падения осколков и острых ударов, мертвая вдруг пронзительно вскрикивает, испуская страшный тоскливый вой, веки ее на один миг открываются — это хорошо видно в свете настенных бра — потому что зрачки давно закатились под надбровные дуги черепа и открытые глаза сверкают белками!
   Вместе с истошным криком из уст белоглазой бестии вырывается леденящий душу скрип раскрываемых челюстей, хруст замороженного мяса, а затем синий — жалом — язык.
   Багровые осколки впились в ее лоб, щеки, рассекли ухо, густо-густо врезались в обе груди, протаранили живот, воткнулись в ноги и даже застряли между пальцев.
   Страшно вскрикнув, тело, что казалось абсолютно мертвым, изогнулось дугой, словно в припадке бешенства, и слепо вскинув руки, стало шарить пальцами по коже в поисках жал и выдрало несколько стекол из мяса, пока окончательно не испустило дух.
   Спина рухнула на столешницу. Руки упали на бедра. Веки закрылись. Только рот продолжал, осклабившись, жутко сверкать синеватой эмалью зубов.
   Все потрясение смотрели как сочится живыми струйками кровь из бесчисленных ран.
   Первой опомнилась эсесовка Ирма:
   — Доктор, немедленно расчлените труп. Мы должны быть уверены, что она совершенно мертва! Я уверена, клиент одобрит мое решение. Расходимся по каютам! Все… — и стюарду, — а вы уберете все следы крови.
   После чего все в панике кинулись к выходу.
   — Это она, она! — лихорадочно шептала зеленая дама, прижимая испуганную собачку к груди.
   Тело накрыли простыней и укатили. На этот раз я успел заметить сиделку сомнамбулы — она толкала ручки стальной тележки. Через минуту кают-компания опустела. Последним ушел лже-стюард, он переставил все куверты на рояль, сдернул багровое сукно с поверхности стола и оставил за собой голый овал столешницы. За ним и я осторожно покинул свое убежище.
   Я вышел на палубу в полночь.
   Над морем и миром царила луна. Балтийская белая ночь была так жидка, что больше походила на пасмурный вечер, чем на полнокровную тьму. И луна была так же туманна и бестелесна. Она почти растворилась — таблеткой сахарина — в небесной воде. На море по-прежнему царил полный штиль, вода остекленела, и если бы не напор корабля, на всем просторе подлунного катка глаз не заметил бы ни одной морщины.
   Впрочем, было в панораме стихий одно тревожное пятнышко. Слева по борту, у самого горизонта, я заметил темное штормовое облачко. Оно быстро двигалось в нашу сторону и странно переливалось оттенками лунного камня.
   Не смотря на полночь, в бассейне плескалось несколько любителей ночного купания, среди которых я заметил мальчишескую фигурку кокаиновой падчерицы с наколками на плечах: она явно пыталась смыть с души недавний кошмар.
   И все же я вполне мог распластаться крестом на воде и, сосредоточившись, услышать голос Августа Эхо. Я уже взялся было за поручни, чтобы нырнуть в глубь бассейна, как вдруг стал свидетелем еще одного чуда, но не кошмара, а — волшебного зрелища. То, что я принял за штормовую тучку оказалось облаком перелетных бабочек голубого цвета и балетных очертаний! Какой античный бог собрал их в миллионную стаю и бросил над морем? Можно понять, как они устали от перелета! Ведь до ближайших Аланских островов не меньше пятидесяти километров… тысячи серповидных летуний стали опускаться на палубу. Вскоре на корабле не осталось ни
   одного свободного клочка — куда ни кинь взгляд, всюду легкие голубые каскады трепещущих цветов. И лазоревый прибой все прибывает. Нежное бесшумное порхание перешло в такой же призрачный ливень, а затем водопад лазури. Я стоял как очарованный. Сотни психей из резной бирюзы покрыли бассейн толстым слоем гибельной красоты. Я сам превратился в изваяние, увитое живыми гирляндами голубого вьюнка с хрупкими плоскими листьями. И каждый листок норовит перелететь на мое лицо и заглянуть в душу аквамариновыми глазками.
   А сколько бабочек — трепеща — повисло в воздухе! Казалось, «Посейдон» с головой накрыла волна неземного шторма. Казалось, что лазоревый шторм набрал силы за считанные минуты. Казалось, что корабль тонет в кипящей пучине небесных порханий, что «Посейдон» утонул и сейчас лежит на дне синеватой зыби, среди откосов голубой воды.