Снаряды в их сторону, правда, не летели, но ополченцы рассыпались, как
ему хотелось, и так усердно глядели в небо, что не заметили, как появился
среди них их ротный Пернатый.
Впрочем, ввиду такой боевой оказии он не потребовал, чтобы его
встречали командой "смирно". Напротив, он сам в это утро был очень смирен и
далеко не так речист, как обыкновенно. А когда ушли подбитые "Гебен" и
"Бреслау" и молодые ратники были приведены к присяге, с молодою пылкостью он
ходил подбирать осколки немецких снарядов вместе со своим прапорщиком.
Он появился в дружине в сентябре, вместе с двумя другими
подполковниками из немцев - Эльшем и Генкелем. Он был высокий, сухой, тощий,
весьма изможденный на вид. Руки и ноги - как палки, на длинном узком
морщинистом лице хоть бы кровинка: мертвый пергамент. Череп начисто лысый.
Нижняя челюсть сильно вперед; зубы вставные.
Говорил он с ратниками своей роты так:
- Ребята, старайсь!.. Старайсь, ребята, и зато к Рождеству я вас всех
женю на таких красивых девках, что а-ах!.. И кто если женат, ни черта не
значит, ребята: второй раз женю!.. Главное, старайсь! За царем нашим служба
не пропадает! Вот я служил верой-правдой двадцать пять лет, вышел в
отставку, дали пенсию... Ну, думаю, значит я уж больше не годен! Однако вот
понадобился батюшке-царю опять! И теперь я грести буду, родная моя фея, по
триста рубликов в месяц!.. Вот так-то, отцы мои хорошие, ратники-ополченцы!
Вот так и вы старайсь!
А в офицерской компании Пернатый любил декламировать "Энеиду",
перелицованную Котляревским, особенно торжественно начиная:

Эней був парубок моторный
И хлопец хочь куды казак!

а также окончание пушкинского "Царя Никиты", которое написано было совсем
не для дам и по этой причине не могло не презреть цензуры.
И когда заканчивал чтение, он, как артист, ожидал похвалы или за то,
что у него отличная дикция, или за то, что у него хорошая память, а когда
хвалили, говорил с чувством:
- Да! Был!.. Был конь, да изъездился! А был!.. Был, отцы мои хорошие,
был конек горячий, а не так себе, какой-нибудь, абы что!
С ним в дружине примирились в первые же дни все, за исключением,
конечно, поручика Миткалева, который до него командовал второю ротой и
получал по триста рублей, а теперь должен был перейти на полтораста; но к
подполковникам из немцев отнеслись подозрительно все, начиная с самого
Полетики.
Однако приземистый Эльш оказался очень добродушен, да в первые дни
осторожно и очень уступчиво держался и Генкель. Но чем дальше, тем больше
развертывался и показывал свою многогранность этот синеголовый и
пышуще-красный лицом, толстый и тяжелый, не легче шести пудов, в дымчатых
очках, скрывавших косоглазие, и с сизым носом.
Служил он, как оказалось из его послужного списка, в жандармах, о чем,
многозначительно подмигивая, сообщил всем адъютант, зауряд-прапорщик
Татаринов.
В дружине привыкли к тому, что полковник Полетика ничего совершенно не
знал, все и вся путал и ничего не хотел знать, а заведующий хозяйством,
подполковник Мазанка, во многом сомневался и обращался к другим за советами.
Генкель, как оказалось уже недели через две после появления его в
дружине, все знал, ничего не путал и ни в чем решительно не сомневался.
Когда, после обстрела Севастополя, ввязалась в войну Турция и стали
поговаривать о том, что Персия тоже готовится выступить на стороне Германии,
то Генкель, попыхивая сигарой, говорил с большой серьезностью:
- Это для нас очень была бы неприятная история, господа! Персия -
большая страна. Там двадцать восемь миллионов населения!
- Вот туда, к черту! - удивлялся Полетика. - Двадцать восемь? Гм...
Откуда же могло их набраться столько, этих... этих, как их... Скажите,
пожалуйста, как их оказалось много!..
- Да. Двадцать восемь миллионов... Считайте десять процентов на армию,
- получается почти три миллиона человек - армия! И нам с нею придется иметь
дело, господа.
- Но ведь три-то эти миллиона, они ведь необученные! - пытался
возражать Мазанка.
- Ничего! Немецкие инструкторы обучат... Да, наконец, они ведь просто
могут влиться в турецкую армию, а она-то уж обучена Гольц-пашой...
Так же авторитетно говорил он и о всем другом, о чем угодно. Он
оказался крымский помещик: под Курманом, где плотно осели с давних пор
немцы, было его имение.
Он был полная противоположность не только Пернатому, но буквально
каждому из офицеров дружины, так как единственный из всех он ретиво начал
вводить всюду порядок, строго придерживаясь уставов и внеуставных
распоряжений высшего начальства.
Он неукоснительно следил за тем, чтобы ратники, как и другие "нижние
чины", не занимали мест внутри вагонов трамвая, а только на задней площадке,
чтобы они были застегнуты на все пуговицы, чтобы они отдавали ему честь, как
штаб-офицеру, становясь во фронт, хотя по закону о призванных из отставки он
должен был носить капитанские погоны, и другие подполковники дружины иногда
забывали на улице о том, что им должны становиться во фронт.
По настоянию Генкеля заведена была дружинная лавка в одном из подвалов
казармы, а в этой лавке должно было продаваться все, что было необходимо
ратникам, начиная с чая и сахара и кончая ваксой. В лавку Генкель устроил
продавцом бывшего бакалейного торговца из ратников своей роты, а главное,
заведование лавкой великодушно взял на себя. Так были им лишены заработка
многочисленные бабы, продававшие ратникам около казармы своего печенья
коржики, бублики и пирожки.
Но другие бабы проникали во двор казармы за кусками хлеба и помоями,
сливавшимися в бочки.
Генкель заявил как-то Полетике, очень вежливо, правда:
- Как хотите, господин полковник, но ведь это же совсем невозможная
какая-то вещь, хе-хе!.. Бабы... вполне свободно... как к себе домой, заходят
в казармы, нагружают до отказа свои ведра и, представьте, на коромыслах у
всех на виду разносят помои по своим хозяйствам!.. Но ведь они же вносят в
казарму разврат!
- Ну, ну! Разврат!.. Что вы там говорите, - разврат! - слабо защищался
Полетика.
- Как хотите, конечно, но... меня это, признаюсь, ошеломило!.. Мне
кажется, - позвольте просто высказать мне свое мнение, господин полковник, -
что это надо бы прекратить. Начальство может об этом узнать, и тогда, знаете
ли... Гм... Мне просто хотелось бы указать на это... на этот маленький
непорядок, хе-хе... А ведь здесь недалеко свалки. Можно просто вывозить
помои на свалки, и будет хорошо.
- Помои, да... Они, конечно, воняют тут... А бабы, они вроде...
вроде... как это называется, а?
- Проституток?
- Ну вот, - сказали тоже! Каких там проституток, когда они просто бабы!
Они идут с помоями, и от них воняет, а вы... Как они называются, черт их
знает!.. Вот эти, в лазаретах... в белых халатах...
- Сестры милосердия?
- Да не сестры, а... также они и в санитарных вагонах... Санитарки, да,
вот что я хотел сказать... убирают всякую вообще сволочь в помойную яму,
горшки там ночные и прочее... Так вот и эти бабы... И вечером у нас во дворе
все бочки чистые, я сам видал. А тут вдруг... что вы такое сказали? Выносить
бочки? Куда выносить?.. То есть вывозить! Куда?.. Послушайте, с вонючими
такими бочками, кто же с ними будет возиться? Что вы мне тут такое...
Вильгельм... как? Аполлоныч?
- Я? Оскар Карлович, господин полковник.
- Ага! Вы - Оскар, а это, стало быть, Эльш - Аполлон?
- Он, насколько мне известно, Ипполит Вильгельмович... Но вопрос о
помоях я мог бы взять на себя лично. Прикажите это делать артелке моей роты,
и она их будет вывозить каждый день, эти помои. Заведем для этого бочку
такую, лежачую, вроде водовозной, и все. Ведь лошадь ротная все равно ничего
не делает целый день, только жрет и жиреет.
- Ну, как знаете! - отмахнулся от него, как от надоевшего овода,
Полетика.
И вот артелка третьей роты, которой командовал Генкель, начала
ежедневно вывозить из казарменного двора помои.
До назначения в дружину Генкеля третьей ротой командовал поручик
Кароли, а субалтерном его был длиннорыжебородый зауряд-прапорщик Шнайдеров,
бывший учитель. Этого рыжего Шнайдерова совершенно не переваривал Кароли,
прозвавший его за бороду Метелкиным.
- Да ведь это - сплошной дурак, - накажи меня бог, правда! - говорил он
о нем Ливенцеву, отходя на ученье к нему от своей роты. - Что он мне
ратников мучает? Ведь я же им дал "оправиться", а он им начал замогильным
своим голосом устав гарнизонный читать! Обязанности дежурного по полку
офицера им читает... Накажи меня бог, из этих учителей никогда я ни одного
умного человека не видал! Ну, на кой им черт обязанности дежурного офицера?
Тебя если сделали зауряд-прапором, так ты, покорнейше благодарим твою
мамашу, и учи себе эти обязанности наизусть, а им зачем? Вот проклятая
мельница пустая! И гудит, и гудит, и гудит, в печенку, в селезенку, в
корень!.. Гудит замогильно, а у меня аж тоска, у меня тоска!.. Ну, дали им
оправиться, и пусть оправляются, а чего же ты гудишь? На какую такую пользу
веры-царя-отечества, чтоб тебя разорвало на три части!..
Теперь Кароли, передав роту Генкелю, стал ведать, как юрист,
исключительно дознаниями по части самовольных отлучек; он же должен был, по
приказу Полетики, находить необходимые справки в "Своде военных
постановлений" за 1869-й и прочие годы. А Шнайдеров пришелся под стать
новому командиру и ревностно, вполне поощряемый к этому Генкелем, проходил с
ратниками из устава "обязанности дворцовых часовых" и "порядок зари с
церемонией в присутствии их императорских величеств".
Генкель оказался так строг к ратникам, что дружинный карцер, прежде
почти пустовавший, теперь был битком набит ратниками его роты. Он часто
писал рапорты Полетике то на того, то на другого из своих ратников, добавляя
на докладе, что такого-то и такого-то надо бы отправить на гарнизонную
гауптвахту. И добивался того, что Полетика объявлял в приказе об аресте на
гауптвахте то того, то другого из третьей роты.
Генкель явно выслуживался своей заботой о благочинии и порядке перед
каким-то высшим начальством, и скоро все увидели, что он выслужился.
На имя командира ополченской бригады, генерал-лейтенанта Баснина,
человека массивного, сутулого, обрюзгшего, с желтым обвисшим неподвижным
лицом, хрипучим голосом и какими-то моськиными глазами, из которых один,
левый, был гораздо уже правого, может быть, как следствие первого паралича,
- поступил обстоятельный донос ревнителя пользы службы, подполковника
Генкеля, возмущенного явной бесхозяйственностью подполковника Мазанки. И вот
совершенно неожиданно весьма тяжелый на подъем генерал явился в дружину.
Конечно, все, что указано было в доносе, он нашел и жестоко наорал на
Мазанку, а покидая дружину, предложил Полетике Мазанку сместить, Генкеля же,
"как весьма расторопного штаб-офицера", сделать заведующим хозяйством.
И на следующий же день в приказе по дружине появилось, что подполковник
Генкель назначается заведующим хозяйством, а Мазанка - командиром третьей
роты. Но это было еще не все, не прошло и трех дней, как в том же приказе
было объявлено: "В случае отлучки или болезни командира дружины, полковника
Полетики, командование дружиной переходит к подполковнику Генкелю".
Тут-то и развернулся вовсю Генкель!
Дружинная нестроевая рота оказалась теперь завалена работой: шорники
чинили усердно бесчисленные хомуты, шлеи, уздечки и прочую сбрую; столяры
чинили старую и делали новую мебель; слесаря и кузнецы возились с частями
сельскохозяйственных машин - лобогреек, молотилок... Все это привозилось из
имения Генкеля и, исправленное, увозилось туда же, причем лошади Генкеля
размещались на несколько дней как бы на отдых в дружинной конюшне, а люди
его питались вместе с нестроевою ротою в ожидания конца ремонта всего этого
сельскохозяйственного инвентаря. Наконец, оказалось, что и помои со двора
казармы отнюдь не вывозились на свалки: Генкель нанял не так далеко от
казармы небольшой домишко с сараем и доставил туда из своего имения дюжины
три породистых поросят с матками и свинарем; дружинные помои шли на откорм
поросят. Генкель оказался весьма деловым человеком, что и говорить! Он и
дружине стремился всячески принести пользу. Он говорил, например,
почтительно Полетике:
- Господин полковник! Для конюшни нашей нужна солома. Я знаю одно такое
место, где можно купить сколько угодно соломы, и всего по пятнадцать копеек
за пуд.
- Гм... Солома-мосола... Мосола, да... - задумчиво говорил Полетика. -
Ну что ж, знаете и... какого же черта? Конечно, покупайте, что ж...
- Но придется ведь заплатить кое-что и за провоз, господин полковник.
Ведь эта солома, конечно, не в Севастополе, хе-хе... В Севастополе, в
первоклассной крепости, какая же может быть солома?
Полетика соглашался, что в Севастополе, в самом деле, откуда же взяться
соломе? Солому, конечно, надобно привезти откуда-нибудь из деревни, и, само
собою, придется накинуть к пятнадцати копейкам что-нибудь на провоз.
Солома и прибыла вскорости целым обозом из имения Генкеля, который
получал, кроме пятнадцати копеек за пуд, еще и за провоз.
Голова Генкеля без устали работала над тем, как бы вообще слить воедино
дружину в Севастополе и имение под станцией Курман. Во всяком случае, он уже
отобрал из лошадей дружины дюжину голов, приказав конюхам кормить их лучше и
следить усерднее за их здоровьем, рассчитывая непременно их приобрести для
имения, чуть только окончится война и начнут их распродавать с торгов.
Заботы о свеем имении часто мешали Генкелю вовремя расплачиваться с
подрядчиками дружины. Но выходило как-то так, что Генкель всегда подыскивал
оправдания и изворачивался с такою ловкостью, которой никак даже и
предположить было нельзя в его жирном, шестипудовом теле. А потом как-то
случилось даже и так, что он непосредственно сносился с самим комендантом
города, полковником Оллонгреном, минуя Полетику, и выходило временами, что
даже и Полетика как будто зависел от Генкеля: ведь он все, что ему угодно,
мог наговорить о нем коменданту города, а тот передать коменданту
крепости... и мало ли что могло из этого выйти!
И в то время как Эльш неумеренно много пил, найдя себе в этом занятии
доброго товарища в лице своего субалтерна, поручика Миткалева, до войны
служившего где-то по земскому страхованию, низенького человечка с
рыженькими, вечно мокрыми усиками, неудачно старавшегося говорить глухим
басом; в то время как командир первой роты, капитан Урфалов, человек
преувеличенно турецкого обличья, большой любитель серебряных портсигаров с
золотыми монограммами, устроил в своей квартире постоянные и приманчивые для
иных ужины с преферансом до часу, до двух ночи, - Генкель был весь в густых
деловых облаках сигарного дыма, в тонких соображениях, выкладках и расчетах.
И величественно заседал он в кабинете командира за его столом, когда
случалось заболеть чем-нибудь Полетике.


    II



Все это припомнил прапорщик Ливенцев, пока подходил к казарме. Но
вспомнилось и еще одно.
Он был дежурным по дружине и выполнил уже все обязанности дежурного, -
минут двадцать оставалось до смены.
В это дежурство как-то особенно тошной показалась канцелярия штаба
дружины со "стулом приказиста", казначеем, военным зауряд-чиновником
Аврамиди и часовым, стоявшим у денежного ящика, пожилым, седоватым,
наводящим уныние всем своим видом: по-домашнему как-то держал он винтовку и
сосредоточенно смотрел на свои сапоги, облепленные последними уже осенними
мухами. Должно быть, он удивленно думал над тем, что могли найти в его
сапогах сладкого эти десятки мух.
Ливенцев вышел из казармы к воротам и там, на улице, поразился роскошью
очень пышных хризантем, белых и розовых, которые несла в корзине на продажу
в город девочка лет двенадцати. Он купил у нее несколько штук и с ними
вернулся снова в канцелярию, чтобы новому дежурному, зауряду Шнайдерову,
сдать дежурство, но, оказалось, там уже кричал Генкель:
- Куда же он мог деваться, этот Ливенцев? Сейчас нужны деньги! Сию
минуту нужно мне взять деньги и ехать платить, а как же без дежурного?
Безо-бразие!.. Черт знает что у нас делается такое!..
- Послушайте, вы, черт возьми, как вас звать, - красавец!.. Вы что же
это, а?.. Где же могли вы запропасть вообще... э-э... когда вы же дежурный,
а? - встретил Ливенцева сам Полетика.
- Посмотрите, какие цветы! - с наивностью кабинетного человека поднес к
самому его лицу свои хризантемы Ливенцев, и Полетика сразу же забыл, что
этого прапорщика надо за что-то такое распечь.
- Гм... Цветы, цветы... Действительно ведь, а? Это какие такие?
- Хри-зан-темы! - нарочно расчленил это музыкальное слово Ливенцев. -
Давайте, я вам в петлицу вот эту прелесть!
И Полетика не без видимого удовольствия следил за раскидистым сочным
розовым цветком, появившимся вдруг у него на груди, как раз под бородою; но
в это время разъяренно подошел Генкель.
- Вы... вы что же это, прапорщик, уходите куда-то с дежурства?.. Вы...
вы за цветами какими-то, а тут... тут... денежный ящик... часовой... - Он
положительно задыхался. - Под суд! Под суд можете угодить за это!
Он был багровый, его щеки тряслись, и Ливенцев, заметив это, сказал то,
что подумалось:
- Вредно вам волноваться при такой тяжелой комплекции. И совершенно
лишнее из-за таких пустяков...
- Прошу... Прошу меня не учить, не учить! - совершенно бешено крикнул
Генкель.
- А почему это вы на меня так кричите, а? Почему? - очень удивился,
больше удивился, чем обиделся, Ливенцев. - Как смеете вы на меня кричать?
Вам нужны деньги из ящика? Так и скажите. Пойдемте к денежному ящику, я
допущу вас к нему.
Сознательно на слове "я" сделал он сильное ударение.
- Да, вот... вот, в самом деле... Прапорщик дежурный теперь налицо,
теперь пойдемте за деньгами, - бормотал торопливо-примирительно, может,
чувствуя неловкость перед писарями, Полетика и первый пошел к тому самому
часовому со сладкими для мух сапогами; за ним двинулся Ливенцев, а только
сзади него, как будто раздумывая еще, доставать ли деньги, или идти писать
рапорт, подошел к ящику сам Генкель.
Необходимый по гарнизонному уставу ритуал вскрытия денежного ящика был
соблюден, Генкель взял нужные ему деньги, но, отходя, сказал Ливенцеву:
- Нет, этого дела я так не оставлю, - нет!
А Ливенцев, намеренно стараясь не обращать на него внимания, говорил
Полетике:
- Эти хризантемы почти не пахнут, но есть индийские хризантемы: те
имеют запах чрезвычайно сильный и приятный. А ведь большинство духов, - дамы
этого не знают, - делаются искусственно из такой вонючей штуковины, как
нефть, или даже из каменного угля.
- Ну, вы тут мне черт знает что! Из какой там нефти! - не знал, как это
принять, просто за шутку или за непристойную шутку, Полетика, а Ливенцев
убеждал его:
- Уверяю вас, сущая правда! Даже могу вам принести книгу об этом и
показать, что это за химия.
Вскоре после этого Ливенцев и был назначен на охрану туннелей и мостов.
Для него ясно было тогда, что это - дело Генкеля, который хотел упечь его на
беспокойную, как он думал, должность, а может быть, имел в виду и то, что,
будучи в отделе, прапорщик реже будет появляться в штабе дружины, меньше
будет вмешиваться в ее распорядки и меньше будет замечать из того, что
делается в ее мастерских для имения Генкеля, так как Ливенцев был
единственный в дружине, не дороживший жалованьем, не нуждавшийся в службе,
поэтому не считавшийся и с Генкелем, у которого, как все уже убедились, была
наверху сильная рука.
Кароли продал уже свой выезд и отправил в Мариуполь жену, и теперь и он
и Мазанка большую часть жалованья отправляли домой и так же, как Пернатый,
или Урфалов, или Миткалев, высматривали в "Своде военных постановлений"
основания для каких-нибудь надбавок содержания, набивались на командировки,
обеды брали с солдатской кухни, лицемерно находя их очень здоровыми для
своих желудков; заняли даже под квартиры какие-то домики, расположенные
около казармы и принадлежавшие тоже военному ведомству, чтобы сэкономить
что-нибудь и на этом, потому что все дорожало, не одна только колбаса.
Когда случилось как-то зайти Ливенцеву к поручику Кароли и, угощаясь у
него чаем, положить по привычке три куска сахару в стакан, грек пришел в
неподдельный ужас:
- Накажи меня бог, я не знал, что вы такой кислый, что целых три куска
сахару кладете в стакан!.. Я этот сахар еле нашел в одной лавчонке на
базаре, а в порядочных магазинах - ни шиша нигде!.. Вот как теперь стало!..
Спрашиваю там одну стервочку в лавке: "Почему же сахар какой-то грязный?" -
"А это, говорит, кошка наша как раз на мешке с сахаром окотилась". И вот,
видите, взял и за такой спасибо сказал!
Конечно, Ливенцев с таким сахаром чаю пить не стал и потом у себя
подозрительно присматривался к каждому куску в сахарнице: не в той ли
лавочке на базаре купила сахар и Марья Тимофеевна?
Генкель тоже занял целый домик, хотя он был бездетен и, кроме жены, под
стать ему тяжелой женщины, у него никого не было, и, кроме сигар, не
замечалось слабостей, требовавших больших расходов, однако оттяжка расплаты
с подрядчиками вызывалась, конечно, тем, что деньги из денежного ящика часто
попадали совсем не туда, куда нужно им было идти. Были ли на имении большие
долги, прикупал ли он к своей земле еще земли, вводил ли какие-нибудь
дорогие новшества, но деньги явно для всех в дружине шли куда-то не по
назначению, и однажды, когда Генкель шел по улице, сопровождаемый
фельдфебелем Ашлею, человеком значительной силы, его встретил поставщик мяса
Ашкинази и неотступно требовал денег за истекший месяц за мясо.
Дело было на улице, и Генкель, рассвирепев, крикнул Ашле:
- Бей его, сукина сына!
Ашла советовал Ашкинази отойти от греха, но тот не отходил.
- Бей, тебе говорят! - толкнул Ашлу Генкель.
- Делай все, что начальник прикажет! - сказал Ашла, ударил Ашкинази и
свалил его с ног.
Ашкинази подал жалобу Полетике, но Генкель представил дело так, что
избитый подрядчик оказался виноват чуть ли не в оскорблении всей русской
армии. Полетика посоветовал Ашкинази удовольствоваться тем, что деньги ему
непременно на днях уплатят, и дело прекратить, чтобы для него не вышло хуже.
Между тем всех ротных командиров Генкель связал тем, что за каждым у
него числились кое-какие грешки, так как все ротные получали на руки деньги
на довольствие своих ратников. Однажды он не постеснялся сам пойти в баню,
чтобы проверить, действительно ли то количество человек ходило в баню от
каждой роты, на которое выдана была известная сумма денег, считая по
гривеннику на человека, и обнаружил, что людей ходило меньше, чем было
показано, а неизрасходованных денег никто из ротных не возвратил. Даже и
Полетике он сказал как-то, копаясь в старых расходных ведомостях:
- Вот, господин полковник, вы подписали, хе-хе, наградные
зауряд-чиновнику Аврамиди, казначею, и другому зауряд-чиновнику, Пенькову,
оружейному мастеру, - наградные по шестьдесят рублей каждому, а ведь по
точному смыслу устава о ведении полкового хозяйства никаких наградных денег
получать они не должны. И по-настоящему надо бы эти деньги с них стребовать,
хе-хе...
Так что даже и Полетика видел, что без Генкеля он делал бы по своему
неведению и забывчивости ошибку за ошибкой, и говорил о нем другим своим
офицерам:
- Он, этот Генкель... как его... Вильгельм Вильгельмыч... он дока, не
то что мы с вами!.. Раз мы воюем с немцами, господа, то нам для порядка свой
немец нужен. Необходим. Без него мы погибнем. И ну его к чертовой матери,
конечно, этого Генкеля, а все-таки. Вот видите, докопался, что мы и
наградных никому не имеем права давать.
Поручика же Миткалева Генкель накрыл на совсем уж некрасивом деле, - на
подлоге.
Стремясь как-нибудь достать водку, без которой существовать не мог,
Миткалев часто надоедал Полетике. Дело в том, что без подписи командира
отдельной части на соответственных бумажках водки в казенных винных лавках
не давали уж теперь даже и офицерам. По доброте душевной Полетика подписывал
такие бумажки, но Генкель внушил ему, что этим он способствует пьянству в
дружине, распутству и всем порокам, и однажды Полетика своей подписи на
представленную Миткалевым бумажку не дал и даже пытался что-то такое
нравоучительное сказать Миткалеву. Тот, долго над этим не думая, улучил
время, когда отвернулся куда-то Полетика, и стукнул по своей бумажке
дружинной печатью, а подписался за Полетику сам, и довольно похоже.
Получив две бутылки водки, он попался Генкелю пьяным на улице, а тот не
поленился побывать в трех винных лавках, пока не нашел злополучное подложное
разрешение, взял его у сидельца лавки и начал дело, которое едва удалось
затушить самому Полетике.


    III



Когда Ливенцев пришел в казарму, он нашел уже всех в сборе в кабинете
Полетики. Однако говорили не о тактических задачах.
То и дело затягиваясь сигарой и пуская дым кверху, Генкель продолжал,
едва взглянув на вошедшего Ливенцева:
- И вот, поручик Миткалев звонит с гарнизонной гауптвахты куда же?
Прямо в штаб крепости: "Неприятельский аэроплан над Севастополем!" Это - в
двенадцать ночи!.. Понятно, в штабе крепости переполох. Звонят туда, сюда.
Будят людей... Полчаса была тревога, пока что же, наконец, выяснилось?
Просто это была моторная лодка... или катер моторный... Шел в бухте катер
моторный с флотскими офицерами. И только. А Миткалеву с пьяных глаз