За это время Франческа так и не смогла выяснить ничего конкретного по поводу того, как в действительности обстоят дела у Карлотты с Шериданом. Она просто боялась задавать слишком много вопросов на эту тему, опасаясь тем самым обнаружить свои собственные чувства, а Карлотта не торопилась делиться мыслями и впечатлениями с сестрой, отказываясь играть в любимую девичью игру в откровенность.
   Они с сестрой одевались, чтобы отправиться на встречу Нового года в компании с Биллом и еще с кем-то — то ли Томми, то ли Кайли, а может быть, с каким-нибудь новым ухажером.
   — Скажи, он тебе в самом деле нравится? — неожиданно спросила Франческа.
   — Конечно, нравится. Разве бы я стала встречаться с ним, если бы не так, глупышка?
   — Нет, ты ответь мне: он тебе очень нравится?
   — Боже всемогущий! Фрэнки, ну как я могу тебе ответить с такой точностью, на которой ты настаиваешь? Он по-настоящему красивый парень, что и говорить, а ты ведь знаешь, что мне нравятся красивые мужчины. К тому же он от меня без ума, а мне нравится, когда меня любят. — Тут Карлотта хихикнула.
   — Я думаю, что он тебя любит, Карлотта. И серьезно.
   — И очень хорошо. Я довольна.
   — Но ты же не хочешь, чтобы он от этого страдал, правда?
   — О господи, Фрэнки! Это его личные трудности. Я, например, только и делаю, что холю себя и лелею, и тебе рекомендую делать то же самое. Беспокойся больше о себе, чем о нем. Нам всем следует уделять больше внимания себе. И еще…
   — Что же еще?
   — Еще два пункта моей программы, вернее, одно предложение и один вопрос. Предлагаю тебе сегодня от души повеселиться, но при этом спрашиваю: где бы нам раздобыть себе несколько пар нейлоновых чулок? Свою последнюю пару я недавно где-то зацепила, а другой у меня нет. Если мне придется натягивать на себя эти хлопчатобумажные чудовища, предупреждаю, буду реветь, как белуга!
   Франческа направилась к своему персональному шкафчику, где хранила разные женские мелочи, вынула из одного из ящиков пару новеньких нейлоновых чулок в шуршащей упаковке и протянула пакетик сестре.
   — Ты и в самом деле собираешься сделать мне такой ценный презент? — спросила Карлотта, вынимая тем временем чулки из пакета. — Не слишком приятно сознавать, что я лишаю сестру последнего достояния.
   — Это не последние, — сухо заметила Франческа, — а предпоследние.
   — Да у тебя запас! В таком случае без зазрения совести воспользуюсь твоей любезностью, милая Фрэнки. Знаешь, кого я люблю по-настоящему — от макушки до кончиков пальцев на ногах?
   — Кого же?
   Неужели она скажет, что Билла?..
   — Тебя, дорогая. Неужели ты могла подумать, что я имею в виду Джудит?
   После этих слов они обе залились веселым хохотом.
   Хотя Джудит была их племянницей, примерно одного с сестрами возраста, и выросли они вместе, особой любви между ними не существовало. Впрочем, сестры и Джудит поддерживали, тем не менее, внешне дружеские отношения. Но, признаться, Джудит относилась к типу людей, дружить с которыми чрезвычайно трудно, а любить — и того трудней.
   Однако же Джудит, как ни странно, нашла себе человека, который соглашался любить ее и в горе, и в радости, делить с ней тяготы пополам и тому подобное. Более того, Джудит собиралась сочетаться законным браком буквально на следующий день, в первый день Нового года.
   — Ты только подумай, — насмешливо изогнула губки Франческа. — Джудит выходит замуж раньше, чем кто-либо из нас, за какого-то противного толстосума! И она прислала нам приглашение на свадьбу, хотя на протяжении последнего года мы едва перемолвились и парой слов. Удивительно!
   — Знаешь, что, я думаю, по-настоящему достойно удивления? — спросила Карлотта, любуясь своим отражением в зеркале. — Это как она вообще ухитрилась заманить мужчину на такое дело…

II

   Джудит росла, набиралась ума и сил, но по-прежнему не одобряла поведение Франчески и Карлотты, хотя они с детства вместе играли и ходили в одну школу. Правду сказать, Джудит инстинктивно чувствовала, что красотой ее Бог не наделил, а сестер — наоборот, особенно Карлотту. Сестры завивали волосы, украшались всевозможными оборочками, рюшечками и лентами и хорошели день ото дня, как два ярких, ухоженных весенних цветка. Кроме внешности, они обладали и другими достоинствами — беззаботным заливистым смехом, нежными звонкими голосками и легкими быстрыми ножками, которые при ходьбе, казалось, едва касались грешной земли.
   Джудит же ходила тяжело ступая, волосы зачесывала гладко, а улыбаться — так вообще почти не улыбалась, не говоря уже о смехе. Платья она носила не то что не накрахмаленные, а иногда даже просто неглаженные, поскольку у Присциллы, ее матери, руки до таких пустяков не доходили — ей приходилось в поте лица зарабатывать на хлеб без мужней помощи, чтобы как можно меньше пользоваться подношениями со стороны своего отца Хью Коллинза, который по совместительству являлся одновременно отцом и Франчески с Карлоттой, а также со стороны Джейн Коллинз, матери ее сводных сестер, — по совместительству ее мачехой.
   Так что Джудит приходилось не только мириться с наличием красивых и ухоженных сестричек, у которых водились в избытке игрушки и платья, но и ежедневно выслушивать злобное брюзжание Присциллы по поводу Франчески и Карлотты и их матери Джейн, что тоже не добавляло ей родственных чувств.
   В тот самый день, когда Хью Коллинз привел с собой хорошенькую рыжеволосую и зеленоглазую Джейн, чтобы познакомить ее со своей семнадцатилетней дочерью от первого брака, Присцилла сразу поняла, что с отцом ей больше не жить. Никакой возможности примириться с этой женщиной — «девкой», как ее про себя называла, хотя по-настоящему не очень знала, что это значит, — она не представляла. Зато она знала, что новая «мать» была всего на год старше ее. Кроме того, она была не в состоянии освободиться от мысли, что Джейн, дочь ирландской иммигрантки-служанки, вышла замуж за отца исключительно из соображений ожидавшегося материального благополучия, которое ей обеспечило бы проживание под фамилией Коллинз.
   Присцилла с ума сходила от ненависти к чужачке и ревности. В этой связи она и замуж вышла за первого подвернувшегося ей парня — счетовода отца, чрезвычайно тихого и скромного человека, который не оказал ей никакого сопротивления. Звали его Джон Тайлер. Затем она позволила своему отцу, который был втайне весьма рад избавиться от помехи в виде великовозрастной дочери, подарить новоиспеченному семейству маленький домик в Южном районе города в качестве свадебного подарка. Впрочем, получив и приняв дар отца, Присцилла решила, что небольшой размер домика и его слишком далекое от центра местоположение не соответствуют ее статусу любимой совершеннолетней дочери и затаила на дарителя злобу. Более того, чем больше она получала от Джейн и Хью, тем крепче становилась ее уверенность в собственной обездоленности. А подобное чувство в свою очередь помогало в ее душе созревать семенам неприязни к отцу и мачехе. К тому времени, когда Присцилла наконец подарила миру Джудит, а Джейн, год спустя, Франческу и Карлотту, эти семена дали обильные всходы в виде неприкрытой ненависти.
   Когда муж Присциллы, человек, «невезучий по призванию», заболел дифтерией и несколько дней спустя пал ее жертвой, отец немедленно предложил дочери финансовую помощь. Но на этот раз Присцилла отвергла его «лицемерную благотворительность» и предпочла вместо этого самостоятельно зарабатывав себе на жизнь в качестве сиделки, что, по ее мнению, было куда лучше, чем прозябание в роли обыкновенной домохозяйки, живущей на доброхотные даяния родных.
   Потом, вполне нелогично, она неожиданно позволила отцу и мачехе взять на себя все заботы о Джудит «в те часы, когда она надрывается на работе, чтобы заработать на корку хлеба». В то время она объявила, что хотя не позволит покупать для Джудит новые вещи, но согласна удовлетвориться обносками Франчески и Карлотты, чтобы пристойно одеть свою дочь, поскольку Джудит оказалась куда более мелкой, чем ее сводные сестры. Кроме того, отцу и мачехе было милостиво позволено поставлять для Джудит игрушки, от которых сестры уже отказались. «Новые вещи» она принимала исключительно как подарки на рождественские праздники или в день рождения Джудит.
   Все складывалось так, что Джудит стала напоминать орудие мести, которое Присцилла избрала, чтобы насолить Джейн и Хью, словно сам вид ее дочери — в поношенном платье и с подержанной куклой в руках, у которой один глаз не открывался, — должен был служить вечным укором жестокосердным родственникам и их избалованным отпрыскам.
   Согласно этой, избранной Присциллой модели поведения для Джудит, та могла посещать ту же самую дневную школу, что и Франческа с Карлоттой. Но волей матери она была лишена уроков хорошего тона, пения и музыки, не говоря уже о школе танцев, которые сестры посещали за отдельную плату. Таким образом, Джудит позволялось лишь самое необходимое, но никак не излишки.
   Мысль о том, что своими действиями она, кроме вреда, ничего дочери не приносит на этой стадии развития событий, просто не приходила ей в голову — уж слишком Присцилла была занята, создавая из жизни Джудит памятник несправедливого со стороны отца и мачехи отношения к себе. В этом она настолько преуспела, что вряд ли бы обратила внимание на негативное отношение к этому своему занятию со стороны собственной дочери, если бы такое и последовало, поскольку дочь в скрытности и лицемерии ничуть не уступала ей.
   Когда Франческа и Карлотта учились в школе высшей ступени, они прекратили игру в «добреньких девочек» и почти совершенно игнорировали Джудит в своих забавах и развлечениях, за исключением, пожалуй, тех случаев, когда их к этому принуждала мать. По их мнению, Джудит мельничным жерновом висела на шее у всего семейства.
   «Стараешься, стараешься быть с ней хорошей, а что получаешь взамен? — жаловались они друг другу. — Самый настоящий плевок в лицо!» Джудит вела себя не только вызывающе и грубо с сестрами и прочими домочадцами, но, более того, постоянно демонстрировала окружающим свое превосходство, которым она, по глубочайшему своему убеждению, обладала перед всеми живущими.
   Тем не менее Хью и Джейн испытывали определенное чувство вины перед Присциллой, которое последней удалось у них выработать путем бесконечных неустанных трудов, и они продолжали в один голос убеждать ее принять помощь, хотя бы ради Джудит. Именно этим они и занимались в тот роковой вечер, когда погибли одновременно с Присциллой. Стоял чрезвычайно жаркий июньский вечер 1941 года, когда Хью и Джейн, захватив ее с собой, отправились пообедать в ресторане при гостинице в Марблхед с надеждой уговорить упрямицу отослать Джудит в привилегированную школу в Редклиффе вместе с Франческой. До сих пор никакие уговоры не помогали, Присцилла упорно твердила, что Джудит пойдет работать, поскольку у нее нет за спиной такого богатого отца, как у Франчески, хотя и Хью и Джейн, в один голос твердили, что грешно лишать такую способную девочку возможности получить образование. Джудит и в самом деле училась лучше своих более красивых сестер.
   Гостиница «Марблхед армз» представляла из себя огромное старое здание, выстроенное из просушенного леса. Поэтому, когда неожиданно вспыхнул пожар, весь дом занялся в одно мгновение, словно гигантский факел. Позднее было установлено, что все трое погибли от удушья прежде, чем до них добралось пламя. Последнее несколько примирило Карлотту и Франческу с происшедшим, хотя они и скорбели безмерно. Зато Джудит перенесла смерть матери довольно спокойно — в сущности, она недолюбливала собственную мать ничуть не меньше своих юных теток. Несомненно, у нее было за что осуждать мать — ведь та из-за глупых амбиций превратила жизнь дочери, да и свою тоже, в сущий ад, в серое, лишенное радостей существование. Она считала мать существом глупым и неразвитым и решила, что уж кто-кто, а сама будет жить по-другому и добьется успеха любой ценой. Истинная месть, рассуждала она, — это когда ты поднимешься на самую вершину и сможешь сверху вниз пренебрежительно поглядывать на своих врагов.
   Джудит не впала в отчаяние, когда обнаружила, что после смерти матери осталась без гроша, да и без всякой прочей собственности, за исключением покосившегося маленького домика. Ничего другого она и не ждала. У матери не было ни цента, а в завещании дедушки о ней упомянуть забыли. Тот, составляя в один прекрасный день последнюю волю, оставил все своей жене Джейн, прекрасно зная, что та позаботится и о Присцилле с Джудит не хуже, чем о собственных дочерях. Но поскольку Джейн также пала жертвой пожара, все состояние отошло этим вертлявым потаскушкам, у которых ничего не было на уме, кроме танцулек и модных нарядов. Что ж, со временем она их поставит на место, да и вообще всем покажет, где раки зимуют. Все заплатят ей долги до последнего цента… Все те, кто позволял себе насмехаться над ней, в особенности ее милые сестрички! Она выросла в тени, они же всю жизнь нежились на солнце. И вот для Джудит настала пора выступить на передний план, а Франческу и Карлотту задвинуть подальше в темноту.
   Хотя состояние отца оказалось не столь велико, как того ожидали, Франческа сказала Карлотте, что им необходимо поговорить с опекунами о выделении части средств в пользу Джудит, что позволило бы последней закончить колледж, избежав материальных затруднений.
   — Не вижу в этом никакой необходимости, — заявила Карлотта, продолжая покрывать алым лаком пальчики на ногах. — Джудит не заслуживает подобной щедрости. Вечно она ходит задрав нос, да и разговаривает, словно делает тебе этим одолжение. Держит себя с нами, будто наследная принцесса, а все из-за того, что мы хорошенькие, а она нет. Кроме того, денег у нас не так уж много, и дай Бог, чтобы их хватило на наши собственные нужды.
   — Перестань, Карлотта. Ты же знаешь, что дела обстоят совсем неплохо…
   — Но ведь именно ты внушаешь мне мысль о бережливости: мы, дескать, не можем себе позволить покупать ничего дороже губной помады, да и то не чаще одного раза в год!
   — Карлотта, ты совершенно невозможная девчонка! Вовсе я этого не говорила. Я всего-то и сказала…. впрочем, не стоит об этом! Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду. И мне кажется только справедливым, если мы поможем Джудит — этого, по крайней мере, хотели бы и наши родители, если бы остались живы. В конце концов, она приходится нашему папочке внучкой.
   — Ну и что с того? Кому какое дело? Пусть сама о себе позаботится, если такая гордая.
   — Мне просто хотелось, чтобы она смогла учиться дальше.
   — А зачем ей колледж? Да и вообще, что особенно хорошего в подобных заведениях? Четыре года портить себе фигуру, горбатясь над книгами, не говоря уже о зрении. Честно говоря, я и сама не слишком уверена, что мне хочется учиться дальше, да и тебе предлагаю дважды подумать, прежде чем поступать в колледж. Только подумай, сколько удовольствий мы могли бы заполучить на эти денежки вместо четырех лег учебного прозябания.
   — А чем же мы в таком случае займемся?
   — Брось, Фрэнки, не строй из себя пай-девочку. Мы могли бы наслаждаться! Отправились бы, например, в путешествие. В Европу или даже вокруг света. — В Европе идет война, ты забыла? Кроме того, и отец, и мама хотели, чтобы мы закончили колледж. Поэтому учиться нам все-таки придется.
   — Если в Европе воюют, то мы может поехать в Калифорнию и погреться как следует на солнце. Снимем себе дом где-нибудь на побережье. Я всегда мечтала попасть в Голливуд. А вдруг нам повезет и мы станем кинозвездами? Разве тебя не устраивает такая перспектива? В крайнем случае, мы просто сможем отлично загореть. Говорят, что в Голливуде солнце жарит каждый день. Что ты скажешь на это, Фрэнки?
   — Я по-прежнему настаиваю, чтобы мы поступали в колледж и предложили Джудит то же самое.
   — Ну, хорошо! Если ты настаиваешь! Уж слишком ты правильная, Фрэнки Коллинз. И часто себе в ущерб. Надеюсь, нам не придется пожалеть о твоем решении, отдать уйму денег Джудит и из-за этого позабыть о Голливуде.
   — Ждете благодарности? Ее не будет, — заявила Джудит, когда сестры объявили ей о своем решении дать ей денег на колледж. — Я не нуждаюсь в вашей благотворительности. У меня есть собственные средства, о которых вам неизвестно.
   — В самом деле? — удивилась Франческа, решив, что Джудит говорит о деньгах.
   — Да, в самом деле — Джудит похлопала себя по макушке. — И эти средства находятся здесь. Их иногда называют мозгами. Ты когда-нибудь слышала, что это такое?
   Карлотта послала Франческе многозначительный взгляд: видишь, что бывает, когда пытаешься быть доброй в отношении Джудит. Одни оскорбления!
   Когда они покидали домишко Джудит, то не имели ни малейшего представления, что их племянница собирается предпринять. Хотя Франческа была вынуждена отметить, что иметь дела с Джудит и тем более относиться к ней по-доброму практически невозможно. Самое лучшее — держаться от нее подальше. И видеться раз или два в год — на Рождество или День благодарения.
   — Знаешь, что нам следует предпринять прямо сейчас, если мы хотим продемонстрировать миру, что наши котелки тоже чего-то стоят? — Карлотта похлопала себя по темени, как это только что сделала Джудит. — Нам необходимо кое-что отпраздновать.
   — Что же мы будем праздновать?
   — Мы будем отмечать день спасения наших денежек. Со стороны Джудит было очень мило немного сэкономить в нашу пользу. Почему бы нам, к примеру, не пообедать в «Копли», выпить шампанского в честь Джудит, а затем отправиться за покупками по шикарным магазинам?
   Франческа засмеялась:
   — Мне кажется, ты уже настроилась купить себе новое вечернее платье. Я права?
   — Вот как раз сию минуту, — отрезала Карлотта, — я думала вовсе не о себе, мисс «короткие штанишки». Просто решила, что уж коль скоро ты собралась отправиться в Редклифф, тебе следует полностью сменить свой детский гардеробчик и одеться, как подобает взрослой девушке — студентке колледжа.
   Мгновение спустя голос Карлотты вдруг стал нежным и по-родственному теплым:
   — Мне кажется, что существо, подобное тебе, такое же чудесное, привлекательное и доброе… достойно обладать, — тут она широко раскинула руки в стороны и с чувством закончила, — всем миром!
   — Какая ты милая! — На глазах Франчески появились слезы. Они потеряли родителей, а их племянница Джудит оказалась ужасной стервой, но все равно им, верно, повезло, что их было двое и они любили друг друга.
   — И знаешь что еще, Фрэнки? Мне наплевать на умственные способности Джудит. Мне мнится, что она ужасная дура, по крайней мере, по той причине, что не оценила твоего щедрого предложения.
   Франческа вытерла слезы:
   — Должна сказать, что полностью с тобой согласна. Поедем же скорей в «Копли» и закажем шампанского, в том, правда, случае, если сможем убедить персонал, что мы достаточно взрослые, чтобы употреблять алкогольные напитки. Выпьем за то, чтобы скорее позабыть о Джудит и ее мудрой голове.
   Карлотта хихикнула:
   — Мы выпьем за то, чтобы настал такой день, когда наша любезная племянница приползет к нам на четвереньках и станет нас молить о забвении ее грубости и злости, а также с просьбой уделить ей несколько долларов в память старой дружбы…
   — А что тогда будем с ней делать мы?
   — Я знаю, как в подобном случае поступила бы я, но ты, возможно, не одобрила бы моих действий. Ты бы, несомненно, ее простила. Ведь ты вечно всех прощаешь.

III

   Еще задолго до смерти матери у Джудит сложился план относительно своей будущей жизни. К двадцати одному году главная задача — стать богатой и влиятельной. В соответствии с этим она с предельной откровенностью составила список своих достоинств и недостатков, своих плюсов и минусов. Плюс — ее ум, минус — особенности характера. Странно, но свою внешнюю непривлекательность она отнесла в разряд плюсов. Это было ее секретным оружием — вряд ли кто ожидал от такой далеко не блещущей красотой девушки желание выйти замуж по расчету, хотя история военной стратегии учила тому же: удивить — победить.
   Колледж не входил в генеральный план развития успеха Джудит, в отличие от школы медицинских сестер. Поэтому еще до окончания высшей ступени школы ее зачислили в центр обучения медсестер при неспециализированной клинике. Сдавая свой домик в наем, она вполне сносно обеспечивала свое существование и смогла уделить достаточное время обучению и исследовательской работе. Джудит проводила массу времени в публичной библиотеке, старательно изучая материалы по тематике «Кто есть кто», а также колонки общественной и деловой жизни местных газет. Круг ее чтения охватывал общие финансы, бухгалтерский учет, государственное управление и право. Также она прочитывала все пособия по технике секса, которые только удавалось достать.
   Насколько она была непопулярна среди своих сокурсниц по школе медсестер, которые за ее спиной постоянно над ней надсмехались, как над белой вороной, или среди молодых врачей, служивших объектами безустанного флирта со стороны тех же студенток, настолько же она была любима в среде пациентов, и особенно пожилых.
   Джудит производила впечатление мягкой, застенчивой скромницы. Она играла в сердечную, заботливую, преданную, неутомимую труженицу, не боящуюся никакой грязной и черной работы, которую обычно пытались избежать другие медсестры. Все это было частью ее программы по самоусовершенствованию. Кроме этого, она была квалифицированна и надежна, а постоянный персонал знал, что на нее можно положиться.
   Вскоре, спустя всего лишь шесть месяцев после начала ее обучения, план Джудит, к счастью для нее, стал ускоренно реализовываться: японцы атаковали Пёрл-Харбор, и маховик войны раскручивался все быстрее и быстрее. Соединенные Штаты вступили в войну, и Джудит уже предвидела острую нехватку медсестер. Теперь юноши призывного возраста по всей стране бросились вербоваться на военную службу, так же, наверное, поступят и еще обучающиеся медсестры. Все шло один к одному: если уж будет нехватка обучающихся медсестер, что говорить о практикующих медсестрах, особенно таких компетентных, как она. Зачем тратить время на завершение обучения, когда для своих личных целей она уже вполне достаточно овладела этой профессией. Размышляя таким образом, Джудит обратилась к своим материалам, рассортированным по папкам «досье», как она любовно их называла, и выбрала имя, которое ее наиболее заинтересовало.
   Джудит отрекомендовалась в особняке Дадли Стэнтона на Бэкон-стрит, примыкающей к бухте Бэк Бей, за семь дней до рождественских праздников.
   Праздники — хлопотливое дело для каждого — бедных или богатых, а особенно таких богатых, думала Джудит. Они, должно быть, наверняка связаны по рукам и ногам тем, что в их доме находится старый больной человек, нуждающийся в круглосуточной помощи.
   Джудит повезло: она пришла как нельзя кстати. Аделин Первис, старшая из трех племянниц Дадли Стэнтона, которая руководила разрушающимся дядюшкиным хозяйством, как раз находилась в затруднительном положении. Завтра они должны были ехать в Палм-Бич, но поездка в самый последний момент могла сорваться. Роз Маккарти, сиделка, дежурившая по ночам, только что утром сообщила ей, что по личным обстоятельствам не может выехать из Бостона. И кроме того, Аделин не нашла еще замену повару, который отказался ехать в Палм-Бич гораздо раньше.
   В тот самый момент, когда Джудит перешагнула порог дома, Аделин сидела за большим письменным столом красного дерева в роскошной библиотеке, отделанной резными панелями, и требовала у агентства в Палм-Бич представить ей по прибытии туда несколько поваров для предварительного собеседования. По разумению Аделин, повар имел, во всяком случае, гораздо больше преимуществ, чем ночная сиделка. Она рассчитывала повеселиться в Палм-Бич, а какое могло быть веселье без повара? Действительно, что же это — значит, вообще не есть? На крайний случай она всегда могла попросить экономку, миссис Бикум, или даже горничную подежурить у кровати Дадли. Сколько там внимания потребуется этому старому канюку ночью? А повар просто необходим, и сейчас же!
   Поэтому, когда миссис Бикум доложила, что прибывшая Джудит Тайлер предлагает свои услуги практикующей медсестры, Аделин восприняла это как подарок судьбы. Она уже слышала, что медицинские сестры, практикующие или еще там какие, в большой цене. Даже если бы эта просительница была полной невеждой в медицине, она все равно бы наняла ее. Даренному коню в зубы не смотрят! Что там эти ночные сиделки делают во время своего дежурства? Ну, разве поправят подушку старику Дадли, разметавшемуся во сне.
   — Милая, скромная девушка, — доложила миссис Бикум свои наблюдения.
   — Пригласите ее, — сказала Аделин.
   Аделин понравилось, что Джудит Тайлер оказалась немодно одетой дурнушкой. Хорошенькие были, как правило, ненадежны. Хорошеньких стоило кому-нибудь поманить, и они срывались с места, исчезая безвозвратно.
   — Интересно, как так случилось, что вы появились у наших дверей, подобно подкидышу в корзинке. Мы всегда нанимали сиделок по рекомендациям агентств или доктора Филлипса. Что заставило вас обратиться к нам?