Она высказалась напрямик. Он молча, с большим вниманием выслушал ее, потом заговорил сам.
   Объяснил ей, что был бы рад помочь в память об ее отце, но с возрастом перестал заниматься политикой и видеться со старыми друзьями. Однако он знает кое-кого, кто мог бы ввести вдову Ланфан в нужный круг. Его соседка, Фелиза Лиса. Фелиза – дорогая проститутка, но он, Реньо Видаль, уверен в ее настроениях, поэтому и советует дочери давнего знакомца обратиться к сей даме прямо от его имени…
   Сабина поблагодарила своего собеседника и направилась к соседнему дому. Затея могла показаться рискованной, но она не испытывала никакого страха. Ей хотелось добиться своего любой ценой, а терять ей было нечего.
   Жилище Фелизы Лисы оказалось еще больше и богаче, нежели дом менялы. Дверь была открыта, и на первом этаже – никого. Сабина очутилась в единственной, но необычайно роскошной комнате: пол устилали сарацинские ковры и две медвежьих шкуры, стены были обтянуты бархатом.
   Перед зеркалом, рядом с зажженными свечами в подсвечнике сидела женщина лет сорока пяти. Годам не удалось испортить ее ослепительную красоту. Особенно привлекали взор восхитительные, пышные, ярко-рыжие волосы, похожие на лисий мех, благодаря которым Фелиза наверняка и получила свое прозвище…
   Заметив в зеркале черный силуэт Сабины в ее траурном одеянии, Фелиза схватила ножницы и принялась лихорадочно обрезать свои огненные волосы. Проговорила, не оборачиваясь:
   – Одну минуточку, сестра, сейчас я последую за вами!
   – Вы обращаетесь ко мне? Но я не монашка.
   Фелиза резко обернулась. Часть ее шевелюры уже была острижена и лежала на полу.
   – Так вы здесь не для того, чтобы отвести меня к Дочерям Божьим?
   – Вовсе нет. Я пришла по совету вашего соседа, Реньо Видаля. Он сказал, что я могу довериться вам.
   И Сабина, не колеблясь, открыла этой проститутке все: поведала о гибели мужа при осаде Парижа и о своем желании помочь деньгами освобождению Франции. Когда вдова закончила, Фелиза Лиса вздохнула:
   – Вам не солгали. Я много боролась ради короля Франции. Но вы пришли слишком поздно. Я собираюсь уйти в обитель Дочерей Божьих, чтобы совместно с подобными мне искупить былые грехи. Все имущество я завещала Церкви и торжественно поклялась больше не заниматься делами мира сего.
   – Прошу вас! Дайте мне хоть какое-нибудь имя, адрес…
   – Я поклялась. Речь идет о спасении моей души, а оно превыше спасения страны.
   Сабину охватило отчаяние. Теперь ей уже не к кому обратиться.
   Она сделала еще одну попытку:
   – Если передумаете, то вспомните: вдова Ланфан, у гавани Сент-Поль… У меня много денег, много!
   Лиса не ответила. Она повернулась к зеркалу и снова взялась за ножницы. Из-под лезвий каскадом полились к ее ногам огненно-рыжие волосы. Фелиза повторила:
   – Я поклялась!
 
***
 
   Шли дни. Листья осыпались с деревьев, вина Шайо и Монмартра давно разошлись по харчевням.
   Иоганнес Берзениус переживал в особняке Порк-Эпик свои самые счастливые времена. Через своих шпионов, подслушивавших в «Старой науке» или следивших за священником Сен-Совера, он был осведомлен о малейших действиях заговорщиков. Теперь он знал их всех: Жансьен Пиду, хозяин харчевни, Корнелиус из Лейда, студент, Жак Першьель, солдат, Жан Савен, прокурор, Жан де ла Шапель, аудитор Счетной палаты, и, наконец, кармелит Пьер Далле, их предводитель.
   Берзениус долго колебался, прежде чем арестовать заговорщиков. Он следовал совету мэтра Фюзориса: требовалось наложить руку на их деньги. Но время шло, а английский агент по-прежнему не имел ни малейших сведений на сей счет. Ждать долее становилось опасным. Берзениус решился действовать…
   В особняке Порк-Эпик все было готово. Просторный дом был обставлен со вкусом, а его глубокие подвалы отлично годились для допросов. Новый хозяин только добавил кое-что к обстановке: перенес сюда из комнаты мэтра Фюзориса часы, перед которыми тот упал – те самые, циферблат которых украшала латинская надпись: Omnes vulnerant ultima necat. Берзениус с упоением слушал их тиканье. О нет! Его секунды не ранили. Наоборот, они были живительны, приятны, и он наслаждался их течением.
   Берзениус еще не получал никаких известий от шпиона, которого отправил разузнать об Анне де Вивре, но, в конце концов, торопиться некуда…
 
***
 
   В те же дни в обители Дочерей Божьих постригали в монахини новую сестру. Отец Сидуан Флорантен выслушал исповедь той, которой предстояло стать в монашестве сестрой Фелициатой, – пока что она оставалась всего лишь Фелизой Лисой. Долгий перечень плотских грехов не удивил священника, но вот окончание признаний заставило его подскочить.
   – И еще, святой отец, я повинна в том, что не помогла великодушной женщине, желавшей отдать свое состояние на борьбу против англичан. Правда, я поклялась не заниматься более делами мира сего, но, может, все-таки должна была помочь ей…
   – Еще не поздно. Вы знаете ее имя?
   – Вдова Ланфан, у гавани Сент-Поль.
   – Вашими устами глаголет само провидение, дочь моя…
   Когда церемония закончилась, Сидуан Флорантен вознамерился было сразу же пойти к гавани Сент-Поль, но передумал. Уже некоторое время его не покидало ощущение, что за ним шпионят, а он ни в коем случае не хотел подвергать вдову опасности.
   Тогда кюре и подумал о Рено. Тот знал о заговоре и уже давно просил, чтобы ему доверили какое-нибудь задание; время пришло.
   Подросток находился в церкви. Кюре объяснил ему все, и на лице приемного сына расцвела сияющая благодарностью улыбка.
   – Спасибо, что доверили это мне!
   – Ты хорошенько понял? Никто не должен выследить тебя. Речь идет о жизни этой женщины.
   – Не беспокойтесь, отец мой.
   И Рено Сент-Обен убежал вприпрыжку. Он направился прямо ко Двору Чудес и без малейшего колебания проник в это жуткое людское месиво. Если кто-то и шел за ним следом, то теперь уж наверняка повернул обратно!
   В тот день вдова Ланфан, по своему обыкновению, сидела, задумавшись, у колодца в саду. В последнее время она была особенно печальна. Ее золото, зарытое совсем рядом, лежало без всякой пользы. Не скоро еще Изидор будет отомщен…
   И тут у нее за спиной затрещали ветки. Она обернулась, желая поздороваться с Памфилом, никогда не упускавшим случая заглянуть к своей приятельнице, но это оказался не Памфил.
   Перед ней стоял мальчик того же возраста, что и поваренок. Насколько тот выглядел чернявым, настолько этот был белокур. Настоящий кудрявый, голубоглазый ангелочек.
   Рено Сент-Обен назвал свое имя и просто, естественно рассказал ей все. Услышав имя Фелизы Лисы, Сабина поняла: Бог, наконец, внял ее мольбам. Вместе они выкопали мешок в саду, и Рено Сент-Обен ушел, унося сокровища вдовы Ланфан на спине.
 
***
 
   Следующей ночью Адам де Сомбреном пустился в путь по улицам Парижа во главе шайки разбойников.
   Совсем недавно сир де Сомбреном приобрел важные и деликатные обязанности. Его блестящее поведение во время осады привлекло к нему внимание регента. Назначив Берзениуса главой секретной организации, лорд Бедфорд немедленно передал в его распоряжение столь надежного человека. Адам согласился, несмотря на неизбежную из-за этого назначения разлуку с Лилит. Дьяволица по-прежнему была безразлична к военным делам и предпочитала оставаться в замке.
   Таким образом Адам возглавил своеобразную тайную полицию Парижа. Он стал вооруженной рукой Интеллидженс сервис. Эта роль весьма подходила ему. И только что он получил приказ действовать. Ему предстояло взять под стражу всех заговорщиков согласно тщательно разработанному плану.
   В данном случае его задание состояло в том, чтобы напасть на церковь. Берзениус решил схватить кюре прихода Сен-Совер. Тот, наверняка остерегаясь ареста, уже некоторое время ночевал в самой церкви, в святом убежище, куда не имели права входить вооруженные люди. Чтобы избежать конфликта с церковными властями, слишком уж благоволившими к французам, было предусмотрено, что священника захватят агенты тайной полиции, переодетые грабителями. А как только кюре окажется снаружи, вмешается патруль и арестует его.
   Когда отряд остановился перед церковью Сен-Совер, Адам заколебался. Дело оказалось не настолько легким, как предполагалось вначале. О том, чтобы взломать внушительную дверь, и речи быть не могло. Оставались окна, но они были узки и расположены слишком высоко. К счастью, под одним из них какой-то бедняк прилепил хибарку, служившую ему жилищем. Вот там и следовало проникнуть в церковь.
   Адам бросил приказ, и штурм начался. Его люди вскарабкались на дощатую крышу и ударами мечей принялись выламывать витраж.
   Грохот разбудил Сидуана и Рено, спавших в ризнице. Кюре вскочил на ноги.
   – Это они! Все пропало!
   – Они не осмелятся!
   – Нет. Осмелятся… Я сдамся. Это даст тебе время убежать через дверь в боковом приделе.
   – Я останусь с вами!
   – Ты должен спастись и жить дальше, Рено. Продолжай мое дело… А теперь я раскрою тебе тайну твоего происхождения…
   – Отец…
   – Нет, я не твой отец, но думаю, что знаю, кто твоя мать.
   Они приблизились к алтарю. Священник и его приемный сын смотрели друг на друга при свете большой свечи, единственной, что горела в церкви.
   – Тебя принесла сюда служанка какой-то знатной дамы. Она давала мне золото, целое состояние. Но я догадался обо всем благодаря не деньгам, а кошельку. Узнал запах… В юности я побывал на балу при дворе. Только у одной женщины есть такие духи: у королевы. Я думаю, что ты сын Изабо… Беги во дворец Сент-Поль и проси у нее защиты!
   Зазвенело разбитое стекло. Сидуан Флорантен устремился в ту сторону, откуда донесся звук. Рено помчался к дальней двери.
   – Вон отсюда, святотатцы!
   Священника немедленно окружили злобные, гримасничающие рожи. На какой-то миг он понадеялся было, не слишком в это веря, что речь идет о заурядных грабителях, но те сразу же поволокли его из храма через дверь портала, которую открыли изнутри. На паперти ждал патруль. Нет, это не простые разбойники…
   Выбравшись наружу, Рено Сент-Обен хотел было побежать ко дворцу Сент-Поль, но вокруг раздались крики:
   – Он выскочил из церкви! Держи его!
   Путь ко дворцу был отрезан. Мальчик бросился в противоположную сторону и добежал до обители Дочерей Божьих. Это было единственно возможное убежище. К несчастью, дверь оказалась заперта, а пока ее откроют – если вообще откроют, – он уже окажется в лапах преследователей.
   Рено быстро осмотрел здание. По обводной стене вились плети дикого винограда с облетевшей листвой. Они казались довольно крепкими, а сам он был не слишком тяжел. Вот его единственный шанс. Мальчик ухватился за лозу, быстро вскарабкался наверх, перелез через стену и спрыгнул. Преследователи не осмелились или не смогли последовать за ним.
   Рено Сент-Обен очутился во фруктовом саду и бросился на землю под деревом. Какое-то время снаружи доносились топот и крики, потом все смолкло. Он долго сидел неподвижно в темноте, пока не заснул, утомленный пережитым.
   Поутру его разбудил пронзительный женский визг. Какая-то монашка наткнулась на мальчика и убежала, призывая на помощь. Он снова остался в одиночестве, а потом перед ним предстал силуэт в монашеском покрывале. Наверняка это была настоятельница. Когда она подошла ближе, мальчик заметил, что у нее фиалковые глаза.
   Сначала эти прекрасные глаза смотрели на наглеца весьма сурово, но потом чуть смягчились: нарушитель монастырского уединения оказался не мужчиной, а всего лишь ребенком.
   – Как ты осмелился?.. Разве ты не знаешь, где находишься?
   – Знаю, матушка, но за мной гнались, чтобы убить…
   – Хотела бы я тебе верить. Ты выглядишь искренним. А теперь – уходи. Это непререкаемо.
   – Прошу вас… Это же англичане! Они меня схватят, как схватили священника!
   Мать настоятельница вздрогнула.
   – Что ты плетешь? При чем тут священник?
   – Я его сын. По крайней мере, так я считал. Но перед тем как его схватили, он открыл мне, что моя мать – королева.
   Настоятельница страшно побледнела.
   – Ну-ка объясни…
   Прерывающимся от волнения голосом Рено Сент-Обен передал ей все, начиная с заговора против захватчиков и заканчивая признанием кюре о кошельке, пахнущем духами Изабо.
   Мелани едва слушала… Перед нею был ее сын! Она смотрела на его кудрявые белокурые волосы, голубые глаза. Рено был вылитый Адам, но Адам чистый, светлый. Быть может, он похож на Франсуа де Вивре, ее отца, которого она никогда не знала…
   – Не гоните меня, матушка! Они стерегут снаружи. Я не от страха вас прошу, а потому что хочу стать священником, чтобы продолжить его дело. Так он велел мне!
   Ожидая ответа, Рено Сент-Обен смотрел на мать Марию Магдалину не отрываясь. Механически она повторила:
   – Ты должен уйти. Это непреложно.
   – Если вы меня прогоните, то сдадите англичанам!
   – Я не могу. Это непреложное правило…
   Голубые глаза с мольбой глядели на нее.
   – Матушка…
   – Ты… останешься, сколько потребуется. Я тебя спрячу. Ступай за мной.
   Они прошли сквозь ряды остолбеневших монахинь и оказались во внутренней галерее. Мальчик спросил робко:
   – Вы решили меня оставить потому, что я сын королевы?
   Настоятельница остановилась и устремила на него взгляд своих чудесных фиалковых глаз.
   – Потому что ты – сын несчастной женщины. Нет женщины несчастней, чем мать, потерявшая свое дитя…
 
***
 
   Тем же утром в руках англичан оказались и остальные заговорщики: студент Корнелиус из Лейда был захвачен в галантном обществе некоего дома терпимости в Латинском квартале, Жансьен Пиду – когда открывал ставни своей харчевни, Жан Савен и Жан де ла Шале ль – у себя дома. Солдат Жак Першьель, вызванный своим капитаном, явился к нему, ничего не подозревая, и был тотчас же заключен в оковы. Что касается Пьера Далле, то, не дождавшись прихода Сидуана Флорантена, с которым он должен был встретиться, кармелит неосторожно вышел из своего монастыря.
   Все они очутились в подвалах особняка Порк-Эпик, которые Иоганнес Берзениус снабдил самым полным пыточным арсеналом. По правде сказать, сам церковник довольно мало ожидал от этих допросов; интересовал его лишь один человек – кюре прихода Сен-Совер.
   К своему великому удивлению, люди Адама нашли в ризнице церкви казну заговорщиков! Целый мешок с золотыми монетами. Откуда же взялись деньги? Сидуан Флорантен должен заговорить! Берзениус занялся им самолично.
   В течение многих часов глубокие подвалы особняка Порк-Эпик оглашались криками, которые никто не мог слышать спокойно. Несколько палачей трудились над заговорщиками. Языки развязались у всех, но сказать им было нечего. Арестанты выдавали только друг друга – но все они и так уже были здесь.
   Да, они болтали много… Все, кроме одного. Сидуан Флорантен упрямо стискивал зубы. Иоганнес Берзениус непрестанно бубнил один и тот же вопрос:
   – Откуда деньги? Откуда деньги?
   Сидуан Флорантен не отвечал. Он даже не удостоил взглядом падшего священника, который его допрашивал. Он думал обо всех хороших людях, которые жили на этой земле. Думал о Девственнице, которая, что бы ни случилось, уже спасла Францию. Думал о вдове Ланфан, которую никогда не видел, но которую обязан был спасти. О матери Марии Магдалине с ее фиалковыми глазами и тайной. О Рено, белокуром ангеле Двора Чудес, который займет его место среди людей, когда сам отец Сидуан покинет мир…
   Рено, сын Изабо. Духи королевы на кошельке из синей кожи. Эти духи называли «дамасской водой». Священник чувствовал их благоухание сквозь вонь паленого мяса, пота и крови. Он весь был ими окутан…
   После многодневных пыток распухшие губы кюре Сен-Совера, наконец, зашевелились. Он что-то прошептал. Берзениус бросился к нему, припал ухом к его губам. Но услышал лишь:
   – Духи королевы…
   В бешенстве жирный церковник завопил:
   – Он так ничего и не скажет!
   Пьер Далле, Жан Савен и Жан де ла Шапель были четвертованы на Гревской площади. Сидуан Флорантен, Жансьен Пиду, Корнелиус из Лейда и Жак Першьель утоплены в мешках. Согласно обычаю, они были брошены в воду как можно выше по течению, чтобы стремнина пронесла их через всю столицу и чтобы все видели казненных.
   Место казни находилось в гавани Сент-Поль, напротив оконечности Коровьего острова.
   Вдова Ланфан видела происходящее из окна. В голове вертелись жуткие слухи, ходившие по Парижу: аресты, пытки и это зловещее название, который каждый произносил вполголоса: особняк Порк-Эпик.
   Она не знала, о чем в точности идет речь, поскольку власти соблюдали глубочайшую тайну. Ей все стало ясно лишь после того, как она услышала представителя английских властей: оглашался приговор.
   – Именем его величества Генриха VI, короля Франции и Англии, Сидуан Флорантен, священник церкви Сен-Совер, приговорен к смерти и будет утоплен в Сене, зашитый в мешок…
   Священник церкви Сен-Совер! Тот, кому она передала свое золото через белокурого мальчишку!.. Он не выдал ее, иначе Сабину тоже утащили бы в особняк Порк-Эпик. Да, но другие могут проговориться… Со времени гибели Изидора смерть стала ей безразлична, но не пытки.
   За спиной женщины раздался звук шагов. Она вскрикнула и обернулась. К счастью, это был всего лишь знакомый, худенький силуэт Памфила Леблона.
   – Я вас напугал, госпожа?
   – Да, Памфил. Я уезжаю. Здесь слишком страшно…
   Она вернулась к окну и вскрикнула:
   – Не смотри!
   Памфил Леблон все же подошел. Длинный кожаный мешок медленно проплывал по реке между набережной и Коровьим островом. Он слабо шевелился. Сабина перекрестилась. Памфил сжал кулаки. Она услышала, как тонкий детский голосок яростно произносит с характерным парижским выговором:
   – Мы ему еще покажем, этому лорду вонючему!

Глава 11
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ВАЛУА

   После возвращения к берегам Луары войско Карла VII было распущено. Сам король, равно как Девственница и главные лица его двора, отправились в Лош, чтобы провести зиму там. Что касается Анна, то он, естественно, поехал в Невиль-о-Буа, к своим.
   Анн был чрезвычайно доволен, увидев, что восстановление деревни идет полным ходом. В этом сонном медовом краю царила настоящая суета. Бастард Орлеанский не поскупился. Крестьяне всего Гатине по доброй воле предоставили свои рабочие руки. Можно было не сомневаться, что строительство будет закончено до холодов.
   Местные жители радостно встретили прибытие своего сеньора. Колен Руссель, ставший в отсутствие Анна старостой деревни, шагал впереди всех, чтобы приветствовать его. Отец Сильвестр дал ему свое благословение и созвал прихожан в церковь на благодарственную мессу. Одна только Филиппина, подбежавшая к Анну с сияющей улыбкой, заметила что-то по его лицу, одновременно усталому и рассеянному.
   – Вы грустите, монсеньор?
   – Да, сестренка, при осаде Парижа я потерял товарища.
   – Того, что я видела на коронации?
   – Того самого. Это был лучший из людей.
   – И вы… один?
   Анн не ответил и вошел в церковь. Когда служба закончилась, он не добавил ни слова и отправился в замок.
   Его первой задачей было написать письмо Франсуа де Вивре. Ведь Анн обещал это Изидору. Да и вообще – он ничего не сообщал прадеду о себе со дня своего отъезда из Куссона. И неважно, что после осады Орлеана Изидор и это сделал вместо него…
   Писать оказалось делом нелегким. Столько всего предстоит высказать! Анн долго колебался и пришел к заключению, что лучше просто рассказать все по порядку. Так что для начала он попросил прадеда о прощении за то, что сбежал и женился без его ведома, а затем поведал о паломничестве, об иерусалимском откровении; целомудренно упомянул о счастье в Орте и кратко очертил события, произошедшие с ним с момента возвращения во Францию.
   Когда настал черед поведать о гибели Изидора, Анн постарался найти подобающие слова, чтобы уберечь старого человека от чрезмерного потрясения. Особо упомянул о щите «пасти и песок», который Изидор отбил у английского рыцаря. Затем сообщил о его браке с Сабиной и дословно привел последние слова своего умирающего друга: «Вы должны снова стать Вивре. Род не должен угаснуть». Конечно, это самое заветное желание Анна, даже если он и не видит способа осуществить его. И в заключение Анн клялся прадеду, что навестит его, как только позволит война…
   На этих словах он и собрался было заключить письмо, но решил, что это будет нечестно. Поэтому добавил:
 
   Должен вам сказать, наконец, монсеньор, со всем уважением и любовью, которые к вам питаю, что Теодора – не зло. Наоборот, для того, кто умеет ее любить, это самая чудесная из жен. Я уверен, монсеньор, что, если бы вы, с вашим справедливым сердцем, узнали ее получше, вы бы стали думать так же.
 
   Письмо было доверено некоему путнику, который возвращался в Бретань. Покончив с этим делом, Анн лично взялся за восстановление Невиля. Он привык делить с крестьянами их жизнь и поэтому, несмотря на общие протесты, самолично орудовал мастерком и таскал камни. К Святому Мартену зимнему все было закончено.
   Пришла зима. Оставшись в замке один, Анн познал тоску. Более всего ему было невыносимо супружеское ложе, а также немые вопросы, которые он угадывал вокруг себя. Раз сеньор женат, то почему не живет со своей женой? Где она? Кто она? К тому же письмо Анна к Франсуа долгими неделями оставалось без ответа. Прадед умер – другого объяснения нет…
   Унылость зимних дней усугублялась отвратительной погодой. И тогда же он узнал об одной неудачной экспедиции Девственницы, которая отправилась сразиться с неким Перрине Грессаром, разбойником на содержании у англичан и бургундцев, обосновавшемся в Ла-Шарите на Луаре.
   Тем временем сеньору де Невилю доставили письмо. Он решил сперва, что это ответ из Вивре, но послание оказалось от Бонны Орлеанской. Герцогиня, его крестная, просила Анна приехать к ней. У нее имеется для него нечто, что она должна передать ему. Анн тотчас же приказал седлать Безотрадного и уехал.
 
***
 
   Сюлли-сюр-Луар располагался недалеко от Невиля, и Анн добрался туда через день. Замок, принадлежавший Ла Тремуйлю, был внушительной постройкой с круглыми мощными башнями и широкими рвами.
   Бонна Орлеанская приняла крестника в большой комнате, которую делила со своими компаньонками. Те ткали, вышивали и играли подле нее на музыкальных инструментах. Дамы делали все, чтобы отвлечь молодую герцогиню от печали. Уже почти пятнадцать лет прошло с той поры, как ее муж Карл был взят в плен при Азенкуре и он доселе томился в лондонских застенках.
   Анн подошел и поклонился ей. В последний раз, когда они виделись, она была девушкой, а он ребенком. Теперь ей исполнилось тридцать, а ему восемнадцать. Оба были одинаково удивлены. Крестная похвалила его приятную наружность, достала из сундука целую кипу листков и вручила ему.
   Это были письма от Виргилио д'Орты. Итальянец писал их, не переставая, в течение всей войны, потому и накопилось такое невероятное количество. И каждое письмо оказывалось еще восторженнее предыдущего.
   Благодаря открытию Анна сеньор д'Орта обнаружил и другие рукописи, тексты которых он пересылал помимо текста четвертой эклоги «Буколик». И это еще не конец: чудесные находки продолжаются! Признательность Виргилио была безгранична, и он повторял свои предложения о помощи. Если Анн нуждается в чем бы то ни было, особенно в деньгах, ему стоит только попросить. И еще Виргилио д'Орта не забывал в каждом письме справиться о Теодоре. «Как поживает signora Теодора? Удостойте передать ей мои добрые пожелания…»
   Для Анна это оказалось настоящим даром судьбы. Он сразу же с головой погрузился в переводы, восстанавливая связь с самыми прекрасными моментами своей жизни. И незамедлительно ответил своему гостеприимцу, еще раз поблагодарив его за все и рассказав о событиях во Франции, о волнующих моментах, которые пережил в войске Девственницы. Только в одном вопросе он оставался неизменно туманным – высказываясь по поводу своей супруги.
   В последующие дни Анн из любезности еще несколько раз навестил Бонну Орлеанскую. Герцогиня приняла крестника с прежней любезностью, но все же сохраняла некоторую дистанцию. В их положении имелась ощутимая разница. К тому же она была женой пленника. Не подобает ей слишком сближаться с молодым человеком, пусть и крестником.
   Но юным девушкам из свиты герцогини вовсе не обязательно было проявлять ту же сдержанность, и Анн вскоре приметил, что весьма нравится одной из них, Этьенетте де Дре. Ей было восемнадцать, как и ему. Происхождение из семьи столь же богатой, сколь и знатной, делало ее самой завидной невестой во Франции, что не отняло у нее ни простоты, ни веселости. Конечно, она не считалась первой красавицей при дворе и была, в частности, чуточку полновата, но выглядела очень свежей, здоровой, а главное, щеголяла в ни с чем не сравнимых нарядах. Ее головные уборы были настоящим чудом легкости и воздушного изящества.
   Когда девушка пела для герцогини – а голосок у нее был весьма красивым, – то смотрела исключительно на сеньора де Невиля, а стоило Анну очутиться слишком близко, немедленно краснела.
   Это обстоятельство глубоко смутило Анна, напомнив о праздновании мая в Куссоне, когда благородные всадницы бросали на него такие же взгляды, значения которых он тогда не понимал… Май! Как все это теперь необычайно далеко!.. А Перрина? Перрина, грот, река, поцелуй. На него навалились угрызения совести: он совершенно забыл о Перрине!..