Лукин проснулся от холода. Открыл глаза. Было светло. Над морем, надрывно крича, носились чайки. С дальних сопок тянул легкий бриз. Мелкая рябь пробегала по маслянистой глади залива. Тело от лежания на одном боку онемело. В левой ноге раздражающе шевелились мурашки. Лукин лег на спину и сделал несколько движений на растяжку. Они помогли разогнать кровь. Не поднимаясь, перевернулся на живот и прислушался. С юга доносился рокот судового двигателя. Низко над головой плыли редкие холодные тучи.
   Лукин подполз к гребню горушки, укрывавшей группу от наблюдения со стороны моря. Приподнял голову. Ширина залива в месте, где они залегли, не превышала трехсот метров. Держась фарватера, вдоль берега шел небольшой военный катер. Он совершал плановый обход бухты.
   Как при всяком регулярно повторяющемся действии, оно быстро становится рутинным. Команда действовала чисто формально, по привычке. Катер дошел до устья речушки, впадавшей в бухту с угрюмых сопок, описал циркуляцию и спокойно направился к пирсу.
   Лукин вернулся к группе. Теперь со стороны залива им ничто не угрожало, кроме вертолетов. Но эти «стрекозы» своим шумом предупреждали диверсантов об опасности задолго до появления над их позицией.
   Время до наступления сумерек группа провела, наблюдая за кораблями, стоявшими у пирсов.
   С берега на фоне чистого неба были хорошо видны их темные резные силуэты.
   Высоко вверх вознес надстройки элегантный морской красавец крейсер «Орлов». Последний из крейсеров серии «Киров», он был построен на Балтийском заводе в Ленинграде и достался в наследство от Советского Союза ельцинской России. Стране, обобранной и обворованной правителями, строить такие корабли оказалось уже больше не под силу.
   Стальная махина полным водоизмещением в двадцать восемь тысяч тонн, длиной без малого в четверть километра (два с половиной футбольных поля!), с носом, плавным изгибом скошенным внутрь, хищно устремленным вперед, корабль уходил в воду на глубину трехэтажного дома — на девять метров. Два ядерных реактора, две паровые турбины, сложную электронную технику и оружие обслуживали девятьсот человек экипажа. Двадцать баллистических ракет с ядерными боеголовками, размещенных на борту, таили в себе угрозу не только в случае их пуска по целям, но и при попадании чужой ракеты в корабль. В вооружение крейсера входил зенитно-ракетный комплекс с двенадцатью пусковыми установками. Его ракеты могли перехватывать воздушные цели на дальности до восьмидесяти километров и на высотах до двадцати семи тысяч метров. Восемь тридцатимиллиметровых пушек были способны выпускать до трех тысяч снарядов в минуту. Торпеды с дальностью действия до двадцати километров, глубинные бомбы и три вертолета К-27 представляли средства противолодочной обороны.
   Свиту флагмана составляли три эсминца.
   Два морских щеголя «Лихой» и «Блестящий» класса «Современный» водоизмещением по шесть тысяч тонн с экипажами по триста двадцать человек и восьмью баллистическими ракетами на борту, а также «Величавый» водоизмещением в три тысячи тонн, быстроходный и маневренный.
   Не один раз Лукин видел, как эта эскадра выходила в море. Распушив форштевнем пенные буруны, «Орлов» — краса и гордость флота — во главе боевого ордера устремлялся вперед, ведя за собой других. И всякий раз Лукин испытывал гордость и восхищение. Ему нравились корабли — чудо боевого судостроения. Он ощущал волнение, когда под его ногами от мощи турбин дрожала стальная палуба, а корабль, ломая волну, неудержимо рвался вперед.
   Лукин не испытывал злорадства, если его диверсанты в очередной раз прорывались через сторожевые заслоны и переигрывали моряков. Он чувствовал, что свои удары боевые пловцы наносят кораблям ниже пояса. Вся боевая их мощь — ракеты, орудия, торпеды, глубинные бомбы — не в состоянии противостоять людям, которые сделали тайные операции своим ремеслом. И в то же время долг офицера, каким его понимал Лукин, не позволял ему играть в поддавки и отказываться от достижения успеха в боевой работе.
   К вечеру наблюдатели заметили на пирсах непонятную суету. Вскоре стало ясно, что это водолазы противодиверсионной службы проводили осмотр акватории и подводной части кораблей. На это у них ушло не менее часа.
   Потом все успокоилось, вернулось к прежнему ритму.
   Свой отряд еще до выхода в море Лукин разделил на пять групп по два человека. Два пловца оставались при лодках, шестеро атаковали эсминцы, Лукин и Веркин брали на себя атомный ракетный крейсер «Орлов».
   Едва окончательно стемнело и на небе, с которого ушли все тучи, появились звезды, диверсанты спустили «стрижей» на воду. Дул ветер. По гребням волн бежали белые барашки. Воздух заполняла густая промозглая сырость. Но что для успеха диверсантов может быть лучше такой погоды?
   На малом ходу «стрижи» вышли на середину бухты. Здесь пловцы спустились в воду. Двинулись к пирсам не погружаясь. Волны и ночь хорошо маскировали диверсантов. Двое из них толкали перед собой стеклянные поплавки, подобранные на песчаной косе…
   Вахта на крейсере «Орлов» бдела. Еще недавно боевые пловцы совершили успешный рейд в базу, и впечатления о вздрючке, полученной личным составом от командующего флотом, еще не улеглись.
   Наблюдатели внимательно следили за морем.
   — Товарищ капитан-лейтенант! — Голос вахтенного матроса прозвучал встревоженно. — Слева по борту человек!
   Матрос мог поклясться, что видел, как метрах в ста от борта крейсера из воды вынырнула голова аквалангиста в маске, затем появилась его рука, и тут же очередная волна скрыла пловца. Только на сетчатке глаза все еще сохранялся образ увиденного.
   — Где ты его увидел, Шахмаев?
   Капитан-лейтенант Кукин, услышав доклад, не встревожился. Подобные сообщения его давно не волновали. Кукин и сам, когда был курсантом, не раз поддавался игре воображения. Однажды в период стажировки на Черном море, в шторм, на траверзе Батуми он заметил в воде человека, который боролся с тяжелыми волнами и периодически вскидывал руку, чтобы привлечь к себе внимание моряков. «Человек за бортом!» — не своим голосом заорал Кукин. Мичман Тараненко, стоявший рядом, взглянул в указанном направлении в бинокль. Повернулся к Кукину и протянул оптику:
   — Подывись, курсант.
   В бинокль было видно, что волны несли по ветру большое дерево. Оно ворочалось на плаву, и наверх из-под воды иногда выглядывал сук, похожий на руку, которая взывала о помощи.
   Однако сообщение матроса Шахмаева капитан-лейтенант без внимания не оставил. Спокойно подняв бинокль, он взглянул в указанном направлении. Кукин был прав: волны спокойно покачивали на гребнях круглые поплавки, оторвавшиеся от рыбацкого невода. Да и откуда здесь, в восьми милях от горла залива, могли оказаться люди?
   — Молодец, Шахмаев, — похвалил капитан-лейтенант матроса, — хорошо смотришь. Продолжай.
   На крейсере не дремали.
   В полночь вспыхнули палубные прожекторы. Над кораблем повисло голубоватое сияние, освещавшее вертолет, готовый к взлету. Лениво шевельнулись лопоухие крылья несущего винта. Они медленно провернулись, набирая скорость, и стали со свистом резать воздух.
   Маленький палубный винтокрыл взмыл в воздух, в крутом вираже отвалил влево и понесся над бухтой, освещая носовой фарой волнующуюся воду.
   Палубные прожекторы, проводив вертолет, погасли. Темнота от этого сразу сделалась непроглядной. Лишь вдалеке отсвечивала фара быстро улетавшего вертолета, и моргали его красные аэронавигационные огни. Волны убаюкивающе плескались о борт. Бежали на часах в рубке цифры секунд, обещая вахте скорую смену.
   В это время пловцы были у главной цели, ради достижения которой уже вторые сутки изматывали нервы и силы. Лукин и Веркин плыли один за другим. Упругая вода сжимала тела со всех сторон. Даже сквозь гидрокостюмы чувствовался холод глубины.
   Лукин не любил ночных погружений у бортов кораблей. Но это было его работой, и он старательно ее выполнял, как человек, который по нужде обязан принимать касторку, хотя в душе считает ее порядочной гадостью. Причина такой нелюбви была многослойной.
   Лукину не один раз приходилось спускаться к лежавшим на дне кораблям. Сам вид погибшего судна вызывал у него неприятное ощущение свидания со смертью. И сейчас, двигаясь вдоль борта крейсера, касаясь рукой холодной осклизлой поверхности, он испытывал не лучшие чувства. Темнота, ощущение собственной ничтожности перед глухой стальной стеной, которой, казалось, нет ни конца, ни края, действовали на психику угнетающе.
   Осторожно скользя рукой по металлу, Лукин двигался к корме гиганта, стремясь побыстрее достичь зоны гребных винтов. Два гигантских четырехлопастных пропеллера были тем нервным узлом, вывод которого из строя позволял лишить корабль способности двигаться и делал его легкой добычей для высокоточных крылатых ракет. Имитаторы мощных магнитных мин надежно прилипли к хвостовикам гребных валов. Если взрыв в боевых условиях не разорвет, а только деформирует металл, то и тогда можно считать, что диверсанты выполнили задачу сполна.
   Столь же спокойно, как и при подходе к кораблю, пловцы двинулись в обратный путь.
   Час спустя вся команда вернулась к «стрижам».
   Первую часть операции — минирование боевых кораблей у пирсов, — группа выполнила. Оставалось немногое — заложить заряд на трассе силового кабеля, проложенного от электростанции к пункту управления и штабу базы. Эта часть работы Лукину не казалась сложной. План действий был предельно простым. «Стрижи» подходили к берегу в самой дальней мелководной части залива. Там по воде рассыпана масса больших валунов, делавших эту часть бухты несудоходной. Спрятать лодки, выгрузиться и выйти на сушу можно было без опаски. В том районе наземных постов никогда не ставили. Да и зачем они там?
   Далее нисколько не сложнее. Длина линии передачи свыше пяти километров. На всем протяжении кабеля организовать его надежную охрану просто невозможно. А найти токонесущую нитку, даже если она закопана, нетрудно по наведенному электричеством полю.
   Мощный кумулятивный заряд сделает дело надежно и быстро.
   Однако операцию пришлось прервать. Неожиданно для Лукина заговорила рация штаба флота и передала приказание:
   — «Бурундук», рыбалку кончайте. Швартуйтесь ко второму причалу.
   На операцию кодовых таблиц диверсанты с собой не брали. Но то, что им передано указание штаба, а не чья-то хитрая покупка, у Лукина сомнений не возникало. Главные сообщения, от которых зависел ход операции, обговорены заранее. Все команды, связанные с изменением боевой задачи, адресовались только на позывной «Абгалдырь». Приказ об отмене действий или досрочном их прекращении мог быть передан только «Бурундуку». Отсылка ко второму причалу означала, что на базу прибыл начальник штаба флота контр-адмирал Елисеев — второе лицо в иерархии власти после командующего. Лукин должен явиться к нему.
   Оба суденышка, пеня волны, с рассветом понеслись к пирсам. Уже издали диверсанты заметили плотную группу моряков, стоявших у трапа «Орлова».
   Сменив шлем на фуражку, Лукин лихо выскочил на причал. Побежал к группе командиров. Нашел глазами контр-адмирала Елисеева и шагнул к нему, готовый отдать победный рапорт.
   — Товарищ контр-адмирал…
   Однако Елисеев, словно испугавшись чего-то, сделал каменное лицо и задвигал глазами, скашивая их в сторону командира базы вице-адмирала Егорова.
   Что происходит и как понимать эту сигнализацию, до Лукина сразу не дошло. Он перевел взгляд на капитана первого ранга Бартенева — начальника разведки флота. Тот тут же сделал выразительный и недвусмысленный жест, большим пальцем из-за спины указав на Егорова. Выходило, что Лукину надо докладывать командиру базы о том, какую мину подвели под его задницу боевые пловцы. Непонятно зачем, но раз надо, то надо.
   Лукин повернулся вполоборота к тому, на кого ему указывали.
   Егоров, высокий, с выпуклой грудью, которая начиналась прямо от пупка, походил на торжественный монумент, возведенный в честь неизвестного флотоводца. Он посмотрел на Лукина, как ученый муховед смотрит на незнакомую, но мало интересующую его букашку: с прищуром и презрительно поджатыми губами.
   — Подполковник, — голос Егорова звучал брезгливо (фу, голубчик, как от тебя дурно пахнет!). — Вы почти капитан второго ранга.
   Почти… какие глупости…
   Лукин понял, что Егоров недоволен. Впрочем, как быть довольным действиями диверсантов командиру военно-морской базы, потерявшему у пирсов четыре боевых корабля?
   — Товарищ вице-адмирал…
   Лукин устал до изнеможения. Он и его люди выложились физически и духовно. Чтобы прийти в себя, им, по меньшей мере, надо поспать минут по шестьсот на каждого-В таком состоянии не до оправданий, и все же Лукин решил сказать свое слово:
   — Товарищ вице-адмирал…
   И сразу за спиной услышал скрипучий шепот невидимого суфлера: «Товарищ командующий…»
   Лукин полуобернулся, чтобы через плечо взглянуть на подсказчика. То был командир крейсера «Орлов», капитан первого ранга Копытин. Офицер с пышущим от здоровья и спиртолюбия лицом и синеющим носом. От него веяло теплым коньячным духом и нескрываемым презрением к армеуту, который сумел опорочить славные имена боевых кораблей и всей военно-морской базы.
   Встретившись с Лукиным взглядом, Копытин снова повторил:
   — Товарищ командующий…
   До Лукина все еще не доходило главное — власть на флоте уже переменилась.
   Когда диверсанты были в море, Рогов получил из Москвы приказ. В нем сообщалось, что адмирала переводят в столицу в Главный штаб, а на его место новым командующим назначается вице-адмирал Егоров. Что поделаешь, военные низких и высоких рангов воспринимают службу по-разному. Зеленые лейтенанты верят в то, что в своих действиях обязаны неуклонно руководствоваться только велением долга и требованиями уставов, что вся служебная система основана на справедливости, на разделении ответственности и построена ради общественного блага. В результате своей неопытности офицеры низшего звена играют в подкидного и наивно считают, что выигрыш — во всех случаях — лучшее средство доказать, что ты не дурак.
   Майоры и подполковники, которых жизнь уже изрядно покунала в дерьмо, знают, что их служба сложнее игры в дурака. По меньшей мере, это преферанс. Проиграть разок-другой своему начальнику выгодней, чем постоянно выигрывать у него. Стараясь доказать, что ты не дурак, в таких случаях доказываешь обратное.
   Еще сложнее игры в высших эшелонах военной власти. Там каждый точно знает, к какой команде он отнесен, у кого обязан отобрать взятку, с кем вистовать, кому подыграть или даже проиграть вчистую, чтобы получить неожиданное преимущество.
   Лукин никогда не играл. Он служил и потому не следил за картами, не знал, кто какими играет и какой может последовать ход. 
   И зря.
 
   Адмирал Рогов и Егоров окончили одно и то же высшее военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде с разрывом всего в один год. Во время учебы они вместе играли в одной сборной баскетбольной команде, похоже, что даже дружили, но что-то запутало, замутило их отношения, и они не стали единомышленниками. Поэтому, когда вопрос о переводе Рогова в Москву еще решался, адмирал больше всего не хотел, чтобы Егоров опустил свое седалище в освобождающееся кресло.
   Почему? Вряд ли Рогов мог назвать серьезные аргументы в обоснование своего мнения, но обычно в таких случаях срабатывает даже неопределенная оценка: «Он еще не дорос».
   С таким утверждением трудно спорить, а опровергнуть его практически невозможно.
   Чтобы подкрепить свои аргументы, Рогов хотел заполучить в руки нечто такое, что окончательно доказало бы профессиональную слабость Егорова. В этом командующий рассчитывал на Лукина. Если тот прорвется на базу, то можно будет издать очередной грозный приказ, в котором разнести Егорова в пух и прах за плохую организацию службы охраны водного района. Однако расчеты Рогова не оправдались. Назначение Егорова состоялось, и рейд диверсантов, успешный по сути, не принес успеха, на который рассчитывал командующий. А вот Лукину он стоил потерянной репутации.
   — Идите, подполковник! — Егоров вяло махнул рукой. — Вы мне не нужны…
   Ровно через два дня после возвращения в гарнизон Лукина вызвали в кадры. Капитан второго ранга, сытенький обходительный пончик, широким жестом гостеприимного хозяина указал подполковнику на стул:
   — Садитесь, Алексей Сергеевич. Как говорится, в ногах правды нет. Хе-хе.
   Он хохотнул, довольный собой, жизнью и службой.
   — Благодарю. — Лукин был сух. — Я постою. Слушаю вас.
   Пончик нахмурился. Он привык — в кадрах, как перед вратами рая, души людей цепенеют и в глаза ключника все смотрят с трепетом. Здесь не дерзят и каждому слову внимают с полным вниманием.
   — Ваше дело. Ваше. Кстати, знаете, что самое неприятное в моей работе? — Тут же пончик сам поспешил дать ответ: — Извещать офицеров о предстоящем сокращении штатов. Мое начальство подобных разговоров не любит, если не сказать — боится. Все поручается мне. Как говорят, они выносят приговор, я его привожу в исполнение.
   Лукин понял: пончик сообщал ему неприятное решение с деликатностью боцмана, которому командир корабля велел поставить матроса Иванова в известность о внезапной смерти отца. При этом командир предупредил: «Ты, боцман, как-нибудь поделикатней. Чтобы не обухом по голове». Боцман построил матросов и подал команду: «Все, у кого вчера умер отец, шаг вперед!» Никто не сдвинулся с места. Тогда боцман рявкнул: «Матрос Иванов, почему не выполняете команду?! Взыскание получить захотели?»
   Говорить с пончиком, а тем более унижаться, выспрашивая, как и почему возникло решение его уволить, Лукин не захотел. Он понимал, что, сколько бы ни надувал щеки кадровик-кавторанг, решение принимал не он, поскольку в этой конторе от него почти ничего не зависит. Браки и разводы скрепляются на небесах.
   — Что прикажете?
   Лукин был предельно спокоен и сух. Он умел держать удары и никогда никому не показывал, насколько задет или обижен.
   — Вам срочно надо лечь в госпиталь на освидетельствование. — Пончик обрадовался, что подполковник принял сообщение без гнева, не впал в шок, и потому сразу заторопился. — Мы тем временем подготовим все документы.
   Прямо от кадровика Лукин прошел в приемную командующего. Обычно Рогов принимал его без особых формальностей: надо, значит, заходи. Как будет с Егоровым — неизвестно, но попробовать не мешало. Еще месяц назад они вместе с вице-адмиралом выходили в море на борту «Орлова». Егоров тогда живо интересовался делами боевых пловцов, брал Лукина под руку, деликатно расспрашивал о сложностях, которые стояли перед подразделением. Расставаясь, предложил: «Будет необходимость, заходи».
   У Лукина подобной необходимости не возникло, а зря. Егоров уже тогда присматривал людей в свою команду, прощупывал, проминал, изучал, на кого и в какой степени можно положиться. А служака Лукин, веривший в то, что его ценят не за личную преданность, а за квалификацию, не распознал сигнала, пренебрег им. Может, приглашение осталось в силе?
   В приемной командующего все так же — по-военному строго, чисто и официально.
   — Вы к кому?
   Капитан первого ранга, дежуривший в приемной, посмотрел на Лукина как на неопознанный плавающий предмет — с интересом и опаской одновременно.
   Лукин представился. Сообщил, что хотел бы поговорить с командующим.
   — Подполковник Лукин? — Капитан первого ранга сделал вид, будто сосредоточенно размышляет. Наконец вспомнил: — Ах да, боевые пловцы. Так?
   — Точно.
   — Добро, товарищ подполковник. С вами все в порядке. Можете не волноваться. Командующий флотом вопросов к вам не имеет. Вы свободны.
   Лукин стиснул зубы. Свинцовая усталость, накопившаяся в душе, водолазным балластом навалилась на плечи. Ах как наши начальники умеют формулировать свое нежелание кого-либо видеть. Точно так же они обучены в упор не узнавать тех, кому совсем недавно дружески трясли руку и обещали: «Будет необходимость, заходи». Оказывается, заходить следует не тогда, когда это нужно тебе, а в момент, если ты сам потребовался начальству. Но такое во все времена называлось вызовом к командиру и никак не включало в себя формулу: «Будет необходимо…»
   — Спасибо, каперанг. — Лукин плюнул на все правила флотской вежливости. Коли его вышибали таким образом, он уже не считал себя обязанным скрывать свои чувства. — Да, между прочим, вы знаете, как с латыни переводится слово «канцелярия»?
   Каперанг удивленно вскинул брови. Его поразила фамильярность обращения и неожиданность вопроса.
   — Нет, а что?
   — Канцелярия — это собака перед дверью доброго барина. Вроде вас.
   Лукин сказал и вышел, аккуратно притворив за собой дверь.
   — Вернитесь! — закричал каперанг.
   — А пошел ты! У меня к тебе вопросов нет.
   Трудно представить людей с такой низкой социальной защищенностью, нежели офицеры России. Люди высокообразованные, верящие в необходимость честного служения режиму, после окончания высших учебных заведений едут к черту на кулички в глухие гарнизоны, в дыры, забытые начальством и Богом. Они служат в степях, прокаленных жарой, обдуваемых суховеями. Служат в Заполярной тундре, на Чукотке, в непролазной сибирской тайге и верят — раз послали, значит, надо. Если ты нужен — о тебе не забудут. Но по большому счету все они бомжи-люди без определенного места жительства. Они переезжают из края в край, из гарнизона в гарнизон в «интересах службы». В городах ютятся по частным квартирам, за большое счастье почитают получение угла в офицерском казенном доме, право на который теряют при увольнении. Как быть? Куда податься?
   Квартирный вопрос встал перед Лукиным, едва флот сделал ему ручкой красноречивый и ни к чему не обязывающий жест: «Гуд бай, май лав, гуд бай!» Оставаться в закрытом гарнизоне не было ни возможности, ни причины. С одной стороны, он был обязан освободить служебную комнату, с другой — как и чем заниматься мужику в городке, в котором нет ни школы, ни церкви, ни тюрьмы, а всего два офицерских дома и одна казарма. И забор вокруг.
   Рассчитавшись с флотом, Лукин уехал в Москву к сестре. Он понимал, что стеснит ее, но деваться было некуда. Сестра понимала, что появление брата доставит ей немало неудобств, но тоже знала — ехать тому некуда.
   План будущей жизни вчерне был намечен сразу. Верный друг Веркин, провожая Лукина, обнял его.
   — Ты плюнь на все, Алексей! Три к носу и не чихай. Приедешь в Москву, найдешь бабу. С квартирой. Мужик ты видный, в самом соку. Ну хрен с твоей Ирмой. Знаешь, сколько хороших баб? Ой-ей!
   — Утешаешь?
   Лукин печально улыбнулся. Он понимал, что Веркин искренен в стремлении хоть как-то облегчить старому товарищу возвращение в первобытное состояние и устоять на ногах после того, как его вышибли из жизни. И мысли его приняли определенное направление: найти подругу не так уж плохо. Труднее решить — как ее найти.
   Дело сложилось будто само собой.
   Сестра жила в Амбулаторном переулке, неподалеку от престижного Ленинградского рынка. Она вменила Лукину в обязанность снабжать дом картошкой, морковкой, луком, за которыми тот регулярно ходил на торжище.
   В один из дней, проходя через крытую часть рынка, Лукин задержался возле торговок солеными огурцами. Одна из них, красивая молодайка, розовощекая, чернобровая, разбитная в той мере, к которой женщину обязывает базарная профессия, стояла за прилавком и хрумкала соленый огурец так аппетитно, что Лукин невольно проглотил слюну. Он внимательно посмотрел в ее сторону. Молодайка перехватила его взгляд. Улыбнулась.
   — Попробуйте, мужчина. Лучшие огурцы на рынке.
   — Что верно, то верно. — В разговор тут же вмешалась соседка по прилавку, торговавшая соленой капустой. — Купите, иначе она сама все съест и разорится. Уже за третий огурец принялась. — И, обращаясь к соседке, участливо спросила: — Ты часом не беременна, Ксения?
   — И рада бы, Клавочка, да помочь некому.
   Молодайка картинно повела круглым гладким плечом, тряхнула кудрями ухоженной, хорошо причесанной головы.
   Клава тут же кивнула в сторону Лукина.
   — А ты попроси гражданина. Он тебе поможет. Как вы, уважаемый, насчет картошки дров поджарить? — Клава посмотрела на Лукина пристально и улыбнулась. — Я бы лично не прошла мимо.
   И в самом деле, пройти мимо, сделав вид, будто ничего не слышал, Лукин теперь не мог.
   Он посмотрел на Ксению, смерил взглядом от головы до пояса, поскольку все остальное скрывал прилавок. Но и то, что находилось на виду, производило впечатление. Ксения была по-настоящему красива здоровой женской красотой — не силой косметики, а природным даром. Высокая грудь, мягкие полные губы, брови, узкими стрелками лежавшие над карими глазами, аккуратные ушки с маленькими сережками-звездочками. Лукин деланно вздохнул.
   — Ох, девоньки! Мне бы так годков двадцать сбросить, я бы… А так, простите, ни сил, ни средств. Инструмент затуплен, опыт растерян…
   — Ox, ox!
   Клава возмущенно запротестовала.
   — И не совестно на себя клепать? Я же вижу, меня не обманешь.
   — На кой мне врать?