Казаки переглянулись между собой.
   — Пускай полежит, — молвил могучий старик хозяин. — Я его травкой здесь отхожу. Я знаю, что это за болесть.
   Фрол, улучив минуту, сунулся к Стеньке:
   — Чего ты задумал?
   — Молчи.
   — Отравит он тебя, Стенька… Или пришибет ночью. Поедем.
   — Молчи, — опять сказал Стенька.
   Казаки уехали.
   Стенька догнал их через два дня… Много не распространялся. Сказал только:
   — Полегчало. Прошла спина…
   — Как лечил-то? — заулыбались казаки. — Втирал? Али как?
   — Это — кто кому втирал, надо спросить. Оборотистый казак, Стенька… Старик-то ничего? Облапошили?
   — Они ушли, — непонятно сказал Стенька. — Вместе: и старик, и…
   — Куда? — удивились казаки.
   — Совсем. В лес куда-то. Старик заприметил чего-то и… ушел. И Аганьку увел с собой. Вместе ушли.
   — Э-э… Ну да: что он, смотреть будет? Знамо, уведет пока — от греха подальше.
   — Ну вот, взял согнал людей… Жили, никому не мешали, нет, явился… король-королевич. Надо было!
   Поругали Стеньку. И поехали дальше.
   Стенька, однако, долго был сам не свой: молчал, думал о чем-то, как видно, тревожном. Казаки его же и отговаривать принялись от печальных мыслей:
   — Чего ж теперь? Старик не пропадет — весь лес его. А ее увести надо, конешно: когда-никогда она взбесится.
   — Не горюй, Стенька. А видать, присохло сердчишко-то? Эх ты…
   Только в монастыре догадались казаки, что у Стеньки на душе какая-то мгла: старики так не молились за все свои грехи, как взялся молить бога Степан — коленопреклонно, неистово.
   Фрол опять было к Стеньке:
   — Чего с тобой? Где уж так нагрешил-то? Лоб разобьешь…
   — Молчи, — только и сказал тогда Степан.
   А на обратном пути, проезжая опять ту деревню, Степан отстал с Фролом и показал неприметный бугорок в лесу…
   — Вон они лежат, Аганька со своим стариком.
   У Фрола глаза полезли на лоб.
   — Убил?!
   — Сперва поманила, дура, потом орать начала… Старик где-то подслушивал. Прибежал с топором. Можеть, уговорились раньше… Сами, наверно, убить хотели.
   — Зачем?
   — Не знаю. — Степан слегка все-таки щадил свою совесть. — Я так подумал. Повисла на руке… а этот с топором. Пришлось обоих…
   — Бабу-то!.. Как же, Стенька?
   — Ну, как?! — обозлился Степан. — Как мужика, так и бабу.
   Бабу зарубить — большой грех. Можно зашибить кулаком, утопить… Но срубить саблей — грех. Как ребенка приспать. Оттого и мучился Степан, и молился, и злился. До сей поры об этом никто не знал, только Фрол. Тем тяжелей была Степану его измена. Грех молодости может всплыть и навредить.
   В раннюю рань к лагерю разинцев подскакали трое конных; караульный спросил, кто такие.
   — Аль не узнал, Кондрат? — откликнулся один с коня.
   — Тю!.. Фрол?
   — Где батька?
   — А вон в шатре.
   Фрол тронул коня… Трое вершных стали осторожно пробираться между спящими, направляясь к шатру.
   Кондрат постоял, посмотрел вслед им… И вдруг его резануло какое-то недоброе предчувствие.
   — Фрол! — окликнул он. — А ну, погодь.
   — Чего? — Фрол остановился, подождал Кондрата.
   — Ты зачем до батьки?
   — Письмо ему. С Украйны, от Дорошенки.
   — Покажь.
   — Да ты что, бог с тобой! Кондрат!..
   — Покажь, — заупрямился Кондрат.
   Фрол достал письмо, подал Кондрату. Тот взял его и пошел в шатер.
   — Скажи: мне надо с им погутарить! — сказал Фрол.
   — Скажу.
   Кондрат вошел в шатер.
   И почти сразу из шатра вышел Степан — босиком, в шароварах, взлохмаченный и припухший со сна и с тяжкого хмеля.
   — Здорово, Фрол.
   — Здорово, Степан…
   — Чего не заходишь?
   Смотрели друг на друга внимательно, напряженно.
   — Письмо. От Петра Дорошенки.
   — Ты заходи! Заходи — выпьем хоть… А то вишь я какой?
   Фрол, умный, дальновидный Фрол, мучительно колебался.
   — Не склоняется Петро…
   Степан понимал, что происходит с Фролом, какие собаки рвут его сердце — Фрол боится, и боится показать, что боится, и хочет, правда, поговорить, и все-таки боится.
   — Да шут с им, с Петром. Я и не надеялся шибко-то, ты же знаешь, — непринужденно сказал Степан. — Заходи, погутарим.
   Фрол незаметно, как ему казалось, зыркнул глазами по сторонам: лагерь спал.
   Степан отметил этот его настороженный волчий огляд.
   — Я от Серка жду. От Ивана. Заходи, — еще сказал Степан и пошел в шатер. Шел нарочито беспечным шагом. Рознял вход, вошел в шатер. Не оглянулся.
   Фрол остался на коне.
   — Пронька, — тихо сказал он молодому казаку, — иди передом.
   Пронька не понял. Смотрел на есаула.
   — Иди! — сдавленным от волнения и злости голосом сказал Фрол. — А я погляжу…
   Пронька слез с коня, пошел в шатер. Фрол остался на коне, стерег глазами вход.
   Фрол хорошо знал Степана. Случилось так, как он, наверно, ждал: нервы Степана напряглись до предела, он не выдержал: заслышав шаги казака, стремительно вышагнул навстречу ему с перначом в руке. Обнаружив хитрость друга-врага, замер на мгновение… Выронил пернач. Но было поздно…
   Фрол разворачивал коня.
   — Погоди, Фрол! — громко вскрикнул Степан. — Фрол!..
   Фрол ударил коня плетью… Казак, который оставался на коне, тоже развернулся… Выбежавший на крик атамана Кондрат приложился было к ружью…
   — Не надо, — сказал Степан. Подбежал к свободному коню, прыгнул.
   И началась гонка.
   …Вылетели из пределов лагеря, ударились в степь.
   Конь под Степаном оказался молодой; помаленьку расстояние между двумя впереди и третьим сзади стало сокращаться. Видя это, казак Фрола отвалил в сторону — от беды.
   — Фрол!.. Я же неоружный! — крикнул Степан.
   Фрол оглянулся и подстегнул коня.
   — Придержи, Фрол!.. Я погутарю с тобой! — еще крикнул Степан.
   Фрод нахлестывал коня.
   — В гробину твою! — выругался Степан. — Не уйдешь. Достану.
   И тут случилось то, чего никак не ждал Степан: молодой конь его споткнулся. Степан перелетел через голову коня, ударился о землю…
   Удар выхлестнул Степана из сознания. Впрочем, не то: пропало сознание происходящего здесь, сейчас, но пришло другое… Голову, как колоколом, накрыл оглушительный звон. Степан понял, что он лежит и что ему не встать. И он увидел, как к нему идет его старший брат Иван. Подошел, склонился… Что-то спросил. Степан не слышал: все еще был сильный звон в голове. «Я не слышу тебя», — сказал Степан и своего голоса тоже не услышал. Иван что-то говорил ему, улыбался… Звон в голове поубавился.
   — Братка, — сказал Степан, — ты как здесь? Тебя ж повесили.
   — Ну и что? — спросил Иван, улыбаясь.
   — Выходит, я к тебе попал? Зашиб меня конь-то?
   — Ну!.. Тебя зашибить не так легко. Давай-ка будем подыматься…
   — Не могу, сил нету.
   — Эка! — все улыбался Иван. — Чтой-то раскис ты, брат мой любый. Ну-ка, держись мне за шею… Держись крепче!
   Степан обнял брата за шею и стал с трудом подниматься. Брат помогал ему.
   — Во-от, — говорил он ласково, — вот и подымемся…
   — Как же ты пришел-то ко мне? — все не понимал Степан. — Тебя же повесили. Я же сам видал…
   — Будет тебе: повесили, повесили! — рассердился Иван. — Стой вот! Стоишь?
   — Стою.
   — Смотри… Стой крепче!
   — Ты мне скажи чего-нибудь. А то уйдешь…
   Иван засмеялся:
   — Держись знай. Не падай… — И ушел.
   А Степан остался стоять… Его придерживал под руки Фрол Минаев. Степан долго смотрел ему в глаза. Не верилось, что это Фрол вернулся. Фрол выдержал близкий, замутненный болью взгляд атамана. Даже улыбнулся.
   — Живой? Я уж думал, зашиб он тебя.
   — А где?.. — хрипловато начал было Степан. И замолчал. Он хотел спросить: «А где брат Иван?» — Ты как здесь?
   — Сядь, — велел Фрол. — Посиди — ослабел…
   Степан бережно, с помощью Фрола, сел на сырую землю. Фрол сел рядом.
   Ослабел атаман, правда. Сознание подплывало; степь перед глазами вдруг вспучивалась и качалась. Тошнило. И звон в ушах опять закипал, и молоточки били в голову так больно, что надо было зажмуриваться.
   Фрол вынул из-за пояса дротик, вырыл у ног ямку, взял сильными пальцами со дна ее горсть земли, посырее, подал Степану:
   — На, поприкладывай ко лбу — она холодная, можеть, легче станет.
   Степан приложил горсть земли ко лбу… Земля пахла погребом и травой. Молодой зеленой травкой. Степан уткнулся в землю и стал вдыхать целительный запах. И в голове вроде прояснилось. И боль вроде потухла. И даже какая-то далекая, забытая радость шевельнулась под сердцем — живой, жив. Согрела радость.
   — Пахнет, — сказал Степан. — Ишь ты…
   Фрол взял тоже горстку земли, понюхал.
   — Корешками гнилыми.
   — Травкой, — поправил Степан.
   Фрол еще понюхал, бросил землю, вытер ладонь об штанину.
   — Можеть, травкой, — согласился.
   Степан еще раз уткнулся в пахучую холодную землю, глубоко, со стоном вздохнул и повторил не то из упрямства, не то с каким-то скрытым значением:
   — Травкой пахнет, травкой. — Помолчал. — Тебя все на гниль тянет, а пахнет — травкой. Не спорь со мной.
   Фрол с удивлением посмотрел на Степана. Ничего не сказал. Подобрал с земли дротик, сунул за пояс, под правую руку.
   — Фрол, — заговорил Степан уже в полном сознании, напирая, по обыкновению, на слова, — ты не побоялся вернуться, не побойся сказать прямо: почему отвалил от меня?
   — Ты хоть очухайся сперва… Потом уж за дела берись. Небось круги ишо в глазах-то.
   — Я очухался. Не веришь в мою затею?
   — А какая твоя затея? Я не знаю…
   — Знаешь. Не хитри. Не веришь?
   Фрол помолчал.
   — В затею твою я верю, — сказал он. — Только затея-то твоя землей вот пахнет. — Он опять взял горстку земли, помял в пальцах. — Можеть, она и травкой пахнет, но я туда завсегда успею. Торопиться не буду. — Фрол ссыпал землю в ямку. — Еслив можешь меня без злости послушать, послушай…
   — Валяй. Не буду злиться.
   — Наберись терпения — послушай. Из твоих оглоедов тебе этого никто не скажет.
   — Скоро же ты отрекся от нас! — удивился Степан. — Уж и — оглоеды!
   — Ну… отрекся не отрекся — мне с вами не по дороге. Вот, слушай. Ты же умный, Степан, как ты башкой своей не можешь понять: не одолеть тебе целый народ, Русь…
   — Народ со мной пойдет: не сладко ему на Руси-то.
   — Да не пойдет он с тобой! — Фрол искренне взволновался. — Дура ты сырая!.. Ты оглянись — кто за тобой идет-то! Рванина — пограбить да погулять, и вся радость. Куда ты с имя? Под Танбовом завязнешь… Худо-бедно им с царем да с поместником — все же они на земле там сидят…
   — Они не сидят на земле. Они на карачках стоят.
   — Даже и на карачках, а все потревожить надо — на войну гнать. С какой такой радости мужик на войну побежит? Ты по этим гонисся, какие с тобой? Этим терять нечего, они уж все потеряли. А те… Нет, Степан, не пойдут. Ты им — журавля в небе, а им — синица в руке дороже. За журавля-то, можеть, голову сложить надо, а синица — в руке, хошь и маленькая. Все же он ее держит. Ведь ты как ему будешь говорить, мужику: «Выпускай синицу, журавля добудем!» Это надо твоим словам уж так верить, так верить… Отцу родному так не верют, как тебе надо верить, чтоб выпустить ту синицу. Откуда они возьмут эту веру? Ведь это ж надо, чтоб они семьи свои побросали, детишек, жен, матерей… И за тобой бы пошли. Не пойдут!
   — Так… Все сказал?
   — Ну, считай, все. Я могу день говорить — все про то же: не пойдут за тобой.
   — А на меня пойдут?
   — На тебя пойдут. Поднимут их — пойдут.
   — За царя пойдут, а за мной — нет. Чем же им царь дороже?
   — Он им не дороже, а… как тебе сказать, не знаю… Не дороже, а привыкли они так, что ли, хрен их знает. Ты им — непонятно кто, атаман, а там — царь. Они с материным молоком всосали: царя надо слушаться. Кто им, когда это им говорили, что надо слушаться — атамана? Это казаки про то знают, а мужик, он знает — царя.
   Степан сердито сплюнул.
   — Можеть, ты бы и говорил целый день, Фрол… Можеть, я бы тебя и слушал — вроде говоришь человеческие слова, но сам-то ты, Фрол, подневольная душа. Это ты с молоком всосал — нельзя на царя подняться. Ты ишо на руках у матери сидел, а уж вольным не был. И такие же у тебя мысли, хоть они кажутся верными. Они — верные, но они подневольные. А других ты не знаешь. Чего же я буду выколачивать их из тебя, еслив их нету? На кой черт я гоняюсь-то за тобой?
   — Не знаю, чего ты гоняисся.
   — Я других с собой подбиваю — вольных людей. Ты думаешь, их нету на Руси, а я думаю — есть. Вот тут наша с тобой развилка. Хорошо, что честно все сказал: я теперь буду спокойный. Теперь я тебя не трону: нет на тебя зла. И не страшись ты теперь меня… Вы мне — не опасные. Встретисся на бою — зарублю, как собаку. А так — живи. Не пойму я только, Фрол: чем же уж тебе жизнь так мила, что ты ее, как невесту дорогую, берегешь и жалеешь? Поганая ведь такая жизнь! Чего ее беречь, суку, еслив она то и дело раньше смерти от страха обмирает? Чего уж так жалко бросать? С бабой спать сладко? Жрать, что ли, любишь? Чего так вцепился-то? Не было тебя… И не будет. А народился — и давай трястись: как бы не сгинуть! Тьфу!.. Ну — сгинешь, чего тут изменится-то?
   — Степан, ты молодым богу верил…
   — Не верил я ему никогда!
   — Врешь! Я видел, как ты в Соловках лбом колотился. Даже я меньше верил…
   — Ну, можеть, верил. Ну и что?
   — Я не знаю, чем тебе жизнь твоя так опостылела, но грех ведь других-то на убой манить. О себе только думаешь, а на других тебе… Иди вон в Дон кидайся, еслив жить надоело. На кой же других-то подбивать? Немудрено голову сломить, Степан, мудрено приставить. Я хоть тоже не шибко верую, но тут уж дурак поймет — грех. Перед людями грех — заведешь и погубишь. Перед людями, не перед богом, перед теми самыми, какие пойдут за тобой…
   — Такие, как ты, не пойдут.
   — Пойдут — ты умеешь, заманишь. У тебя… чары, как у ведьмы, — ийтить за тобой легко, даже вроде радостно. Я вон насилу вывернулся… отрезвел. Знамо, это все оттого, что самому тебе недорога жизнь. Я понимаю. Это такая сладкая отрава, хуже вина. Я же тоже не бегал ни от татар, ни от турка, ни от шаховых людей… Но там я как-то… свою корысть, что ли, знал или… Да нет, тоже не то говорю — я не жадный. Но ведь там-то не боялся я, ты же знаешь…
   — Там… Я знаю: там — это как собаки: перегрызлись и разбежались. Там ума большого не надо.
   — Но там же тоже убивают. Ты говоришь: я больше всего смерти страшусь…
   — Можеть, не страшисся. Только тебе — за рухлядь какую-нибудь не жалко жизнь отдать, а за волю — жалко, тебе кажется, за волю — это псу под хвост. Вот я и говорю — подневольный ты. По-другому ты думать не будешь, и зря я тут с тобой время трачу. А мне, еслив ты меня спросишь, всего на свете воля дороже. — Степан прямо посмотрел в глаза Фролу. — Веришь, нет: мне за людей совестно, что они измывательство над собой терпют. То жалко их, а то — прямо избил бы всех в кровь, дураков. Вот. Сгинь с глаз моих, Фрол: опять тебя ненавидеть стал. Сгинь! Раз уж сказал, не трону — не трону. Но — уходи.
   Фрол поднялся, пошел к коню.
   Степан тоже встал.
   — Гады вы ползучие! — крикнул Степан. — Я тебе душу открыл тут… Дурак я! Ехай! Ублажай свою жизнь-дорогушу! Поганка. — Степана шатнуло от слабости… Он опустил голову, стиснул зубы и стал смотреть вниз, в землю.
   Фрол вскочил на коня, крутнулся…
   Прикинул, опасаться нечего — конь Степана далеко, сказал спокойно:
   — От поганки слышу. Иди к своим любезным свистунам, они ждут не дождутся. На тем свете свидимся, только я туда попозже явлюсь.
   Степан посмотрел на есаула… И все-таки не нашел бы он сейчас в себе желания убить его, даже если бы догнал и совладал безоружный с оружным, — не было желания. Странно, что не было, но так.
   Фрол развернулся и поскакал прочь.
   Степан пошел к своему молодому коню. Меринок виновато вскинул голову, скосил опасливый глаз, переступил ногами…
   — Не бойся, дурашка, — ласково заговорил Степан. — Не бойся.
   Почуяв доброе в голосе человека, конь остался стоять. Степан обнял его, поцеловал в лоб, в шею, в глаза, бесконечно добрые, терпеливые.
   — Прости меня… Прости, ради Христа. — За что, Степан не знал, только хотелось у кого-нибудь просить прощения.
   Конь дергал головой, стриг ушами.
   — Прости!.. — сказал еще Степан.
   Потом шли рядом — конь и человек. Голова к голове. Долго шли, медленно шли, точно выходили на берег из мутной, вязкой воды.
   Солнце вставало над землей. Молодой светлый день шагал им навстречу, легко раскидывая по степи дорогие зеленые ковры.

5

   Сразу, как Степан ускакал за Фролом, Кондрат разбудил Ивана Черноярца, и тот, плохо соображая, что к чему, не седлая коня, погнал вслед атаману. С ним увязалось еще десятка два казаков — те и подавно не знали, куда надо, зачем? Успели понять только: где-то в степи атаман. Один. Однако степь — большая: не нашли атамана. Вернулись.
   Встретились недалеко от лагеря.
   — Эк вас повскакало! — насмешливо воскликнул Степан. — На одного-то Фрола?
   — Ушел, что ли? — спросил Иван.
   — Ушел.
   — А чего он приезжал-то?
   — Письмо привез от Петра Дорошенки. Поехали вычтем… поганое письмо.
   — Ты… уж читал, что ль? Как знаешь, что поганое?
   — Я Петра знаю, не письмо. Петра самого знаю. Да другое Фрол бы и не привез. Он привез как раз такое… поганое… С коня я упал, Ваня, — неожиданно признался Степан. Им овладело какое-то странное хорошее чувство — легко сделалось на душе, легко, даже смешно было сказать, что — вот, такое дело: упал с коня. — Первый раз в жизни.
   В шатре атамана сидел Стырь, вертел в руках письмо гетмана. Он не умел читать. Увидев атамана, поднялся навстречу ему с письмом.
   — Слыхал, от Дорошенки… Как он там? К нам не склоняется?
   Степан взял письмо, вчитался… Молча изодрал его, бросил на землю. Постоял, глядя вниз, вздохнул со стоном, горько и начал вдруг стегать плетью клочки письма. Стегал и скрипел зубами. Все молчали.
   Степан отвел душу, прошел к лежаку, сел. Долго тоже молчал. Легкость враз ушла, точно опять в воду столкнули, в зеленую, вязкую, и он весь ухнул.
   — Царем пужает Петро, — сказал он. — Ты хотел знать, Стырь, как там Петро Дорошенко?
   — Я. Да всем охота…
   — Вот, царем пужает. Зря, мол, поднялись — не надо… страшно, говорит. Не советует. Вот, знай, еслив охота.
   — Напужал бабу… — заговорил было Стырь, но атаман сбил его, не дал говорить.
   — Ой, храбрый какой!.. — Он прищурил глаза на деда. — Гляньте-ка на его — царя не боится! А я вот боюсь! Что?
   — Ничего. Надо было дома сидеть, раз боисся. — Стырь не хотел видеть, что Степан накипает мутью, не хотел показать, что его страшит гнев атамана, — иногда это помогало остановить грозу.
   — Вон как! — воскликнул Степан. — Ну, ну?
   — А как же? Кто боится, тот остался да дома посиживает. Фрол вон… не поперся же с нами, потому как рассудил: лучше ее дома дождаться, чем на стороне искать…
   Степан уставился на Стыря.
   Василий Ус впервые воочию наблюдал «хворь» атамана Разина — начало ее. Ему было интересно. Он слышал об этой странности Стеньки еще раньше.
   — Боюсь! — рявкнул Степан. — Вот и говорю: боюсь! Какой ишо выискался!.. Еслив ты не боисся, так и все теперь не боись? И где ты вырос такой! Тебя никогда, что ли, не пужали маленького букой?
   — Я б сам кого хошь напужал, — искренне сказал Стырь. — Страшненький был с малолетства, соплями исходил…
   — Вот потому и спасенный ты человек от страха. А нас всех бабки глупые запужали с малых лет букой, мы и трясемся всю жизнь. И Петро вон пужает — гляди, мол! Сам, видно, тоже трясется… А царь — радешенек: боятся все! Сиди себе, побалтывай ножками. Ни заботушки… — Степан рывком вскочил с лежака, заходил туда-сюда по шатру. Широкое лицо его исказилось от боли и злости. — А чего?! Хэх!.. Дай вина, Иван! — почти крикнул. Остановился, ожидая, что будет — одолеет его злость или он одолеет ее. Он хотел одолеть, не хотел никуда убегать, кататься по земле… Он стиснул зубы и ждал. — Иван!.. — с мольбой проговорил он, не разжимая зубов. — За смертью посылать!.. Несут, что ль?
   — Несут, несут.
   Степан выпил при общем молчании. Сел опять на лежак. Дышал тяжело, смотрел вниз… Ждал. И все ждали. Похоже, он все-таки переломил себя — не будет по земле кататься. Он поднял голову, нашел глазами Матвея Иванова.
   — Ты вот, Матвей, на царя зовешь… А ведь он крутенек, царь-то. Он вон в Коломенском лет пять назад сразу десять тыщ положил… москалей своих. Да потом ишо две тыщи колесовал и повесил. Малолеткам уши резал…
   — Не всем, — встрял Матвей. — Поменьше которым — от двенадцати до четырнадцати годов — только по одному уху срезал. Зачем же напраслину возводишь?
   — Ну, на то и милость царская! А ты на царя зовешь…
   — Кого я на царя зову?! — воскликнул Матвей.
   — Зове-ешь, не отпирайся. Нас с Родионычем подбиваешь. А война — дело худое, Матвей. Зачем же нас на грех толкаешь? Замордовали? Так царя попросить можно, а не ходить на его с войной. Тоже, додумался! Вот и пойдем просить. Скажем: бояры твои вконец замордовали мужика. Заступись. Хошь поглядеть, как мы просить будем?
   — Как это? — не понял умный Матвей.
   — А так. Я просить буду, а Стырь вон — царя из себя скорчит. Он умеет. Стырь!.. Валяй на престол, я скоро приду с Дона просить тебя. Всех собери — пускай все глядят.
   Стырь, большой охотник до всякого лицедейства, понял все с полуслова. Вышел из шатра.
   — Выпьем на дорожку! — распорядился Степан. — Пойдем царя-батюшку просить. Вольности Дону пойдем просить… какие раньше были.
   — С мужика начали, а вольности — Дону пойдем просить, — вставил опять Матвей. — Как же так?
   — А вы — поглядите, поприкиньте сперва… Потом уж — охотка не пройдет — сами шлепайте. А мы будем просить, чтоб старшину нашу не покупал, она у нас вся продажная. Курва на курве сидит… Всем хорошо одеться! Все чтоб сияли, как бараньи лбы, — к царю идем! Эх и сходим же!..
   Пошли одеваться в дорогие одежды. Противиться бесполезно. И опасно. Да и поглядеть интересно, как будут «просить царя». Черноярец скосоротился было, но промолчал, пошел тоже одеваться.
   Стырь тем временем сооружал «престол». На этот раз он восседал на большой чумацкой арбе, устелив ее всю коврами и уставив кувшинами с вином. Весь лагерь собрался смотреть «прошение». Для «казаков с Дона» оставили неширокий проход; перед арбой — просторный круг.
   Стырь, все приготовив, стал поглядывать в проход, проявляя суетливость и нетерпение.
   — Казаков не видать?
   — Нет пока.
   — Чего они?.. Чухаются там! Пьют небось, кобели.
   Но вот закричали:
   — Казаки идут! Казаки идут!..
   Стырь сел, скрестил по-татарски ноги. Подбоченился.
   Разин шел впереди своей группы. Был он одет, как и все с ним «просители», — богато, глаза блестели жутковатым веселым блеском.
   — С Дону? — вылетел первый с языком Стырь.
   — Не прыгай! — велел Степан. — Он же — великий князь всея, всея… У его бабу патриарх благословил в мыленке, он и то важный остался. А ты прыгаешь, как блоха. — Разин положил свой пернач на землю. — Пришли мы к тебе, царь-батюшка, жалиться на бояр твоих, лиходеев! И просить тебя, оставь вольности Дону! Всегда так было! — Разин говорил громко — всем. — До тебя были вольности! А ты отбираешь!..
   — Сиухи хошь? — спросил Стырь. — С дороги-то…
   — Я воли прошу, а не сиухи!
   — Какой тебе воли?! — вскинулся Стырь. — А хрен в зубы не надо? Воли он захотел!..
   — Как же нам без воли?
   — Какой тебе воли надо?
   — Не вели мужиков имать да вертать с Дону опять поместникам…
   — Хрен! — Стырь все торопился, все суетился и не хотел даже смотреть на казаков.
   — Дай сказать-то! — обозлился Степан. — Да на меня гляди-то, на меня. Что ты, как коза брянская, все вверх смотришь? На меня!
   — Ну.
   — Не помыкай нами, еслив хлеб на Дон посылаешь…
   — Так.
   — Тюрем настроил, курва! Как чуть чего — так в тюрьму!
   — Как ты сказал? Курва?
   Степан упал на колени.
   — Прости, князь великий! Вылетело…
   — Срежу язык-то! Вылетело. Какие ишо жалобы на бояров?
   — Пошто на одном месте пригвоздить хочешь мужика? — спросил Матвей Иванов. — Был хоть выход.
   — Плетей! — велел Стырь, показав на Матвея.
   «Приближенные царя» схватили Матвея и раза три всерьез жогнули плетью.
   — Какие жалобы, казак? — повернулся Стырь опять к Степану. Степан все стоял перед ним на карачках, покорно ждал.
   — Пошто — как войне быть на Дону или миру — мы не вольны сами решить? Мы хочем решать сами, как нам любо, а как нет.
   Стырь молчал; он не знал, как огорошить с войной.
   — Нас на войну шлешь!.. — закричал с колен Разин. — Сам затеваешь, а нас шлешь! Куда хочешь, туда и шлешь, мы не смей пикнуть! Мы не слуги тебе! Не стрельцы!.. Курва ты великая, а не князь великий! — Степан поднялся в рост.
   — Плетей! — тоже заорал Стырь. И тоже вскочил.
   «Приближенные» бросились к Разину…
   — Стой! — остановил их Стырь. И полез с арбы. — Я прокачусь на ем. На Дону, говорят, жеребцы славные — спробую.
   Степан смиренно опустился опять на четвереньки.
   — Седло! — распоряжался Стырь. — А то я ишо свою царскую собью…
   На Разина накинули седло. Он молчал. Стырь сел на него.
   — Ну-ка, прокати царя!..
   — Куда, великий? Куда, князь всея, всея?..
   — За волей… Где она? Я сам не знаю…
   Разин громко заржал и поскакал по кругу.
   — Э-эх! — орал Стырь. — За волей казакам поехали! Их-ха!
   Степан опять заржал, да громко, умело.
   — Ну, как воля, казак? Узнал волю?
   — Нет ишо. — Степан остановился. — Слазь.