Все присутствовавшие опустились на колени – на солому, которой были усыпаны каменные плиты пола. Преклонил колени и Франсуа, несмотря на трудность, которую ему это доставляло. Епископ и священники простерлись ниц. Затем реликвии поместили у подножия алтаря. При звуках торжественного песнопения все поднялись, и месса началась.
   Франсуа де Вивре сложил перед собой руки. Солнечный луч, проникавший через южную розу, падал прямо на золотой перстень со львом и ярко сверкал в его рубиновых глазах. Серебряный перстень с волком на левой руке оставался пока в тени, гагатовые глаза зверя спали. Недолго же продлится их сон!
   Франсуа бросил взгляд на Софи де Понверже, стоявшую рядом. Брошь на ее груди искрилась тысячей огоньков.
   Франсуа было немного стыдно, но ему никак не удавалось сосредоточиться на службе. Даже присутствие наисвятейших реликвий, которые мало кто сподобился видеть хоть раз в жизни, не могло удержать его внимание. Они интересовали Франсуа лишь в связи с тем, чего он ожидал. Бог физически присутствовал под этими сводами. Вот что было залогом высшего воздаяния!
   Отвлекшись от алтаря, Франсуа начал попеременно смотреть на обе витражные розы и даже слегка удивился, почему не сделал этого раньше. Южная роза была вся в красных тонах – цвет крови, цвет рыцарства, цвет его отца; а северная восхитительно и гармонично переливалась фиолетовыми оттенками. Фиолетовый был излюбленным цветом его матери. Франсуа словно воочию вновь увидел ее рядом с собой в фиолетовом платье на трибуне Реннского турнира, когда отец вышел на ристалище.
   Как же все это очевидно! Свет Юга, насыщенный силой, зноем, – это свет мужчин. Свет Севера, сокровенный, источающий тайну, – свет женщин.
   В своей жизни Франсуа немало сражался, и многое отдал стороне отца. Пора теперь матери осветить принадлежавший ей некогда перстень через фиолетовый витраж, обозначить собственного зверя, который символизирует темную половину самого Франсуа.
   Месса в честь Дня всех святых шла своим чередом, и Франсуа де Вивре, пристально глядя на свои сложенные руки, с верой ждал свершения чуда. Уже звучали последние молитвы, а все еще ничего не случилось. Наконец, произнеся Ite missa est, епископ вместе со священниками удалился.
   Франсуа сначала не понял. Решил, что ошибся. Но потом вдруг почувствовал, как его сердце разбилось. Значит, все кончено и ничего не произошло? Он не мог в это поверить! Не мог.
   Франсуа схватил Софи де Понверже за руку с таким отчаянием, что она бросила на него испуганный взгляд.
   Но почти сразу же отвернулась и упала на колени. Реликвии покидали собор, чтобы вернуться в Сен-Шапель. Снова раздались песнопения, и священнослужители в пышных ризах подняли золотые раки со ступеней алтаря.
   Франсуа поморщился от боли – ему никак не удавалось опуститься на колени, суставы одеревенели, и он напрасно силился согнуть их. Перед ним на плечах носильщиков среди коленопреклоненной паствы проплыла частица Истинного Креста, и только старый сир де Вивре, один во всем гигантском соборе, продолжал стоять на ногах.
   Приближался терновый венец в золотой раке, украшенной изумрудами и аметистами. Так и не сумев преклонить колени, Франсуа как можно почтительнее опустил голову – и вот тут-то настал величайший миг его нескончаемой жизни!
   Он вскрикнул, перекрыв торжественные голоса певчих. Луч солнца, проникший сквозь южную розу, только что ударил в один из самоцветов раки, в аметист глубокого фиолетового цвета. Тот вспыхнул и озарил этим отблеском перстень с волком!
   Терновый венец Господа свершил чудо. На какое-то мгновение перстень со львом и перстень с волком засверкали одновременно, освещенные красным и фиолетовым, светом Юга и светом Севера. Франсуа увидел свет Севера! Он хорошо прожил свою жизнь, и сам Бог только что подтвердил это, даровав ему знамение!
   Не объяснив толком Софи де Понверже, что же произошло, Франсуа только и сказал ей, когда они вышли из собора, что эта последняя месса, на которой ему было позволено присутствовать, переполнила его радостью. Это несказанно изумило женщину: за несколько часов до смерти Франсуа говорит о радости.
   Ему вдруг захотелось поделиться с тем, кто лицезрел свет Севера прежде него, – с давно умершим братом, с Жаном, кости которого сам Франсуа перенес некогда в склеп кладбища Невинно Убиенных Младенцев.
   Сир де Вивре объявил об этом Софи. Женщину встревожило его намерение.
   – Не пойдете же вы в такую даль пешком?
   Франсуа безмятежно улыбнулся.
   – А чего мне бояться? Смерти?
   – Смерти без покаяния, скоропостижной, прямо на улице!
   – Я исповедался вчера. Но, если угодно, попросите какого-нибудь священника дождаться моего возвращения.
   Напрасно Софи настаивала, Франсуа хотел пойти один… И она, смирившись с его волей, вернулась в собор.
   Уж чего-чего, а священников там хватало. Они собрались сюда со всего Парижа и окрестностей, дабы зреть святые реликвии.
   Находился среди них и Рено Сент-Обен. Несколько месяцев назад он был официально назначен священником прихода Сен-Совер, в замещение предыдущего, изгнанного прихожанами. Когда какая-то женщина в белом обратилась с просьбой к старому священнику, стоявшему неподалеку от него, Рено краем уха уловил обрывки фраз, и молодому кюре показалось, что он ослышался…
   Подойдя к незнакомке, он переспросил:
   – Дом Вивре, вы говорите? Кто-то из Вивре сейчас в Париже?
   – Да. Франсуа. Это его последний день… Ну, наверное.
   Сегодня ему исполняется сто лет.
   – Где он?
   – На кладбище Невинно Убиенных Младенцев. Пошел навестить умершего брата.
   Рено Сент-Обен поспешно покинул собор и стремглав побежал к кладбищу. Его дед! Так долго он мечтал познакомиться с этим человеком! И Господь даровал ему это в последний день жизни старца… Как теперь сомневаться в мудрости Провидения?
   Но по дороге Рено передумал идти прямо туда. Есть в Париже человек, гораздо более близкий Франсуа, чем он сам, – его мать Мелани. Конечно, она поклялась никогда не выходить из обители, но предупредить ее необходимо… Молодой священник свернул в сторону своего далекого прихода и отправился к обители Дочерей Божьих, находившейся на самом севере столицы.
   К монастырю он прибежал, совсем запыхавшись.
   – Матушка, я знаю: ничто из внешнего мира не существует для вас, но должен вам сказать: Франсуа де Вивре – в Париже.
   Мелани невероятно побледнела.
   – Мой отец? Он еще жив?
   Мать Мария-Магдалина, настоятельница обители Дочерей Божьих, не колебалась ни мгновения.
   – Я с тобой!
 
***
 
   Франсуа де Вивре знал кладбище Невинно Убиенных Младенцев наизусть. Оно немного напоминало монастырскую обитель, в центре которой располагался большой пустырь, примерно сто на сто пятьдесят метров. Эту площадку опоясывала галерея, над которой возвышался еще один этаж, служивший оссуарием, – местом хранения костей. Покойников погребали на центральном участке. Когда от мертвецов оставались одни скелеты, кости выкапывали и помещали в оссуарий, чтобы освободить место для новых могил.
   Оссуарий был прорезан окнами, и снаружи через них виднелись груды черепов, будто выглядывавших наружу.
   Череп своего брата Франсуа положил когда-то в той части оссуария, что примыкала к Скобяной улице, поскольку именно она была обращена окнами на север.
   Франсуа искал Жана, неустанно заглядывая в зловещие отверстия под остроконечной крышей. Но где брат? Да и здесь ли он еще? Ведь минуло почти пятьдесят лет…
   В конце концов, Франсуа отказался от бесполезных поисков. С Жаном случилось то же, что и с другими его умершими. Все это слишком старо, слишком далеко…
   Франсуа вдруг почувствовал себя очень одиноким. Не надо было приходить сюда. Он жалел о своем доме, о Софи де Понверже, об успокаивающей близости собора Парижской Богоматери. Там он хотел умереть, там, а не среди этих незнакомцев!
   Он нес в себе несравненный фиолетовый свет, в его памяти еще звучала торжествующая песнь, сопровождавшая вынос реликвий. Франсуа требовалось собраться с мыслями, сосредоточиться, но именно тут, на кладбище, царили невероятные шум и суета.
   Кладбище Невинно Убиенных Младенцев всегда было одним из самых оживленных мест Парижа, но казалось, что никогда еще тут не собиралось столько народу, как в нынешний день. Франсуа попадались навстречу красильщицы с пальцами всех цветов, белошвейки с тюком белья на головах, торговки башмаками, продавцы лент. Без всякого почтения к освященному месту играли в кости студенты, в воздухе разносился запах жареной гусятины, проникая с ближайших улиц, либо с Медвежьей, либо с Гусиной. Торговец сарацинскими коврами разложил свой товар прямо на земле. Был тут паломник к святому Иакову Компостельскому, в широкополой шляпе и с клюкой, рыцарь в облачении крестоносца. Куда он так вырядился? Уже давно нет никаких крестовых походов. Шлялись и другие люди: буржуа с супругами, простонародье, попрошайки, влюбленные парочки, дети.
   Франсуа де Вивре свернул под своды галереи, выходившей на Скобяную улицу, и внезапно остановился, глянув себе под ноги. Он стоял на надгробной плите, где были написаны два полустершихся, но вполне различимых слова: Hodie mihi.
   Он прекрасно помнил… Когда он впервые увидел эту могилу, там отчетливо читалось предостережение, которое безвестный покойник захотел бросить живым из могилы: Hodie mihi eras tibi [29]. И вот от всей надписи остались только два первых слова… Как прекрасно соответствовали они нынешней действительности!
   Тогда и только тогда Франсуа де Вивре до конца осознал, что скоро умрет. И в первый раз ощутил слабость. Его тело, его старое, верное тело, на протяжении всей его жизни оказывавшее ему величайшую услугу – не напоминать о себе, внезапно предало его. Оно покидало душу, расставалось с ней. Напоминало Франсуа о том, что создано лишь из малой толики материи, как земля под ногами, которая торопит его вернуться в нее.
   Hodie mihi: сегодня, не завтра. Теперь, не потом…
   Франсуа оперся о стену галереи, чтобы перевести дух, и тотчас же отшатнулся. С тех пор, как он приходил сюда в последний раз, здесь появился рисунок: пляска смерти. Это была череда картинок, занимавших всю длину стены.
   Прямо перед ним были изображены два скелета, тянущих за руку архиепископа и рыцаря. Рыцарь был одет по нынешней моде. Он не сопротивлялся, хотя скелет был гнусен – с болтающимися на костях остатками плоти и широкой ухмылкой от уха до уха, напомнившей Франсуа комедианта с корабля.
   Под картинкой имелся текст. Франсуа попытался прочитать. Смерть и рыцарь о чем-то переговаривались… О чем? Слова плясали перед глазами. Некоторые он все же разобрал.
   «Все Адама сыны предо мной равны», – говорила смерть. «Пора забыть про дам, на другой танец зван», – отвечал рыцарь.
   Франсуа познал и это. Подарив свою розу Софи, он навек распрощался с дамами.
   Ценой невероятного усилия он зашагал дальше. Фреска на стене галереи разворачивалась, мимо него проходили чередой всевозможные люди в свой последний час: оруженосец, аббат, купец, каноник, сержант, монах, ростовщик, священник, земледелец, отшельник, ребенок…
   Франсуа де Вивре стало невмочь. Взор застилала пелена. Случайно он услышал обрывок чьей-то беседы:
   – Говорят, король Карл скоро вступит в Париж!
   Что это означает? Для Франсуа «скоро» значит «никогда». Он уже ничего не узнает о людских деяниях. История на этом заканчивается. Его огромная книга, исполненная красок и звуков, закрывается…
   – Смерть – Святая Невинность!
   По толпе пронесся возбужденный крик. Потому и собралось сегодня столько людей на кладбище, что каждый год в это время здесь традиционно устраивалось одно зловещее представление, до которого так охоч народ.
   Кюре кладбищенского прихода с ключом в руках приблизился к большому железному ящику, стоящему торчком возле одной из колонн галереи, своего рода вертикальному гробу, который открывали раз в году, в День всех святых. Его содержимое и называлось «Смерть – Святая Невинность».
   Раздались крики одобрения. Кюре извлек на свет алебастровую статую, с потрясающим натурализмом изображавшую разлагающийся труп с копьем в руке… Вопли сделались громче.
   Открытие ящика послужило сигналом к началу представления. С противоположной галереи, держась за руки, появились скелеты. Послышалась музыка. Скелеты пустились в пляс, и все собравшиеся умолкли, чтобы послушать их песню.
 
   Убийцы или жертвы,
   Мы все теперь дружны
   И в бездне этой смертной
   Пред вечностью равны!
 
   Франсуа де Вивре ухватился за колонну… Это же они, комедианты с корабля! Они же сами ему сказали, что представляют жизнь или смерть, на выбор. Теперь они вырядились скелетами, но каждый сохранил какой-нибудь отличительный знак, чтобы можно было узнать, кем они были при жизни: жезл коннетабля, топор разбойника…
 
   И полководец грозный,
   И гнусный лиходей
   На трапезе загробной
   Попотчуют червей…
 
   Девушки, такие красивые на корабле, теперь превратились в уродливых кукол, молодые люди обернулись отвратительными паяцами. У принцессы на голом черепе торчал высокий головной убор, у шлюхи не было ничего, зато она намазала красной помадой вокруг зубов, и это производило чудовищное впечатление…
   Они явились сюда все: папа в тиаре, сарацинка с вуалью под пустыми глазницами, студент с чернильницей, служанка с зеркалом…
 
   Не различить, поверьте,
   Принцесс и потаскух,
   Когда на ложе смерти
   Они познают мух.
 
   Язычницу и папу
   Пленил один кумир,
   В кромешные палаты
   Зовет к себе на пир.
 
   Пусть прелесть ненаглядной
   Поистрепалась малость,
   Зато костей изрядно
   Любовнику досталось…
 
   Дурнота, охватившая Франсуа, росла, становилась невыносимой, но не столько даже из-за ужимок комедиантов, сколько из-за музыканта. Робен Левер сменил «t» на «s». Он оставил свой орган и, взяв в руки виолу, играл на ней сухо, механически, точь-в-точь как трувер во время черной чумы, когда Франсуа впервые познакомился с Пляской Смерти…
   Черная чума, самое ужасное воспоминание в его жизни! Смерть матери, флагелланты, распятые евреи, избиение прокаженных. Франсуа хотел бы зажать уши руками, чтобы ничего не слышать, но ему недостало сил.
   Вдруг одним радостным жестом скелеты избавились от земных знаков различия. И шлюха, у которой ничего не было в руках, стерла помаду, красневшую вокруг зубов. Теперь они все стали одинаковыми. Нельзя было даже отличить мужчин от женщин. Они закружились в неистовом хороводе, весело задирая ноги.
 
   Пусть смерть глаза изгложет —
   Мы больше не заплачем,
   Смеяться только можем —
   Такая вот удача!
 
   Мы ждем вас в хороводе,
   Пускайтесь с нами в пляс!
   Отдайте дань природе,
   Мы приглашаем вас!
 
   Через дверь галереи, выходящую на Скобяную улицу, Франсуа заметил фасад больницы Святой Екатерины. Ее называли «приютом утопленников», поскольку именно туда приносили тех, кого вылавливали из Сены или находили мертвыми на улице. Если в течение дня за ними никто не приходил, назавтра их бросали в общую могилу кладбища Невинных.
   Такая же судьба ожидает и его, если он упадет здесь замертво. Франсуа ни за что не должен был приходить сюда один. Горе одинокому!
   – Отец…
   Какая-то монахиня с темно-фиалковыми глазами коснулась его руки. Она была вылитой копией Маго д'Аркей, его проклятой любовницы. Значит, он уже в аду? Но почему?
   Франсуа слабо произнес:
   – Маго…
   – Я не Маго. Я ее дочь Мелани, Я… ваша дочь. А это – мой сын Рено, сын Рено де Моллена. Доверьтесь ему, он священник.
   Франсуа увидел, как к нему приближается молодой человек лет двадцати с небольшим, русоволосый, кудрявый и голубоглазый. Он без труда поднял старца и понес на руках. Франсуа не сопротивлялся. Выходит, в последний день жизни он сподобился увидеть Мелани, свое незнакомое дитя, и Рено, внука.
   Что-то очень важное заключалось в присутствии Рено. Совершенно необходимо понять, что именно…
   Но взгляд Мелани, не сводившей с него своих фиалковых глаз, помешал ему… Фиолетовые! Фиолетовые, как свет Севера! Франсуа вновь, словно воочию, увидел, как аметист на раке с терновым венцом преломил солнечный луч и осветил серебряный перстень, снова услышал торжествующую песнь, наполнившую собор Богоматери. Старый сеньор прошептал: «Фиолетовый…» – и потерял сознание.
   Он очнулся в собственной постели, на третьем этаже своего дома. Он был крайне слаб, но в полном сознании. Его первым побуждением было напомнить себе о том, что он умирает. Франсуа не испытывал особого страдания, но умирал и чувствовал это. Никакого выздоровления уже не будет. Он уходит.
   Было еще светло. Через окно Франсуа мог видеть собор Парижской Богоматери, такой близкий, что возникало ощущение, будто его можно коснуться рукой. У изголовья стояли Рено, Мелани и Софи. Они одновременно увидели, как Франсуа пришел в себя.
   Рено склонился к нему.
   – Вы в состоянии исповедаться?
   Франсуа был удивлен легкостью, с какой заговорил.
   – Я уже сказал Софи, что исповедался вчера. Да и какой грех мог я совершить с тех пор? Священник мне был нужен для беседы, и Бог соблаговолил, чтобы это оказался ты. Это чудесно, ты даже вообразить не можешь, до какой степени чудесно! Наклонись поближе…
   Обе женщины хотели удалиться, но Франсуа знаком велел им остаться. У него не было тайн ни от той, ни от другой. Он по-прежнему чувствовал совершенную ясность в мыслях.
   – Дай-ка мне посмотреть на тебя, Рено! На кого же ты похож? На мать или на отца?.. Думаю, ни на него, ни на нее. Полагаю… ты похож на меня!
   Лица молодого священника и умирающего почти соприкасались.
   – Ты ведь вдвойне мой потомок, Рено, через Мелани, мою дочь, и через Рено, моего внука. Понимаешь, что это означает? Благодаря тебе в час моей смерти обе половины моего потомства, законная и незаконная, так долго разобщенные, наконец, объединились и примирились.
   Рено Сент-Обен затрепетал с ног до головы. Франсуа, чувствовавший, что жизнь уходит из него слишком быстро, подозвал Мелани.
   – Ты должна знать о своем брате… Адам был великим злодеем, но умер, попросив у меня прощения.
   Мелани вскрикнула от удивления и радости.
   – Отец…
   – И я прощаю его от всего моего сердца.
   Франсуа закрыл глаза. Он сказал правду. Он даровал Адаму прощение, о котором тот молил, прыгая с высот Бастилии. Но прощал его только сейчас!.. О, конечно, Франсуа сказал брату Тифанию и всем исповедникам, которых видел с тех пор, что прощает своего сына. И не лгал. Он простил его, потому что таков был его долг. Но теперь – другое дело. Даже не прощение даровал он Адаму, потому что прощение предполагает обиду, а обиды больше не было. Он любил Адама! Любил этого сына, которого судьба не позволила ему узнать, любил этого несчастного, отчаявшегося, проклятого, любил больше, чем кого-либо, уповая на то, что сила этого мгновения любви восполнит остальное.
   Рено начал молитву, которую читают над умирающими. Франсуа понял, что рубеж приближается быстрее, чем он рассчитывал. Время от времени он слышал голос Мелани:
   – Мы здесь, отец.
   Но Франсуа ее голос казался все более и более далеким.
   Имелось одно обстоятельство, которое смущало умирающего: ведь Маргаритка, его первая любовь, обещала, что будет с ним в его последний час. Его последний час настал, а Маргаритки все нет…
   Который час? Франсуа открыл глаза и увидел горящие свечи. Однако еще не ночь, поскольку слышны крики Парижа. Должно быть, он заснул в какой-то момент. Но можно ли называть подобное состояние сном? Это набросок смерти. Она упражняется. Она уже совсем близко.
   Мелани и Рено молились по-латыни. Софи де Понверже держала Франсуа за руку. Он увидел розу Розы де Флёрен на ее груди и решил, что это будет последним образом, который он унесет с собой с земли, закрывая глаза навсегда…
   А новое дитя Всех святых, еще не рожденный Франсуа де Вивре, которому только предстоит занять свое место в этом мире… Уходящий Франсуа хотел бы уделить мысль и ему, и Диане, и Анну… но был слишком слаб. На других его уже не хватало…
   Вдруг, неизвестно почему, его посетила уверенность, что он умрет с наступлением ночи. Когда услышит крик винного зазывалы, пора приготовиться. Когда пройдет вафельник, все будет кончено.
   Винный зазывала… На Франсуа нахлынули давние воспоминания: трактир «Старая наука», счастливое время, которое он провел здесь, в Париже, со своим братом Жаном и оруженосцем Туссеном! Боже, как прекрасна была его юность! Боже, как прекрасна была его жизнь!
   Но оставалась также Жилетта, Жилетта из Берси, бедная девица, которая любила его и умерла на том же месте, где умрет и он сам.
   Ее имя еле слышно сорвалось с его губ:
   – Жилетта…
   – Бочка гренаша открыта в « Удирающей свинье»! Шесть денье пинта, извольте заказывать!
   Уже!.. Смерть стояла напротив, с косой в руке. У Франсуа не было оружия, ни доспехов, но он не боялся. Смерть замахнулась косой. Он произнес про себя: «Господи, верую в милосердие Твое».
   В мире живых раздался крик вафельника:
   – Боже! Кто хочет забыться? Беспамятка сгодится!..
   Франсуа де Вивре испустил глубокий вздох. Мелани, Софи и Рено устремились к нему… Нет, Франсуа еще не отошел. Едва заметно дышал. Но было видно, что он вошел в состояние, которое уже не было жизнью, состояние, откуда нет возврата.
   На колокольне собора Богоматери прозвонили сигнал к тушению огней, подхваченный всеми колоколами столицы.
   И вскоре Рено Сент-Обена заставил вздрогнуть пронзительный звон колокольчика.
 
 
Проснитесь, люди спящие,
Молитесь за навек усопших!
 
 
   Звонарь по усопшим! Разбитый усталостью и волнением Рено, видимо, заснул у изголовья умирающего. Он взглянул на Франсуа и увидел, как тот вдруг запрокинул голову назад и остался лежать с открытым ртом и глазами. Мелани и Софи тоже одновременно вскрикнули. Молодой священник сотворил крестное знамение, а звонарь по усопшим продолжал заунывно тянуть под горький звон своего колокольчика:
 
 
Проснитесь, люди спящие,
Молитесь за навек усопших!
 
 

Глава 19
СВЕТ СЕВЕРА

   Диана де Вивре все еще не разродилась. Она была бела как полотно и обливалась потом на широкой кровати с колонками в доме у гавани Сент-Поль. Длинные темные волосы, разметавшиеся по подушке, подчеркивали ее бледность. С приближением ночи Всех святых Дианой постепенно овладевал ужас: неужели это случится завтра, в самом начале Дня поминовения усопших? Ее дитя проживет всего один день!
   – Я боюсь, Сабина, боюсь!
   Сабина, не отходившая от роженицы ни на шаг, пыталась, как могла, успокоить ее:
   – Повитуха сказала, что еще рано…
   Это было правдой. Повитуха, которую они вызвали на ночь Всех святых, толстая ворчливая женщина, осмотрев Диану, сказала, что торопиться некуда и что она заглянет попозже. Диана же, наоборот, убеждала ее, что уже совсем скоро. В конце концов, за немалую сумму денег дама родовспомогательница согласилась остаться, но была так уверена в своих словах, что не осталась сидеть подле роженицы, а отправилась спать в другую комнату…
   Вдалеке, в ночи послышался звон колокольчика:
 
   Проснитесь, люди спящие,
   Молитесь за навек усопших!
 
   Диана де Вивре испустила вопль ужаса:
   – Это День мертвых начинается!
   Сабина Ланфан старалась утешить ее, но напрасно.
   – Бегите за повитухой. Скажите ей, чтобы сделала что угодно, только бы задержать роды. Только не сейчас!
   Сабина исчезла. Разбуженная повитуха держалась еще более надменно, чем прежде. Ощупав живот Дианы, она пожала плечами:
   – Что вы мне тут рассказываете? Еще и не началось ничего, а ежели угодно мне на слово поверить, так и вовсе не скоро начнется.
   – Вы уверены? Но ведь сроки…
   – Я до вас десятки таких, как вы, облегчила. Не вы первая, не вы последняя после срока родите… Спите покуда, это лучшее, что вы можете сделать. Покойной ночи!
   Диана де Вивре осталась наедине с Сабиной, которая ухаживала за нею, как могла. Дала ей выпить отвару, ласково разговаривала – обо всем и ни о чем, – пока Диана, вконец измученная, не заснула…
   Ее разбудил далекий крик:
   – Кому теплое умывание? Без обмана!
   Комната была освещена слабым серым светом. Занимался день. Диана де Вивре лежала, задумавшись. Ничто не произошло так, как она предполагала. Не оправдались ни ее надежды, ни страхи. Дитя Всех святых не появилось на свет, но и в первый час Дня мертвых она не родила…
   День мертвых! Неожиданно Диана вскрикнула и разбудила Сабину, которую, в конце концов, тоже сморил сон.
   – Франсуа!
   Сабина Ланфан живо вскочила на ноги. За всю эту ночь ни та, ни другая, думавшие только о родах, даже и не вспомнили о смерти, которая должна была постучать в дверь другого парижского дома. Точнее, они старались не думать о ней, и им это удалось.