— Ай-ай, какие мы философы! — Трубин произнес это насмешливо, с большой долей презрения. — Почему вам, господин генерал, не пришло в голову выступить против права государства посылать в Чечню на смерть молодых мальчишек? За которыми вообще никакой вины? Или я не курсе? Может быть, вы как член коллегии министерства на одном из ее заседаний такой вопрос ставили?
   — Решение о войне принимал не я.
   — А об отмене смертной казни закон поручено подписать генералу Зорину. Так?
   — Найдется кому это сделать. Нас не спросят.
   — Зря. Все равно я и при таком законе убийц, которые поднимут руку на милиционера, живыми брать не буду.
   — Если вам, Трубин, надоело служить…
   — То что?
   — Есть много способов оставить службу достойно. С пенсией…
   — Удивляюсь, как при таком рвении генерал Зорин столь медленно продвигался по службе. Должно быть, завистливые большевики зажимали. Вам бы уже давно пора быть министром.
   Конфликт приобрел необратимый характер. Трубин прямо в кабинете Зорина написал рапорт об увольнении. Резолюций долго ждать не пришлось.
   Командиром отряда назначили Демина.
   — Ну, старик, ты попер в гору! — Трубин, прощаясь, все еще шутил. — Если что, звони. Помогу.
   Нужда ждать не заставила, и Демин уже через полгода обратился к Трубину с просьбой. Тот к этому времени служил в отделе безопасности крупного московского банка и, судя по всему, процветал.
   — Михаил Петрович, это Демин.
   — Обижаешь, Юра. Я тебя с закрытыми глазами могу узнать.
   — Спасибо, Михаил Петрович.
   — Ты мне давно не звонил. Что так?
   — Боялся надоедать. Вы ведь у нас теперь фигура.
   — Значит, сейчас что-то просить собрался?
   — Почему так решили?
   — Когда прижимает нужда, то о стеснительности забывают быстро, зато старых друзей вспоминают сразу. Валяй, Юра, я слушаю.
   — Михаил Петрович, — голос Демина дрогнул, — я бы продался мафии. У вас с ними связей нет?
   — Ну, Юра, у тебя шуточки! Ты бы сразу шел к американцам.
   — Думал. Но, говорят, они только министров и кандидатов в президенты сейчас берут. Мелочи пузатой уже нахватались.
   — Ладно, что случилось?
   — Нужны десять тысяч долларов. Сыну на операцию. Готов отработать.
   Трубин помолчал. Должно быть, задумался. Потом сказал:
   — С мафией я тебя сводить не стану, но есть человек. Ему требуется боец с твоим опытом. Заработок хороший. Во всяком случае, не казенная солома.
   — Буду признателен.
   — Я его предупрежу, а ты запиши координаты. Крюков Александр Алексеевич. Константин, Роман, Юрий, Константин, Ольга, Владимир. Крюков. Позвони ему завтра…

Верочка Анисимова

   Заслуженный мастер парашютного спорта, мастер спорта по пулевой стрельбе. Старший лейтенант запаса ГРУ Генерального штаба.
 
   Настоящая любовь — как степной пожар: вспыхивает от случайной искры и сжигает дотла. А искру любви высекают два случайно встретившихся взгляда. Произойти это может где и когда угодно.
   Максим Анисимов увидел Верочку Саввину в грузовичке, который вез группу парашютистов-спортсменов на учебный аэродром Волосово. Молодые ребята — девчата и парни сидели на скамейках вдоль бортов открытого ветру «газика». Они были готовы к первому в жизни прыжку и все как один переживали состояние крайнего возбуждения.
   Анисимов, как и полагалось инструктору, старался выглядеть серьезно, хотя и подпевал, когда пели все остальные.
   Напротив Анисимова сидела девушка. Светловолосая, с чистой кожей лица; щеками, окрашенными здоровым румянцем; с носиком-пупочкой, чернобровая, полногрудая, с талией «в рюмочку»; со стройными ногами и округлыми коленками — она сразу привлекла внимание Анисимова, понравилась ему.
   Наблюдая искоса за незнакомкой, Анисимов несколько раз встречался с ней глазами.
   И тут же ощущал, как жаркая волна нежности и будоражащей радости окатывала его с головы до ног.
   Они проехали несколько километров, когда Анисимов решил: ему пора распускать хвост павлином, петь соловьем, чтобы предстать перед этой девушкой — не перед другими, а только перед ней одной — во всем своем орлином мужестве покорителя небес, привлечь ее внимание, покорить, пока того же не совершили другие.
   Заговорить с девушкой в машине в присутствии подопечных инструктор не рискнул, но подготовительные меры принял: пригладил волосы, поправил воротник, застегнул комбинезон на все пуговицы. Он знал — форма парашютиста ему идет, и в своих планах учитывал этот фактор.
   Дорога шла лесом. С обеих сторон ее стояли березы, ровные, белокожие. Легкий ветер трепал их зеленые косицы, и лес шумел, словно где-то рядом на песок накатывались океанские волны. Светило яркое солнце. Над головами голубело небо — ни тучки, ни облачка. Как говорят пилоты и парашютисты: видимость миллион на миллион. Настроение у всех было приподнятым. Люди шутили, неестественно громко хохотали.
   Анисимов хорошо понимал: это оживление лишь следствие нервной напряженности, которую каждый старался скрыть. Первый прыжок — серьезное испытание, и предвкушение опасности возникает задолго до того, как сквозь открытую дверь самолета в лицо ударят тугие струи воздуха высоты.
   Анисимова такие ощущения не посещали давно, и он размышлял о делах сугубо земных, строил планы, как лучше начать знакомство с потрясшей его воображение девушкой.
   Случайность спутала все планы, и события пошли по неожиданному сценарию.
   На крутом вираже машина не вписалась в поворот, опрокинулась в кювет, легла набок. Все это случилось так быстро, что никто ничего не успел сообразить.
   Играя с опасностью, Анисимов прыгал с самолета из стратосферы, где даже днем над головой темно-синее небо и яркие звезды. Он бросался вниз с закованной в лед стены горного семитысячника и, подхваченный свирепым потоком, летел над скалами и ущельями, все время понимая глубину риска в целом-то бесполезного предприятия. Но всегда в прыжках он владел своим телом и знал, что оно у него упругое, гибкое и послушное.
   Однако в момент, когда машина перевернулась и легла на борт, Анисимов не успел даже сгруппироваться. Сильный толчок опрокинул его на спину.
   Сверху его лицо накрыла чья-то юбка, под которой прямо перед его глазами оказались чистые полупрозрачные трусики. Еще не успев понять, что же произошло, Анисимов увидел, как розовая ткань потемнела, и лицо омыла теплая соленая жидкость.
   Это женщина, упавшая на него сверху, не сумела совладать с испугом, а может, и болью.
   Вскинув руки, Анисимов сжал с двух сторон талию оказавшейся на нем женщины, помог ей подняться. Тут он и увидел — это была та самая девушка, на которую он положил глаз и в отношении кого строил определенные планы. Анисимов посмотрел на себя и понял, что не только лицо, но и грудь комбинезона потемнела от пролитой на него влаги.
   Девушка резво вскочила на ноги, перепрыгнула кювет и побежала к лесу. Минуту спустя она скрылась вдалеке за деревьями.
   Подмога с аэродрома прибыла час спустя. Девушки не было. И Анисимов отправился на ее поиски. Он ходил по лесу и призывно кричал: «Ау!» Беглянка на его голос не отзывалась.
   Отчаявшись и не зная, что делать, Анисимов решил возвратиться к машине. По пути нашел три больших белых гриба-колосовика с коричневыми шляпками и ядреными крепкими ножками. Вынул ножик, срезал боровички, взял с собой, чтобы показать спутникам. Темное пятно на груди просыхало.
   На самом выходе из леса, когда впереди уже засветилась опушка, Анисимов увидел беглянку. Закрыв лицо ладошками, она сидела на стволе поваленной ветром березы. Анисимов подошел и молча сел рядом. Бедром невольно коснулся девушки, но та лишь крепче прижала пальцы к щекам.
   — Не надо так, милая. — Анисимов говорил спокойно, словно добрый отец, который увещевал расстроившегося ребенка. — Ничего страшного не случилось.
   — Ну да-а, — слова прорвались сквозь всхлипы рыданий.
   Анисимов осторожно коснулся ее льняных волос, погладил. Она не отшатнулась, не отодвинулась.
   Тогда он положил ей руку на левое плечо, не прилагая силы, притянул к себе. Девушка покорно поддалась, и он почувствовал тепло ее тела.
   — Не надо плакать. — Теперь он говорил, нежно прижимая ее к себе. — Ты ударилась? Больно? Как тебя зовут?
   В силу привычки он не мог обратиться к ней на «вы», поскольку сам никогда не требовал этого от своих парашютистов. В коллективе единомышленников, где людей связывало обостренное чувство риска и взаимовыручки, «ты» было естественным свидетельством духовной близости и доверия. "Будьте на «вы» с парашютом, — предупреждал Анисимов новичков, — со мной можно на «ты».
   — Верочка. Мне совсем не больно. Только я сильно испугалась. И мне стыдно.
   Девушка еще всхлипывала, но ответила на все его вопросы сразу.
   — Чего ж тебе стыдиться?
   Он спросил и сам понял: вопрос нетактичный, дурацкий. Но она на него ответила с детской непосредственностью:
   — Я обдулась…
   Будоражащее чувство радости, какого он никогда не испытывал, жаром оплеснуло Анисимова. Он прижал Верочку к себе поплотнее и неожиданно даже для самого себя поцеловал в волосы, которые пахли весенним лесом. При этом у него и мысли не мелькнуло, что делает что-то не то или не так. Ему казалось, нет, больше — он был уверен, что и Верочка полна такого же чувства к нему, что в этот миг он не навязывает ей свою радость, а только отдает нечто ценное и с благодарностью принимает то, что она дарит ему своим доверием.
   Надо сказать, Анисимов ошибался совсем немного. Верочка, едва села в машину, уже выделила из всех оказавшихся рядом парней именно этого — высокого, крепкого, с волосами, выгоревшими до белизны, спокойного и уверенного в себе.
   На присланной за ними машине они приехали на аэродром. Там уже шли прыжки. В небе, словно диковинные цветы, распахивались разноцветные купола — красные, оранжевые, желтые…
   Верочку удивило, что парашюты совсем не походили на зонтики, к которым все давно привыкли. Это были странные конструкции, похожие на дольки мандаринов. Верочка не знала, что такое «летающее крыло» подчиняется человеку куда лучше, чем огромный купол, и это позволяет парашютисту совершать в воздухе сложные маневры: менять направление спуска, попадать с высокой точностью в назначенное место. Но ей понравилось то, что она увидела.
   Выбросившись из самолета на разном удалении, спортсмены выстраивались в небе в очередь и спускались один за другим именно в ту точку, которая для них служила мишенью.
   — Здорово! — Верочка воскликнула это совершенно искренне и от полноты чувств хлопнула в ладоши. — Ой, как красиво!
   — Хочешь взглянуть на это сверху?
   Анисимов смотрел ей в глаза гипнотизирующе. Он уже знал — она студентка-медичка. Приехала сюда с подругой просто так — посмотреть на прыжки. Подруга занималась в парашютном клубе.
   — А можно? — Верочка открыто встретила взгляд Анисимова.
   — Со мной можно все. Пошли!
   Он надел парашют, подогнал лямки подвесной системы. Она шла с ним к самолету на подгибавшихся от волнения ногах.
   «Антон» — спортивный биплан — трещал мотором. По железному трапу команда парашютистов чередой поднялась в самолет. «Антон» развернулся на месте, загудел сильнее и побежал по зеленому лугу.
   Верочка даже не заметила, как они оторвались от земли.
   Самолет, набирая высоту, кругами ходил над полями и лесом. Солнце то оказывалось слева, то перемещалось направо. Внизу по серой линейке шоссе, как муравьи в обе стороны — к Москве и от нее — бежали автомобили.
   Анисимов, хлопая каждого парашютиста по спине ладонью, отправил всех в пустоту.
   Повернулся к Верочке. Возбужденный, веселый.
   — Теперь моя очередь. Прыгнешь со мной? Я тебя обниму и…
   Верочка понимала: он псих. Самый что ни есть ненормальный, чокнутый, тронутый, или как там еще можно назвать человека, если он девушке, которую знает всего несколько часов, предлагает обняться с ним и прыгнуть в звенящий ветром провал. Вы знаете, как еще такого можно назвать?
   И в то же время Верочка испытывала необъяснимое чувство дурацкой веселости. В ней дрожала каждая жилка, что-то так и подталкивало совершать безрассудные глупости: танцевать на виду у всех, громко петь, и все так, чтобы обратить на себя внимание окружающих, заставить их хохотать и самой хохотать вместе с ними. Неожиданное предложение Анисимова показалось ей замечательным, именно потому что в нем было все — веселая дурость и безрассудность, которые в тот момент так и кипели в ней.
   — А удержите?
   Она задала вопрос с озорной беспечностью, не отдавая себе отчета в том, что ей предстоит испытать.
   — Я?! — Анисимов засиял, засветился радостью. — Тебя?!
   Он произнес эти слова с подъемом, какого давно не испытывал: столько адреналина в один раз его кровь не получала даже в моменты самых опасных прыжков на затяжку из стратосферы.
   — Ну что, прыгаем?
   Она посмотрела на него большими глазами, в которых светились восторг и испуг одновременно.
   — Вот так. — Анисимов придвинулся к Верочке и обнял ее. — Вот так.
   Она потянулась к его уху.
   — Хочу.
   — Не испугаешься?
   — С вами? Нет!
   И они прыгнули.
   Анисимов сильно оттолкнулся ногами, бросился вниз вперед спиной. Она хотела закричать, но спазм страха перехватил горло. Она не смогла издать ни звука. Она крепко закрыла глаза. Так крепки, чтобы не видеть, что происходит с ними. В ушах свистел ветер высоты. Тело утратило тяжесть. Неожиданно она ощутила рывок. Анисимов еще сильнее прижал ее к своему телу. И вдруг все стихло.
   Не открывая глаз, она спросила шепотом;
   — Где мы?
   — А ты взгляни, трусиха.
   — Уже можно?
   Анисимов перед собой видел ее глаза и чуть приоткрытые влажные губы. Он тронул их своими губами.
   Все еще не открывая глаз, она ответила на его поцелуй.
   — Давно. — Голос Анисимова звучал у самого уха. Она открыла глаза.
   И тут перед ней во всем величии открылось чудо земли. Она казалась ей вогнутой, как огромная тарелка, накрытая голубым небосводом, заполненная сказочными дарами — зеленью лугов, лесов, украшенная змейкой реки, которая серебрилась на солнце.
   — Выйдешь за меня замуж? — Голос Анисимова звучал просительно. И вдруг тон его изменился. — Только скажи нет — отпущу!
   — Да, да, да! Только не отпускай!
   Она кричала веселым, счастливым голосом. Порыв ветра сорвал с ее головы легкую косынку. Пестрокрылой бабочкой ткань вспорхнула в бирюзу неба, унеслась в сторону. Встречный поток разметал мягкие льняные волосы Верочки, бросив их в лицо Анисимову. Тот сильно дунул, стараясь избавиться от щекочущей и. мешающей видеть паутины, но это не помогло. Верочка радостно хохотала.
   — Я как ведьма, да? Воздушная ведьма! — Хотела добавить: «На помеле», но сдержалась, подумав, что Анисимов может обидеться, если сочтет, что помело он сам.
   Ее так и подмывало созоровать, совершить какую-нибудь глупость, и только понимание, что самые большие глупости ими уже сделаны, не позволило придумать нечто новое, что могло бы перекрыть совершенное.
   Перед землей Анисимов предупредил Верочку:
   — Подожми ноги.
   Толчок налетевшей на них тверди принял на себя Анисимов. Он упал на спину. Верочка повалилась на него, и в ореоле распушенных волос он увидел перед собой ее сияющие глаза. Он вскочил и протянул ей обе руки раскрытыми ладонями вверх. Предложил:
   — Ну-ка, шлепни.
   Она, дурачась, ударила по его ладоням своими мягкими ладошками. Он хищным быстрым движением сжал пальцы и поймал ее руки. Посмотрел прямо в глаза:
   — Так пойдешь за меня замуж?
   Взглянув на него, она вдруг расхохоталась. Ее рассмешило не его предложение. Просто она заметила на его правом плече темный след плохо просохшей влаги. Он тянулся от воротника к подмышке. Анисимов труднообъяснимым образом угадал ее взгляд, двинул плечом так, что оно коснулось щеки, почувствовал сырость ткани и стал хохотать вместе с ней.
   — Значит, пойдешь?
   Теперь его голос звучал просяще, и ей на миг показалось, что перед ней беззащитный мальчик, откажи которому, и он тут же расплачется от обиды — горько, безутешно. Ей захотелось потрогать его волосы, из которых выбивался и торчал вверх дикий клок, как перо боевого украшения индейца.
   Она перестала смеяться.
   — Пойду…
   Ответ прошелестел еле слышно, но он его понял. Мягким рывком притянул за обе руки к себе. Она коснулась грудью крепкого большого тела и покорно запрокинула голову, подставляя губы для поцелуя. Он сжал ее в объятиях, нежно коснулся уха губами.
   — Тогда помчались!
   На волне озорной отчаянности она ответила:
   — Помчались! — Хотя не знала, куда и зачем он ее зовет.
   Подбежал начальник аэроклуба, отставной подполковник Егоров. Задыхаясь от бега и гнева, заорал:
   — Язви тя в душу, Анисимов! Сдурел?! Ты что за номера отмачиваешь?
   — Ага, сдурел. — Анисимов не пытался ни спорить, ни оправдываться. — И это надолго. Я уезжаю.
   Егоров на миг онемел, потом взорвался снова:
   — Ты что?! А прыжки? Куда ты?
   — К чертовой матери! Жениться еду!
   Егоров понял — мужика, который принял такое решение, уже не удержишь. Оставалось надеяться, что чертова девка не запретит ему продолжать появляться в аэроклубе и учить прыгунов парашютному делу.
   — Ты вернешься? — смиряя страсти, спросил Егоров.
   — А кто его знает!
   Анисимов обхватил Верочку за плечи, и они двинулись к ангару, возле которого у самолета возились механики. Те оторвались от дела и все разом обернулись к подходившим.
   Анисимов поднял руку в приветствии.
   — Салют, мужики! — И сразу последовала просьба: — Леша, я возьму мотоцикл?
   Леша — краснощекий авиамеханик, большой, добродушный, с носом, перемазанным машинным маслом, — тут же дал согласие:
   — Ага, командир, бери.
   Анисимов подошел к старенькому «Ижу», перекинул ногу через седло, пнул по педали стартера. Движок, заботливо обихоженный хозяином, взял сразу и залился оглушающим треском.
   — Садись! — Анисимов сделал приглашающее движение рукой, показывая Верочке место позади себя.
   — Куда? — спросила та, устраиваясь на мотоцикле и подбирая юбку.
   — В город. В загс. — Анисимов был предельно серьезен. Он повернулся к Верочке вполоборота. Глаза его возбужденно блестели. — Пока ты не раздумала.
   Мотоцикл круто рванулся, будто старался вырваться из-под седоков. Верочку отбросило назад. Чтобы сохранить устойчивость, она обняла Анисимова за грудь, прижалась к его спине щекой. Дохнула в самое ухо.
   — Какой загс? Сегодня воскресенье.
   Мотоцикл, миновав полосатый шлагбаум, с поднятой как у колодца-журавля перекладиной, понесся по узкой асфальтовой ленте, соединявшей летное поле с магистральным шоссе.
   — Тьфу ты! — Удивление Анисимова было искренним. — Все равно до загса я тебя никому больше не покажу и не отпущу никуда. Держись!
   Он заложил резкий вираж, соскочил с асфальта и понесся по кочковатому лугу к синевшей вдали кромке леса.
   Он в самом деле был сумасшедший. Она в этом уже не сомневалась. Только псих, не разбирая дороги, мог гнать машину по целине с такой скоростью. Но, к собственному удивлению, его сумасшествие ее не пугало. Она все больше проникалась опьяняющим очарованием скорости и безумства.
   После прыжка, который они совершили в обнимку, на нее сегодня уже ничто не могло нагнать ужаса.
   — Быстрей! Быстрей! Куда мы едем?!
   Она еще плотнее прижалась к нему. От его спины пахло крепким мужским потом. Она вдыхала этот запах, не понимая, почему он ей так нравится, и неведомые чувства заставляли ее сердце трепетать в ожидании чего-то прекрасного, необъяснимого.
   Мотоцикл подскочил на кочке, как на трамплине. Несколько метров они пролетели по воздуху, не касаясь земли. Сердце дрогнуло, но душа отозвалась не испугом, а новым порывом чудесного возбуждения.
   Да, он псих! В том нет сомнений. Замечательный псих — крепкий, яростный, смелый.
   И от него пахло мужской ядреной силой.
   Боже, как это прекрасно — мужчина и провал высоты, мужчина и скорость! Скорость и хмельной холодок внутри!
   Несколько летних домиков стояли на опушке леса. Их недавно окрасили желтой веселой краской, и они выглядели как цыплята, высыпавшие на солнышко. Наблюдательный глаз легко заметил бы признаки казенного однообразия — одинаковые занавесочки кремового цвета на всех окнах, красные цилиндры огнетушителей у каждой двери; деревянные скамеечки, врытые у стен, обращенных к лесу; железные урны для окурков и мусора возле них.
   У крыльца Анисимов подхватил Верочку на руки. Она ахнула от неожиданности, но опять же не испуганно, а радостно, восторженно. Прижимая к себе девушку, так же крепко, как тогда в воздухе, он вошел в домик.
   Здесь было прохладно и тихо. Пол комнаты устилал ковер фабричной выработки — большой, ярко-красный. У дальней стены — голова к голове — стояли две железные кровати, покрытые байковыми оранжевыми одеялами. Поверх них лежали подушки в кипенно-белых наволочках, сбитые в аккуратные кирпичики. В открытую форточку плыл запах свежего покоса.
   Не выпуская из рук драгоценную ношу, Анисимов встал на колени и положил Верочку на мягкий ковер. Сам навис над ней, большой, сильный.
   Она с покорностью отдалась его настойчивости. Он прижал ее к ковру мускулистым телом, полным желания и страсти. Она вскрикнула от неожиданно пронзившей ее боли, закусила губу, чтобы не заплакать. Он начал двигаться, медленно раскачиваясь: то приподнимаясь, то опускаясь.
   Боль не оставляла ее, она громко стонала, хотя прекрасно понимала: все уже свершилось и отступать поздно.
   И вдруг он задел нечто таинственное, где-то в самой глубине ее жаркого естества. И словно удар электрического тока, ее обожгла волна неописуемой сладости. Она поглотила и боль и всякое воспоминание о ней.
   Это оказалось столь приятным и ошеломляющим, что Верочка тут же испугалась, как бы неожиданное удовольствие не оставило ее, не исчезло. Оно должно повторяться еще и еще.
   Еще и еще!
   Чтобы побудить Анисимова терзать ее и дальше, Верочка стала извиваться и раскачиваться вместе с ним. Она теперь стонала не от боли, а от неведомого огня, который сжирал плоть, наполняя ее воздушной радостью.
   Дамские любовные романы всегда кончаются в момент, когда возлюбленные, преодолев все препятствия — религиозные предубеждения, родительские запреты, бедность, вынужденную разлуку, пробиваются навстречу друг другу и, в конце концов, соединяются в счастливом единении. Венец таких мучений — поцелуй, который ставит точку всем страданиям.
   Слеза умиления должна оросить глаза кинозрителя, прокатиться по щеке читательницы.
   Между тем сближение в любви, сколь бы ни было оно мучительным и трудным, только начало настоящих испытаний. Самое опасное для любой пары начинается именно в браке, который испытывает возвышенные романтические чувства трудностями и соблазнами будней. Постоянное общение супругов друг с другом. Мелкие, но все время накапливающиеся уколы обид, раздражение, размолвки, бытовая неустроенность или, наоборот, излишки ее устроенности — богатство, безделье, — все это медленно заставляет любовь остывать, постепенно убивает ее.
   Первый и главный импульс любви — внезапная взаимная увлеченность, новизна чувств — у Верочки и Анисимова определил их отношения на многие годы вперед. Бывает редко, но брак соединил однолюбов. Верочка не чаяла души в муже — волевом, сильном и благородном человеке. Анисимов любил и ко всему еще и уважал жену — мягкую, добрую, полную страсти и даже в браке остававшуюся по-девичьи чистой.
   У них родился сын — Витек, озорной, подвижный, как ртуть. «Мотор в штанах», — шутя называл его Анисимов и грозил:
   — Вот положу в штаны кирпич для успокоения.
   Верочка стала мастером парашютного спорта. Максим Анисимов получил под команду парашютно-десантный батальон и звание майора.
   Все шло как надо. Анисимовы были по-настоящему счастливы, строили планы на будущее. Но счастье — хрустальная ваза. Если падает и разбивается — не соберешь, не склеишь.
   Увы, падает все — люди, самолеты и даже звезды. Черное и белое. Да и нет. Ноль и единица. Полюс северный, полюс южный. День и ночь. Счастье — несчастье. Они всегда рядом, всегда ходят парами и не существуют одно без другого.
   Чем больше и полнее счастье человека, тем труднее бывает пережить его потерю. Верочке все это пришлось испытать на себе.
   Случилось все нежданно-негаданно. Рота десантников из батальона, которым командовал майор Анисимов, должна была перелететь к месту, где намечалось провести соревнования армейских парашютистов. Анисимов, трудно объяснить для чего, решил взять с собой в командировку сына Витька.
   Командир полка, заметивший пацана у самолета, приказал комбату отправить сына домой. Анисимов огорчился и втайне решил не сдаваться. Он подозвал двух десантников из своей роты.
   — Ребята, отведите Витька в сторону, заверните в плащ-накидку и пронесите в самолет как груз.
   Старательные солдаты выполнили просьбу комбата, поскольку просьба офицера для рядовых — приказ. Они пронесли Витька в машину.
   Дальше пошло штатно: разбег, взлет. Десантура летела в посадочном варианте: ранцы с парашютами стояли в ногах солдат. Ничто не предвещало осложнений. «Двенадцатого Антона», как десантура именовала свой самолет, вели опытные пилоты. Они знали машину, был им прекрасно знаком и маршрут. По нему они ходили уже не раз.