С горящим страстью взглядом он встал, расправил плечи и объявил:
   — Ну, да спорить с тобой — значит только даром терять время. Моя голубка, , моя Афродита, верно, уже заждалась меня, примерив новые зубы.
   Видя его пыл, я было даже испугался за Танаквиль, но от этих мыслей меня отвлек хозяин дома, который рассказал, что за все время под его кровом лишь один постоялец умер от любви: чрезвычайно толстый греческий купец, которого подговорили съездить в Эрике его соперники из Занклы. Потом они сообща купили серебряный венок и послали его в дар Афродите.
   Остаток вечера я провел в одиночестве, задумчиво потягивая вино у очага, а ближе к ночи, когда все в доме стихло, Танаквиль покинула свое ложе и, держа палец на губах, подошла ко мне. Сияя, она погладила меня по щекам и спросила:
   — Дориэй рассказал тебе о своем решении? Конечно, при всей своей щепетильности ты и сам мог заметить, как еще в Гимере он воспользовался тем, что я вдова. А теперь, благодаря вмешательству богини, он обещал сочетаться со мной браком по законам дорийским и финикийским.
   Я возразил, что Дориэй — неискушенный в делах любви спартанский воин. Она же, трижды вдова, несомненно, гораздо опытнее и должна понять, что недостойно ее завлекать мужчину, которого так легко соблазнить.
   Но Танаквиль возмущенно ответила:
   — Это Дориэй с самого начала всячески соблазнял меня! Когда вы явились в мой дом, у меня и в мыслях не было завлекать его: ведь по сравнению с ним я старуха… Даже сегодня ночью я трижды отвергла его, но все три раза он злоупотребил тем, что я слабая женщина.
   Она говорила так искренне, что я вынужден был ей поверить.
   — Но как же наша клятва Дионисию? — вскричал я. — Мы же обещали плыть с ним в Массалию!
   При этих словах в душе у меня родилась робкая надежда, что, быть может, с помощью Афродиты мне удастся похитить Кидиппу и взять ее на корабль. Танаквиль, однако, завертела головой и сказала:
   — Дориэй останется дома и никогда больше не выйдет в море. Ведь его обучали воевать на суше! Чего ради ему отправляться в неведомую варварскую страну, когда у него и здесь хватит забот, чтобы отстоять свое наследство? Мужчина должен заниматься политикой, иначе он никогда не будет доволен жизнью.
   — Ты и впрямь собираешься потакать безумным мечтам Дориэя? — поразился я. — Разве не устрашили тебя могильные плиты и надгробные памятники, которые мы видели? Ты похоронила трех мужей. Уж не хочешь ли ты с помощью жителей Сегесты похоронить и четвертого?
   Танаквиль сидела, задумчиво подперев рукой подбородок.
   — Мужчины не любят, когда им перечат, — сказала она наконец. — Но, по правде говоря, я пока и сама не знаю, как тут быть. Внешность у Дориэя, несомненно, царская. Разве не подойдет ему шлем с песьей головой, который носят правители Сегесты? Однако мне кажется, что для правителя Дориэй простоват: ведь лупить по щитам и раскраивать врагам черепа — это еще не политика. Впрочем, если он во что бы то ни стало хочет сделать меня царицей, придется подчиниться его воле.
   Она прошла к себе и заперла за собой дверь. Я же лег на свое ложе, натянул на голову овечью шкуру и тут же заснул, будто провалился в колодец.

3

   Наутро Микон и Аура вернулись после ночного бдения в храме, поддерживая друг друга, оба мертвенно-бледные и с черными кругами под глазами. Микон уложил Ауру в постель, прикрыл ее и поцеловал в лоб, после чего неверными шагами подошел ко мне и, вытирая с лица пот, проговорил:
   — Я обещал рассказать тебе о явлении богини, чтобы тебя подготовить. Но это было так непостижимо, что я не нахожу слов. Думаю, что богиня является всем по-разному — каждому так, как он этого больше всего хочет. Я же дал клятву, что никому не открою, как предстала она передо мной. Впрочем, ты, должно быть, заметил, что, когда мы вернулись, Аура молчала, будто ее заколдовали. Наверное, это что-то вроде целебного сна больных в храме Асклепия. Но как бы то ни было, отныне, стоит мне только пальцем дотронуться до Ауры, она тут же онемеет и не сможет отвлечь меня от мыслей о том, что выше нас.
   Днем Аура проснулась и сразу позвала Микона. Подмигнув мне, он подошел к ней, присел на краешек ее ложа, отогнул покрывало и кончиком пальца провел По ее груди. Аура глубоко вздохнула, лицо ее побледнело еще больше, зрачки расширились и бессмысленно уставились в пустоту, она задрожала всем телом, потом выпрямилась и застыла.
   — Вот видишь, Турмс, — гордо сказал Микон, — какой силой наделила меня Афродита. Но сила эта опасна — не для меня, а для Ауры.
   Я перебил его:
   — А откуда ты знаешь, что только тебе дана такая власть над нею. Может быть, так на нее действует Любой мужчина? В таком случае я тебе не завидую.
   Микон снисходительно улыбнулся:
   — Ах, Турмс, ты сам не знаешь, что говоришь. Ты моложе меня, а у меня в этих делах есть опыт. Попробуй сам, если тебе так хочется, и посмотрим.
   Я поспешил заверить его, что вовсе не имел в виду себя, и предложил дать попробовать нашему хозяину. Но Микон не пожелал, чтобы чужая рука касалась груди его жены.
   — А ты мой друг, Турмс, и тебе я доверяю, — добавил он. — Я знаю, ты дотронешься до нее, движимый не похотью, а жаждой знания, которая есть корень мудрости людей и богов. Так давай же попробуем, чтобы решить наш спор, хотя я наперед знаю, что у тебя ничего не выйдет.
   Чем больше я противился, тем настойчивее становились его уговоры. Уверенный в своей правоте, он надулся, как лягушка. И когда у Ауры вновь затрепетали веки, когда она села на ложе и слабым голосом спросила, что с ней творится, Микон подтолкнул меня к ней. Я протянул указательный палец и с любопытством дотронулся до ее соска.
   Последствия этого злосчастного опыта превзошли все мои ожидания. Из моего пальца вылетела искра, а руку стало жечь, как от удара хлыстом. Тело Ауры содрогнулось, лицо покраснело от прилива крови, губы раскрылись, и, испустив предсмертный хрип, она с остекленевшим взглядом простерлась на своем ложе. Казалось, неземное блаженство разорвало и без того слабое ее сердце. Она испустила дух на наших глазах, прежде чем мы успели понять, что случилось.
   На наш крик прибежали Танаквиль с Дориэем, а за ними хозяин дома и слуги. Хозяин, заламывая руки, стал громко причитать, что это дурной знак и что зря он вчера вечером рассказывал мне о купце из Занклы, но вскоре, придя в себя, показал на лицо Ауры и проговорил:
   — Лучшей смерти и самому себе не пожелаешь. По ее лицу видно, от чего она умерла.
   Микон сокрушался, что не подумал о том, как слаба была Аура. Тяготы пути, напряженное ожидание, бессонная ночь и переживания в храме так изнурили ее, что сердце не выдержало. Хозяин же сказал, что жизнь каждого отмерена богами и что никому не уйти от смерти даже на краю света.
   — Это единственное, что мы знаем наверняка и в чем можем всецело верить богам, — заключил он. — Давайте же отнесем ее в храм и восславим счастливую судьбу этой молодой женщины, ибо тело ее будет сожжено на костре из серебристых тополей на мраморном возвышении рядом с источником богини, а прах ее будет храниться в жертвенной урне в храме: так поступают с прахом тех, кто умер от любви.
   Микон от горя, а может быть, больше по обычаю разразился слезами. Утешая его, Танаквиль сказала:
   — По сути дела, богиня выполнила твое желание как нельзя лучше, Микон. Разве ты не хотел, чтобы Аура побольше молчала? Теперь она замолчала навсегда! Кроме того, этот брак вообще был не для тебя. Ты, одинокий мыслитель, не создан для брака. Родители же девушки будут польщены тем, что их дочь умерла в Эриксе, куда едут те, которые страдают от любви, чтобы выпить здесь макового отвара или вскрыть себе вены у источника богини надеясь, что пепел их будут хранить в храме.
   Пока Микон скорбно сидел, подперев руками голову, Танаквиль с хозяином дома распорядились обмыть покойницу и отнести ее в храм. Дориэй же, пытаясь ободрить Микона, похлопал его по плечу и сказал:
   — Не горюй! Аура досталась тебе легко — проще говоря, сама кинулась тебе на шею. Иное дело Танаквиль: я всю зиму уговаривал упрямицу стать моей женой! Зато наш брак будет прочным, а ты о своем забудешь, и память о нем развеется, как дым от погребального костра.
   Я же добавил:
   — Поверь, Микон, я не виноват, что все так обернулось. Это было неизбежно — и наверное, так оно и к лучшему. Разве ты смог бы жить спокойно с сознанием того, что другому мужчине достаточно коснуться твоей жены, как она потеряет дар речи от блаженства?
   Микон, казалось, воспрял духом и, вытерев кулаком слезы с пухлых щек, сказал:
   — Ты прав, Турмс, не иначе как по внушению богини затеяли мы это испытание. А хрупкое тело моей жены, конечно, не выдержало бы такого избытка счастья.
   Словно думая вслух, он продолжал бормотать:
   — Аура всегда была очень возбудимой, еще до того, как я с ней познакомился. Потом она сделалась еще более впечатлительной, так что начинала млеть, стоило только ее тронуть. Потом хватало одного вида мужчины. А вскорости и мужчина ей стал не нужен, довольно было намека на мужскую силу. Женщины непредсказуемы в таких делах. Вот, например, я слышал об одной с острова Родос, которая с юных лет возбуждалась при виде обычного кувшина для питья. Брак не принес ей счастья — она презирала и избегала мужа, пока наконец тому не пришло в голову положить кувшин в супружескую постель. С тех пор они зажили душа в душу, женщина родила восемнадцать детей, и все у них было как в других семьях, если не считать несметного количества всевозможных кувшинов, которые дети унаследовали от родителей.
   Эти мысли рассеяли уныние Микона, и он не впал в беспросветное отчаяние. Тем же вечером мы собрались во дворе храма, где тело Ауры в богатой одежде, с накрашенными щеками и губами, с перламутровыми гребнями в волосах было готово к сожжению на костре. Храм пожертвовал для костра благовония. Микон поджег огонь, восклицая:
   — Во славу богини!
   По совету жрецов мы не нанимали плакальщиц, а пригласили молодых девушек; украшенные венками, они исполняли вокруг костра танцы богини и пели гимны в ее честь. Высоко вверх, к ясному вечернему небу, поднимались языки пламени; чад сжигаемого тела тонул в запахе благовоний. Не стыдясь слез, мы плакали от радости за Ауру и желали друг другу столь же прекрасной и быстрой смерти в столь же священном месте. Но у меня в голове все это время вертелся неотвязный вопрос: умерла бы Аура, коснись ее любой другой мужчина, или невольным виновником ее смерти должен был стать я и только я?
   После захода солнца костер стал гаснуть, окрасив напоследок пурпуром небо над ним. Микон стал приглашать людей помянуть покойную, ко мне же подошел жрец храма и сказал:
   — Настал твой черед готовиться к встрече с богиней.
   Я думал, что нежданное несчастье отдалит мое бдение в храме. Но жрец возложил на меня руки, и я вдруг понял, что теперь самое время для этого. Я ощущал жар догорающего костра, вдыхал запах благовоний, видел темно-багровое море и первую звезду, появившуюся на небе, и мне показалось, что я не впервые переживаю подобное мгновение. Я последовал за жрецом, чувствуя себя так, будто ступаю, едва касаясь земли.
   Жрец приказал мне раздеться и осмотрел меня. Кончиками пальцев он приподнял мне веки, пристально вглядываясь в белки глаз, потом дунул мне в рот и наконец спросил, откуда у меня на теле белые пятна от ожогов, но я не стал объяснять, что получил их во время пожара в Сардах, когда горящий тростник летел на меня с крыш. Покончив с осмотром, жрец натер мне подмышки, грудь и пах вызывающей жжение мазью и дал мне пахучие травы, которыми велел натереть ладони и ступни. От его прикосновений я чувствовал, что тело мое становится невесомым, как воздух. Меня переполнял такой восторг, что я едва сдерживал готовый сорваться с губ смех.
   Потом жрец помог мне надеть расшитый птицами и миртовыми листьями шерстяной плащ, чтобы я не замерз во время моего бдения, и, сопроводив меня до ступеней храма, коротко сказал:
   — Иди!
   — Что мне там делать? — спросил я.
   — Делай, что хочешь, — ответил он. — Пройдет немного времени, и ты почувствуешь изнеможение во всех твоих членах, твои веки сами собой закроются, так что ты не сможешь открыть их, и ты заснешь, заснешь так крепко, как не засыпал никогда. Потом ты откроешь глаза и встретишься с богиней.
   Он подтолкнул меня к дверям храма, повернулся и ушел. Я оказался в темноте и стоял, пока глаза мои не привыкли к слабому свету ночи, который проникал через отверстие в потолке. Тогда я увидел пустующее возвышение богини. Перед ним стояло ложе на ножках в виде львиных лап, и я, как только заметил его, сразу же ощутил слабость во всем теле. Я вытянулся на ложе, чувствуя, как члены мои налились такой тяжестью, что я удивился, почему это легкое ложе выдерживает мой вес и как это подо мной не разверзнется каменный пол. Глаза мои закрылись, и я не смог бы открыть их, если бы даже захотел. Я знал, что не сплю, однако проваливался все глубже и глубже, и так продолжалось бесконечно. Но вот наконец я открыл глаза и увидел, что сижу на скамье на площади, залитой солнцем, переводя взгляд со стертых каменных плит, которыми она выложена, на проплывающие мимо тени прохожих.
   Я с любопытством осмотрелся по сторонам. Город и площадь были мне незнакомы. Надо мной простиралось ослепительно синее небо, вокруг, не обращая на меня никакого внимания, гомонили люди, занятые своими повседневными делами, крестьяне вели на рынок ослов, навьюченных корзинами с овощами, а прямо рядом со мной старуха с морщинистым лицом выложила на продажу несколько голов сыра. Я встал и пошел — и при первых же шагах понял, что когда-то уже ходил по этому городу. Дома были отделаны цветными глиняными изразцами, на дороге видны были наезженные колеи от повозок, а когда я свернул за угол, то увидел перед собой храм с колоннами.
   Я вошел в темную прохладу храма; сонный привратник махнул веткой и окропил меня несколькими каплями священной воды. В тот же миг до меня донеслось тихое позвякивание.
   Я открыл глаза и увидел, что лежу на ложе в храме Афродиты в Эриксе. Я знал, что мое видение было лишь сном, хотя я не спал и мог поклясться, что все это наяву и что я узнал бы, если потребуется, и площадь, и улицу, и храм с колоннами…
   При звуках знакомого позвякивания я встрепенулся и сел на ложе, чувствуя себя как никогда бодрым и свежим. На краю пустующего возвышения богини я увидел женщину в богато расшитых одеждах, переливающихся всеми цветами радуги. Сверкающий венец у нее на голове поддерживал покрывало, ниспадающее на ее лицо. Она пошевелилась, и я услышал все то же позвякивание: это ударялись друг о друга ее браслеты. Она двигалась, она жила, она была явью!
   — Если ты богиня, — проговорил я, весь дрожа, — открой мне свое лицо.
   Из-под покрывала послышался тихий смех:
   — У богини много лиц. Чей облик ты хочешь увидеть, Турмс, поджигатель храмов?
   Я засомневался: говорила и смеялась она, как человек, но никто в Эриксе не знал, что когда-то в Сардах я поджег храм Кибелы. Только Дориэй или Микон могли выболтать ей это. Я разозлился и сказал сквозь зубы:
   — Не все ли равно, чей это будет облик! Здесь так темно, что я ничего не увижу.
   — Недоверчивый! — рассмеялась она в полный голос. — Ты думаешь, богиня боится света?
   Тут она опять чем-то звякнула и высекла огонь, от которого зажгла стоявший подле нее светильник. Привыкнув к темноте, я был на миг ослеплен его сиянием. Потом мои глаза различили расшитые жемчугом узоры на ее одежде, а ноздри уловили исходящий от нее нежный запах амбры.
   — Ты такой же человек, как и я, — разочарованно протянул я. — Обычная земная женщина. А я-то думал, что встречусь с богиней!
   — А разве богиня не женщина? — возразила она. — Такая же точно, как все земные женщины, и даже еще более? Чего ты хочешь от меня?
   — Покажи мне свое лицо, — попросил я вновь, подходя ближе.
   Она вся напряглась, и взгляд ее посуровел.
   — Не дотрагивайся до меня, это запрещено!
   — А что, я обращусь в пепел, — спросил я с насмешкой, — или упаду замертво на землю, если до тебя дотронусь?
   — Не шути этим, — предостерегла она. — Вспомни, как сегодня ты принес богине человеческую жертву.
   Мне стало не до смеха. Что-то в голосе этой женщины насторожило меня.
   — Покажи мне свое лицо! — взмолился я опять.
   — Изволь, — ответила она. — Но не забудь, что у богини много лиц.
   Она сняла с головы сверкающий венец, подняла покрывало и, повернув голову к свету, воскликнула:
   — Ты узнаешь меня, Турмс?
   И, потрясенный до глубины души, я узнал этот веселый голос, смеющиеся глаза и округлое девичье лицо.
   — Диона! — не поверил я. — Диона, как ты сюда попала?
   На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль, что Дионе удалось убежать из Ионии и по прихоти судьбы она очутилась в храме Афродиты в Эриксе. Только потом до меня дошло, что со дня, когда Диона бросила в меня яблоком, утекло много воды. Она не могла остаться все той же молоденькой девушкой, да и я не был уже тем восторженным юнцом, который ее любил.
   Женщина вновь опустила на лицо покрывало и спросила:
   — Так ты узнал меня, Турмс?
   — Твой светильник едва мерцает, — сердито ответил я. — В лучах его я как будто видел девушку, которую встречал когда-то в молодости в Эфесе. Но ты — не она. Ты не можешь быть молодой.
   — У богини нет возраста, — возразила она. — Богиня только кажется моложе или старше — это кто как посмотрит. Итак, чего ты от меня хочешь?
   — Будь ты богиня, ты знала бы это, не спрашивая, — разочарованно ответил я.
   Придерживая одной рукой покрывало на лице, она повела другой, в которой держала свой сверкающий венец. Я следил за ним, как завороженный, пока до меня не донесся ее голос:
   — Ляг… Вытянись… Усни…
   Она легко сошла с возвышения, стараясь не звенеть браслетами, которые охватывали ее лодыжки, я же не отрывал глаз от венца у нее в руке. Вдруг она выпрямилась, открыла лицо и вопросила:
   — Где ты, Турмс?
   Ее лицо у меня на глазах сделалось черным, лоснясь от мазей; ее голову украшало изображение луны, у ее ног лежал лев. Я ощутил, как тело мое стягивают священные повязки богини, как тогда, когда я скрылся в храме Артемиды от разъяренной толпы, готовой побить меня камнями. Артемида и теперь стояла передо мной — на сей раз уже не тот свалившийся с неба идол из черного дерева, а живая, страшная, со зловещей улыбкой на черном лице. Повязки стягивали меня все туже, но когда я попытался освободиться от их пут, рука моя коснулась лишь моего голого тела.
   — Где ты, Турмс? — повторил женский голос надо мной.
   Еле ворочая языком, я застонал:
   — Артемида, Артемида!
   И тут я почувствовал, что глаза мне закрывают неизъяснимо нежные ладони, тело мое расслабилось, и страх покинул меня. Луна уже не имела надо мной власти.
   — Освобождаю тебя от покорности чужой богине, если ты сам этого хочешь и клянешься служить только мне, — объявил голос. — Отрекись от унылой луны, и я дам тебе радостную свободу солнца!
   В ответ я зашептал — или думал, будто шепчу:
   — Ты, явившаяся из морской пены, ты сама дала мне войти в твой источник и позволила прикрыть наготу твоими цветными повязками. Я был твой еще до того, как Артемида обрела надо мной власть. Так не покидай же меня больше никогда!
   Глухой гул наполнил мне уши, ложе закачалось подо мной, а голос повторил еще раз:
   — Где ты, Турмс? Проснись! Открой глаза!
   Но я так разнежился, что открывать глаза мне совсем не хотелось. Гул между тем усилился и стал нестерпимым, а на языке я вдруг почувствовал привкус меди, и мне пришлось приподняться на локте, чтобы выплюнуть изо рта обол. Я услышал, как монета со звоном ударилась о камни, открыл глаза и снова увидел солнце и ослепительно голубое небо над головой. Исполненный блаженства и покоя, я высвободился из объятий женщины, которую ласкал. Она была совершенно обнаженной — как и я сам: только венок из цветов обвивал мою шею.
   А доносящийся откуда-то голос все так же настойчиво вопрошал:
   — Где ты, Турмс?
   Оглядевшись вокруг, я ответил:
   — Я в прекрасном саду, который ограждают с одной стороны высокие кипарисы, а с другой — мраморная балюстрада. Передо мной цветник и источник.
   Я отдыхаю в этом саду на широкой мраморной террасе, залитой солнцем. Я лежу на мягких подушках, подле меня — женщина. Улыбаясь мне, она тянет венок у меня на шее. Кажется, до этого я никогда не встречал ее. Бронзовые от загара жнецы, идущие мимо сада в поле, с любопытством посматривают в нашу сторону, но я их нисколько не стесняюсь. У меня своя жизнь, совсем не та, что у них. Напряги я память, я бы наверняка вспомнил, кто я такой и кто эта женщина у меня под боком. Но напрягаться мне лень. Я счастлив. Лучи солнца освещают темные кипарисы. Сверкает белизной кожа моей подруги. Я рад, что рядом со мной такой дивный живой человек.
   — Закрой снова глаза!
   Я повиновался. Гул в ушах походил уже на рев бури. Это мимо меня вихрем неслось время. Голос же повелел:
   — Турмс, осмотрись вокруг! Где ты сейчас?
   Я огляделся по сторонам и ответил, потрясенный:
   — Я вижу прекрасную долину среди покрытых снегом гор, вершины которых достигают самого неба. Я лежу на лугу среди благоухающих трав. Но я один. Вокруг меня — ни жилья, ни дороги, ни человека.
   И тут до меня донесся отчаянно далекий шепот:
   — Вернись, Турмс, вернись… Проснись, наконец! Где ты?
   Я еще раз открыл глаза. Была ночь. Я стоял посреди незнакомых мне покоев и, затаив дыхание, смотрел на Кидиппу, спящую на своем ложе. Рот ее был полуоткрыт — во сне она вздыхала. Вдруг она вздрогнула, проснулась и при виде меня испуганно потянула на себя одеяло, прикрывая свою наготу, но, узнав меня, улыбнулась и простерла ко мне руки. Я подбежал к ней и крепко прижал ее к груди. Она порывалась закричать, но затихла в моих объятиях и, не сопротивляясь, позволила мне делать с собой все, что я хотел. Однако ее девичьи губы остались холодны, и сердце ее не забилось в такт с моим. И когда я отпустил ее, а она стыдливо закрыла лицо руками, я понял, что она мне чужая, и у меня не было больше желания дотронуться до нее. Наоборот, ее ледяная неприступность даже отталкивала меня.
   Разочарованно вскрикнув, я отстранился от Кидиппы — и сразу будто провалился куда-то, а когда снова открыл глаза, то увидел, что лежу на ложе в храме Афродиты в Эриксе. Рядом со мной на краю ложа сидела сошедшая с возвышения богини незнакомка; она что-то говорила мне, пытаясь согнуть и опустить мои руки.
   — Что с тобой, Турмс? — спросила она, склоняясь к моему лицу.
   Жесткая от шитья торжественная одежда жрицы лежала на полу вместе с покрывалом и венцом. Она сняла также ожерелье и браслеты. На ней была только тонкая туника, а волосы были зачесаны наверх. Из-за высоких тонких бровей глаза ее казались раскосыми. Я видел ее впервые, но при этом у меня было такое чувство, будто я ее знаю. Мои руки расслабились и опали, и я почувствовал изнеможение во всех членах, словно после тяжелой работы. Она провела кончиками пальцев по моим бровям, потом коснулась моих глаз, губ и как бы невзначай стала рисовать круги на моей груди. Я посмотрел на нее в упор. Она побледнела, и вдруг я заметил, что она плачет.
   — Ты что? — спросил я с беспокойством.
   — Ничего, — огрызнулась она и резко убрала руки с моей груди.
   — Почему же ты плачешь?
   Она гордо вскинула голову, отчего несколько слезинок упало мне на грудь, и сказала:
   — Я вовсе не плачу…
   Потом она вдруг отвесила мне звонкую пощечину и зло осведомилась:
   — Кто такая Кидиппа, чье имя ты повторял с таким упоением?
   — Кидиппа? — переспросил я. — Эта та, из-за которой я сюда ехал. Внучка тирана Гимеры. Однако я больше не чувствую к ней влечения. Богиня освободила меня от нее, как я и хотел.
   — Это хорошо, — раздраженно сказала она. — Очень хорошо. Так почему же ты не уходишь, раз получил все, что хотел?
   Она подняла руку, словно собиралась еще раз меня ударить, но я перехватил ее тонкое и нежное запястье.
   — За что ты бьешь меня? — спросил я. — Я не сделал тебе ничего плохого.
   — Ничего плохого? — передразнила она меня. — Ни один мужчина не сделал мне столько плохого, сколько ты. Ступай отсюда! Ступай и никогда больше не возвращайся в Эрикс!
   — Не могу же я уйти, когда ты сидишь рядом, — возразил я. — Кроме всего прочего, ты держишь меня за плащ.
   Полой моего плаща она закутала свои озябшие колени.
   — Кто ты, собственно, такая? — спросил я, проводя рукой по ее белой шее.
   Она вздрогнула и закричала:
   — Не дотрагивайся до меня! Брр, что за мерзкие у тебя руки!
   Но едва я попытался встать, она схватила меня за плечи и повалила обратно на ложе, а потом наклонилась и крепко поцеловала меня в губы. Это было так неожиданно, что я не сразу понял, что произошло. А когда я сообразил, она снова сидела на краю ложа с гордо поднятой головой.
   Я взял ее за руку и сказал:
   — Давай поговорим как разумные люди. В чем дело? Почему ты плачешь и бьешь меня?
   — Тебе незачем было искать помощи в Эриксе, — ответила она кисло. — Ты знаешь о богине больше меня. Я — только телесная оболочка, в которую иногда вселяется богиня. Но над тобой у меня нет никакой власти.
   Я обнял ее и прижал к себе, ощущая через тунику ее нежное тело. По коже у меня побежали мурашки, словно от холода. Меня охватило жуткое чувство, будто я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу у порога, за которым лежит пропасть.