Родители никогда не сравнивали ее с сестрами. Да им и не требовалось делать это, ибо весь дом был заполнен их наградами за теннис, за участие в скачках, за баскетбольные состязания, медалями за разведение пчел, красивыми ленточками за успехи в науке и так далее. Лишь однажды Дуглесс удалось отхватить желтую ленточку в качестве приза третьей степени — в церкви, за отлично испеченный пирог; и ее гордый отец повесил эту ленточку на стенку, рядом с ленточками остальных своих дочерей — перворазрядными голубыми и лиловыми «за лучший результат»! Однако ее единственная желтая ленточка выглядела на этом фоне странно, и смущенная Дуглесс сама потом сняла ее!
   Похоже, всю свою жизнь она только и мечтала угодить всем вокруг, но не была на это способна! Ее отец всегда утверждал, что для него все будет прекрасно, что бы она ни сделала, но достаточно было Дуглесс бросить взгляд на материальные свидетельства успехов сестер, и ей становилось ясно, что ей нужно работать гораздо больше! Роберт был одной из ее попыток удовлетворить всех членов семейства. Не исключено даже, что Роберт, будучи известным хирургом, планировался ею на роль самого значительного из всех ее призов!
   Да, думала она, Николас точно спас ее, но не в том смысле, какой он сам вкладывал в это выражение! Не тем он спас ее, что спустил Роберта с лестницы, а тем, что относился к ней уважительно и она в результате начала на себя смотреть его глазами! И она, Дуглесс, очень даже сомневается: сумели бы ее сестры так замечательно справиться со всем тем, что случилось с нею, как это сделала она! Ведь все ее сестры, такие разумные, такие трезвомыслящие, уж конечно же вызвали бы полицию к мужчине, одетому в доспехи и утверждавшему, будто он явился прямо из шестнадцатого века! И, разумеется, ни одна из них не оказалась бы настолько мягкосердечной, чтобы сжалиться над жалким свихнувшимся типом!
   — Что же это побуждает вас так улыбаться?! — тихо спросил ее Николас.
   — Да так, вспомнила о сестрах. Они у меня — само совершенство! Прямо-таки ни единого недостатка в них не сыщешь, но я вдруг только сейчас поняла, что совершенство иногда влечет за собой одиночество! Конечно, может, я и вправду все пытаюсь понравиться другим, но, насколько я понимаю, это не самое плохое! А может, я просто искала такого человека, которому стоит нравиться!
   Было ясно, что Николас как-то смущен этим ее признанием. Взяв ее руку, он стал целовать ладонь, повторяя:
   — Мне ты нравишься, больше всех нравишься! Она выдернула руку и запинаясь проговорила:
   — Но мы… но нам… нам не следует касаться друг друга! Он бросил на нее взгляд из-под ресниц и тихо спросил:
   — Но мы ведь уже касались, не правда ли? И я вспоминаю, что уже видел тебя! И мне кажется, я уже знал когда-то, что значит касаться тебя!
   — Да, — шепотом ответила Дуглесс. — Да, мы касались друг друга! — Они были с ним в спальне вдвоем, лежали на кровати, в комнате было совершенно темно, если не считать золотистого отблеска пламени от трех свечей на подсвечнике.
   — Но если мы уже прикасались друг к другу, значит, можем повторить это сейчас! — воскликнул он, протягивая к ней руки.
   — О нет! — вскричала она, умоляюще глядя на него, — Нет, мы не должны! Иначе меня тотчас же вернут в мою эпоху!
   Сам не зная почему, Николас не стал продвигаться к ней ближе. Просто в тоне Дуглесс он почувствовал некую силу. Никогда еще он не останавливался, если женщина говорила «нет», и уже достаточно рано понял, что это женское «нет!» в действительности ничего не значит! Но сейчас, лежа в постели рядом с этой самой желанной женщиной, он почему-то внял ее словам!
   Откинувшись вновь на подушки, он с тяжелым вздохом сказал:
   — Я слишком слаб, чтобы добиваться многого!
   — Это точно! — засмеялась Дуглесс. — И можешь мне поверить: у меня есть кое-какие земельные угодья во Флориде, так что я способна купить тебя!
   Уразумев смысл ее слов, Николас ухмыльнулся.
   — Иди же сюда, ко мне поближе, и расскажи еще про твой век и про то, чем мы там занимались в нем! — проговорил он, протягивая к ней здоровую руку, и Дуглесс, вопреки собственным, весьма здравым рассуждениям, придвинулась к нему.
   Он привлек ее к себе близко-близко и обнял. Какое-то время она пыталась бороться с ним, но потом, вздохнув, сдалась и прильнула к его обнаженной груди.
   — Мы тогда купили для тебя кое-что из одежды, — улыбаясь воспоминаниям, проговорила она. — А ты набросился на несчастного продавца, потому что цены тебе показались необыкновенно высокими. А потом мы отправились пить чай. Ты прямо-таки обожал чай! Потом мы отыскали для тебя гостиницу, где можно было переночевать и позавтракать. — И, помолчав немного, она сказала:
   — Да, это была та самая ночь, когда ты отыскал меня под дождем!
   Николас как-то вполуха слушал ее: он и сам не был уверен в том, что вполне верит ее россказням насчет прошлого и будущего, но в своих ощущениях от того, что она лежит в его объятиях, был вполне уверен! Прижавшееся к нему тело было чем-то, что он помнил весьма хорошо!
   Она тем временем объясняла ему, что он вроде бы обладал способностью как-то «слышать» ее. При этом она сказала, что не очень-то понимает, как это происходит, но что в первый же день появления здесь, в шестнадцатом веке, она использовала эту его способность. Она «взывала» к нему тогда, в дождь, и он явился к ней, и она выругала его за то, что он был столь груб с нею и заставил трястись на хребте лошади. А потом, когда он ее запер в мансарде, она вновь «призвала» его!
   Николасу не требовалось более пространных объяснений, ибо он всегда чувствовал то же самое, что и она. Вот и сейчас, когда она лежит в его объятиях, положив голову ему на грудь, он чувствует исходящее от нее спокойствие, но и сексуальное возбуждение! И он никогда прежде не испытывал такого сильного вожделения к женщине, как в этот раз, но все-таки что-то его останавливает!
   А она рассказывала о Беллвуде и о том, как он показал ей потайную дверцу в стене.
   — После этого я окончательно поверила тебе, — сказала Дуглесс. — И ты тогда очень расстроился, потому что люди помнили только о твоих недостойных делах и забыли о добрых. Это и послужило причиной! Ведь ни один из жителей двадцатого века так и не знал, что именно ты спроектировал замок в Торнвике — ничего ведь не осталось, никаких документов, доказывающих, что именно ты строил его!
   — Но я не мастеровой! — воскликнул Николас. — И я не… Она как-то вся сжалась и глянула на него:
   — Я уже говорила тебе, что у нас там, в нашем мире, все по-другому! У нас таланту всегда воздают по заслугам!
   Теперь он пристально посмотрел на нее — лицо ее было совсем рядом с его лицом. Он приподнял его кончиками пальцев за подбородок, потом медленно-медленно прильнул губами к ее губам и нежно поцеловал!
   И вдруг он отпрянул в испуге. Глаза ее были прикрыты, все тело расслабилось и так и льнуло к нему. И он мог бы сейчас соединиться с ней, он хорошо это знал — и все же что-то его останавливало! Он провел пальцами по ее подбородку и почувствовал, что рука у него дрожит! Вообще, у него было ощущение, будто он — мальчишка, который впервые лег в постель с женщиной! Разница была лишь в том, что даже в свой самый первый раз в постели с женщиной он, Николас, был полон нетерпения и пыла и вовсе не дрожал, как сейчас!
   — Что же это ты со мной делаешь? — прошептал он.
   — Не знаю, — хриплым голосом отозвалась Дуглесс. — Мне кажется, мы с тобой предназначены друг для друга! Да, хотя нас разделяют четыре столетия.
   Проводя рукой по ее щекам, шее, по плечу, по ее руке, он воскликнул:
   — И все-таки, несмотря на это, я не могу лечь с тобою в постель, да?! И не могу сорвать с тебя эти одежды и покрыть поцелуями твое тело — груди, ноги, целовать… — Ну, пожалуйста, Николас, остановись! — взмолилась она, высвобождаясь из его рук. — Ведь и так тяжело! Мне известно только одно: когда мы с тобою были вместе в двадцатом веке, ты исчез именно после того, как мы занялись с тобой любовью! Я пыталась тебя удержать, но ты выскользнул прямо у меня из рук! И вот теперь ты опять со мной, и я не хочу вторично потерять тебя! Мы можем вместе проводить время, разговаривать друг с другом — вообще, можем быть очень близки друг другу — за исключением лишь интимной близости, конечно, если ты хочешь, чтобы я осталась с тобой!
   Николас глядел на нее, видел и чувствовал ее боль, но в тот момент ему больше хотелось заняться с ней любовью, чем постичь что-либо, относящееся к ней.
   Но Дуглесс словно прочла его мысли и, когда он бросился к ней, буквально скатилась с кровати.
   — Нет, все же одному из нас следует быть благоразумным! — воскликнула она. — Тебе надо немного передохнуть, а завтра мы опять побеседуем.
   — Но я не беседовать с тобой хочу! — угрюмо сказал он. Рассмеявшись при воспоминании о всех тех уловках, к которым она когда-то прибегала, чтобы соблазнить его, Дуглесс твердо сказала:
   — И все-таки — завтра, любимый! А сейчас мне нужно идти! Уже почти рассвело, и я должна встретиться с Люси, и еще…
   — Кто это Люси?
   — Леди Люсинда… как ее там, бишь, дальше? Ну, девушка, на которой собирается жениться Кит.
   — Ой, эта толстушка, что ли?! — презрительно фыркнул Николас.
   — Ну, разумеется, где ей сравняться красотой с женщиной, на которой ты собираешься жениться, верно? — гневно спросила Дуглесс.
   — Что ж, ревность тебя украшает! — усмехнулся Николас.
   — Я вовсе не ревную, я… — начала она и отвернулась от него. Конечно, словом «ревность» невозможно описать то, что она чувствовала к этой Летиции! Но она не проронила ни слова: ведь Николас ей ясно сказал, что любит женщину, на которой собирается жениться, и конечно же не станет слушать ничего плохого о ней.
   — Ладно, мне пора! — проговорила она наконец. — И я бы хотела, чтобы ты поспал!
   — Я бы прекрасно спал, если бы только ты осталась со мной! — ответил он.
   — Лгун несчастный! — Она улыбнулась, но приблизиться к нем) не решилась. Она так устала за прошедший, полный напряжения день и бессонную ночь. Забрав с собой свою сумку, Дуглесс отступила к двери и еще разок — последний! — посмотрела на него: грудь обнажена, и смуглая кожа так хорошо смотрится на фоне белизны подушек! Она поспешила прочь из спальни, пока не передумала.
   Люси уже поджидала ее возле фонтана, и после того, как Дуглесс вымылась под своим «душем», они стали репетировать водевиль. Дуглесс должна была изображать этакого простака, болвана, который только и делает, что задает вопросы, так что смеяться станут именно шуткам Люси!
   Позже, когда день вступил в свои права и Дуглесс вернулась в дом, ее уже поджидала Гонория с платьем из лилового бархата в руках.
   — Ой, а я хотела немного вздремнуть! — зевая сказала Дуглесс.
   — Вас ожидают леди Маргарет и лорд Кристофер, — ответила Гонория. — Вы должны быть вознаграждены за все!
   — Но я вовсе не хочу награды! Только помощи! — воскликнула Дуглесс и, не успев договорить, поняла, что лжет! Она хотела бы весь остаток жизни прожить с Николасом! Пусть будет хоть шестнадцатый век, хоть двадцатый — ей все равно, — лишь бы только всегда быть возле него!
   — Вы должны пойти к ним! — сказала Гонория. — И вы можете просить, чего только хотите: дом для себя, денег, мужа или…
   — Ну, и как по-твоему: позволят они мне получить Николаса?
   — Но он уже обручен! — тихо сказала Гонория.
   — Что ж, это я знаю, слишком хорошо знаю! — отозвалась Дуглесс и добавила:
   — Ну, ладно, начнем засупониваться, что ли?
   После того, как Дуглесс была одета, Гонория повела ее в гостевую палату, где леди Маргарет играла в шахматы со своим старшим сыном.
   — А, вот и вы! — проговорил Кит, когда на пороге появилась Дуглесс. Затем, взяв ее руку и целуя, он сказал:
   — Вы — ангел, дарующий жизнь, и вчера вы спасли меня от смерти!
   Дуглесс улыбнулась и залилась румянцем.
   — Проходите, садитесь сюда! — сказала леди Маргарет, указывая на кресло — на кресло, а не на табурет, так что Дуглесс поняла, что ей оказывают большую честь! Встав за креслом матери. Кит сказал:
   — Я хотел бы поблагодарить вас за спасение собственной жизни и подарить вам что-нибудь, только я не знаю что. Скажите же, чего вы желаете? Подумайте хорошенько, — добавил он, — ведь я ценю свою жизнь весьма высоко!
   — Ничего мне не нужно! — ответила Дуглесс. — Вы были так добры ко мне, кормили-поили и одевали со всею возможною щедростью! Чего же еще мне желать?
   Кроме, разумеется, Николаса! — подумала она. — Не могли бы вы подарить его мне, завернуть в бумагу и послать по почте в наш дом в Мэне?
   — Но все-таки! — смеясь, вскричал Кит. — Есть же, наверное, у вас какое-нибудь заветное желание? Ну, может, сундук с драгоценностями? Или вот у меня в Уэльсе есть дом, который…
   — Да, дом! — сказала Дуглесс. — Точно: дом! Я бы очень хотела, чтобы вы построили дом в Торнвике и поручили Николасу изготовить для этого чертежи!
   — Что?! Мой сын — и чертежи?! — воскликнула леди Маргарет, явно шокированная.
   — Да, Николас! — ответила Дуглесс. — Он уже сделал кое-какие наброски будущего дома, и тот обещает быть красивым! Но для этого он должен получить благословение Кита… я хотела сказать, лорда Кристофера!
   — И что, в этом доме станете жить вы? — спросил Кит.
   — О нет, — откликнулась Дуглесс. — Нет, то есть, я хочу сказать, что не желала бы быть его владелицей! Хочу только, чтобы Николасу было дозволено спроектировать его!
   Оба — и Кит, и леди Маргарет — в недоумении уставились на нее. Дуглесс бросила взгляд на сидящих за пяльцами дам — те тоже удивленно таращились на нее.
   Первым от шока оправился Кит. Он сказал:
   — Ну, что ж! Вы можете высказать любое свое желание! Хорошо, мой брат получит этот дом!
   — Благодарю вас! Большое-большое спасибо! — воскликнула Дуглесс.
   Больше никто не произнес ни слова, и Дуглесс встала, чтобы уйти.
   — Мне кажется, я у вас в долгу: мы еще должны будем сыграть в шарады, верно? — спросила она, обращаясь к леди Маргарет.
   Та просияла:
   — Да нет, не нужно больше отрабатывать ваше содержание здесь! Жизнь моего сына — плата вполне достаточная! Ступайте и делайте все, что заблагорассудится!
   Дуглесс хотела было возразить ей, что не знает, что делать с предоставленной ей свободой, но поразмыслив, решила все хорошенько обдумать.
   — Благодарю вас, миледи, — проговорила она и присела в реверансе перед тем, как покинуть залу. Свобода! — думала она, поспешая в спальню к Гонории. Не надо больше никого развлекать. Это, разумеется, весьма кстати, потому что иссяк запас известных ей песен и мелодий — даже зазывную рекламу Макдоналдса и ту испробовала!
   Служанка Гонории помогла ей снять новое платье и расстегнуть корсет — тот самый старый корсет, с уже начавшими ржаветь железными прутьями, обтянутыми шелком, — и она, улыбаясь, наконец легла в постель. Итак, она не дала Николасу возможности обрюхатить Арабеллу и спасла от гибели Кита! Теперь оставалось одно — избавиться от Летиции! И если только ей это удастся, она наверняка сможет изменить ход истории.
   Продолжая улыбаться, Дуглесс легла в постель.

Глава 18

   То, что последовало затем, Дуглесс могла бы назвать счастливейшей неделей всей своей жизни. Казалось, все обитатели дома Стэффордов были необыкновенно милы с ней, и ей казалось, что она готова делать одно лишь добро! Она догадывалась, конечно, что спустя неделю-другую все переменится, но пока все шло прекрасно, и она решила наслаждаться на полную катушку.
   Теперь, когда Дуглесс была освобождена от всех обязанностей, свое свободное время она проводила только с Николасом. Он хотел в деталях знать о жизни в двадцатом веке и не уставал задавать вопросы. С большим трудом он поверил в существование автомобилей, а аэропланы счел выдумкой. Он перерыл всю ее дорожную сумку, рассмотрел каждую вещицу. А на самом дне обнаружил пару пакетиков с растворимым чаем, завернутым в фольгу, и Дуглесс приготовила ему чашку чая с молоком. И за доставленное удовольствие, так же, как это было в тот первый раз, когда он отведал мороженого, — чмокнул ее в губы.
   С интересом слушая рассказы о двадцатом столетии, он и сам много рассказывал Дуглесс о собственной жизни: показывал, как у них танцуют, а как-то раз даже взял ее с собой на соколиную охоту и очень смеялся, когда она отказалась посадить симпатичную птицу себе на рукавицу и позволить ей убивать других живых существ. А еще он продемонстрировал ей канюков в клетках. Их долго кормили одним белым хлебом, чтобы удалить запах падали, которой они питались на воле, а потом убивали, разделывали и съедали.
   Нередко они спорили по поводу того, нужно ли образование «низшим классам», а это в свою очередь привело однажды к настоящей перебранке из-за вопроса о равенстве. Николас заявил, что Америка представляется ему страной агрессивной, где человек чувствует себя одиноким, и Дуглесс в душе пожалела, что рассказала ему много лишнего.
   Он задавал ей сотни вопросов о ближайшем будущем Англии, особенно о судьбе королевы Елизаветы. Дуглесс хотелось бы помнить об этом больше, чтобы все ему рассказать. В особенности его заворожила возможность путешествий по морю и изучения ее «новой» родины, Америки.
   — Но ведь ты женишься на Летиции и останешься здесь! И ты никуда, никуда не сможешь уехать — если, разумеется, сохранишь себе жизнь! То есть если тебя не казнят! — воскликнула она.
   Но Николас и слушать не желал о казни. Как все молодые люди, он был уверен, что вечен, что ничто не может причинить ему вреда.
   — Я не стану собирать войско, чтобы оборонять мои замки в Уэльсе, потому что это не мои земли, а Кита, а поскольку Кит жив, то и будущее, которое было для меня уготовано, не состоится! — утверждал он.
   У Дуглесс не хватало аргументов, чтобы переубедить его. На ее вопрос, кто же, по его мнению, пытался убить Кита, он только пожал плечами и ответил, что, скорее всего, какой-то головорез. Дуглесс не в силах была понять, как может обходиться страна без федерального правительства, без полиции. Здешние аристократы, помимо того, что владели всеми богатствами страны, обладали еще и всей полнотой власти: они выступали в роли судей при тяжбах, могли повесить человека по собственному усмотрению и несли ответственность лишь перед королевой. Если крестьянам попадался добрый правитель, они просто считали, что им повезло. Но ко многим из них судьба была далеко не благосклонна.
   Однажды Дуглесс попросила Николаса показать ей город. Он по привычке вскинул бровь и заявил, что восторга это у нее не вызовет, но, так и быть, он исполнит ее просьбу.
   Он оказался прав: после покоя и относительной чистоты в доме Стэффордов, Дуглесс пришла в ужас от невероятной грязи, характерной для средневекового города. Чтобы на них не напали в пути, восемь мужчин-слуг Николаса отправились с ними. И пока они ехали, Дуглесс с подозрением оглядывалась на каждую тень за любым кустом. Конечно, читать в приключенческом романе о нападении какого-нибудь лихого разбойника — это одно, но Дуглесс не сомневалась в том, что настоящие разбойники — это просто заурядные уголовники!
   Грязища в городе была такой, что Дуглесс никогда прежде и представить себе не могла чего-либо подобного: помои и остатки пищи из котлов выбрасывались прямо на улицу, туда же отправляли и содержимое ночных горшков! По пути встречались люди, о которых она с уверенностью могла бы сказать, что за всю свою жизнь они ни разу не мылись в ванне! А у мостика через небольшую речушку на высоких столбах она увидела гниющие человеческие головы!
   Разумеется, она старалась не замечать плохое, старалась запомнить как следует дома, улицы, повозки. Ведь если ей суждено вернуться в свой век, хотелось бы рассказать обо всем увиденном отцу! Но как назло в глаза бросалось только плохое! Дома буквально жались друг к другу, и женщины прямо из окон обменивались какими-то вещами. Люди орали, животные ревели, кто-то колотил молотком по чему-то металлическому. Грязные, все в язвах дети подбегали к ним, хватали за ноги, клянчили милостыню. Люди Николаса пинками отгоняли их, и Дуглесс вместо симпатии к ним ощущала лишь желание отстраниться, чтобы они не коснулись ее. Увидев, как она побледнела, Николас тут же приказал поворачивать домой.
   Когда они вновь оказались на свежем воздухе и Дуглесс смогла дышать полной грудью, Николас приказал сделать привал, и под деревьями тотчас разостлали скатерти и разложили еду. Николас подал ей кубок с крепким вином, и, приняв его дрожащими руками, Дуглесс стала с жадностью пить.
   — Наш мир, видно, совсем не похож на твой! — сказал Николас. Все последние дни он расспрашивал ее о подробностях общественной жизни в двадцатом веке, интересовался проблемами мытья и канализации.
   — Нет, не похож! — ответила она, пытаясь при этом вспомнить, как выглядят и пахнут города у нее на родине. Разумеется, и в Америке немало бездомных, но они все-таки живут не так, как здесь! В городе, конечно, попадались и хорошо одетые люди, но зловоние ощущалось постоянно.
   — Да, наши города совсем не такие, как ваши! — повторила она.
   Развалясь рядом с Дуглесс — она при этом оставалась сидеть — и допивая из ее бокала вино, Николас вдруг спросил:
   — Так ты бы хотела остаться здесь, в моем времени? Она посмотрела на него, и тотчас, как бы заслоняя его от нее, глазам ее предстали те самые картины, которые она только что видела. Да, если б она осталась тут с Николасом, подобный город стал бы частью ее жизни, и всякий раз, расставаясь с относительной безопасностью дома Стэффордов, она бы видела все эти разлагающиеся головы на шестах и улицы, на которых воняло от гниющих отбросов и содержимого ночных горшков!
   — Да, — ответила она, глядя ему прямо в глаза, — Да, если бы я могла, непременно осталась бы! Он взял ее руку и поцеловал.
   — Но я обязательно заставила бы акушерок мыть руки! — добавила она.
   — Акушерок? — переспросил он. — А, ну да — значит, ты хотела бы иметь от меня детей?!
   Мысль о том, что ей пришлось бы рожать без надлежащей врачебной помощи и пребывания в родильном доме, привела ее в ужас, но она ни слова не сказала об этом!
   — Да, по меньшей мере дюжину ребятишек! — воскликнула Дуглесс.
   Рукав на ее платье был слишком узок, чтобы его можно было поднять, но она и сквозь ткань чувствовала его жаркие губы.
   — Ну, и когда же мы начнем делать их? — спросил он. — Мне хотелось бы иметь еще детей!
   Веки у нее были сомкнуты, а голова откинута назад. Еще? И вдруг она вспомнила о том, что Николас когда-то говорил ей. Сын! Он тогда сказал, что бездетен, но что некогда у него был сын! Так что же он имел в виду?
   Высвобождая руку, она спросила:
   — Слушай, Николас, а сын у тебя есть?
   — Да, есть мальчик. Но тебе не следует беспокоиться — я давным-давно отослал его с матерью от себя.
   Она изо всех сил старалась сосредоточиться и вспомнить. Так значит, сын! Но что же все-таки он говорил тогда? Вот:
   «У меня был сын, но он умер — упал и умер спустя неделю после гибели моего брата».
   — Нам пора возвращаться. — сказала Дуглесс.
   — Но сначала нужно перекусить! — возразил Николас.
   — Нет-нет! — решительно произнесла она. Поднимаясь, — Нам нужно повидаться с твоим сыном! Ты тогда говорил, что он скончался неделю спустя после того, как утонул. Кит. А завтра как раз ровно неделя! Мы тотчас же должны ехать к нему!
   Николас не стал мешкать. Оставив одного из слуг упаковывать еду и посуду, он вместе с Дуглесс и семью остальными сопровождающими помчался обратно, к дому Стэффордов. Прямо у парадных ворот они спрыгнули с лошадей, и Дуглесс, подобрав юбки, бегом кинулась следом за Николасом.
   Он провел ее на третий этаж, где она никогда не бывала прежде, и ногой распахнул дверь. Представшее глазам Дуглесс зрелище ужаснуло ее как ничто другое в шестнадцатом столетии. Годовалый или чуть старше мальчик был от шеи до ножек плотно завернут в полотняные свивальники и подвешен к колышку в стене и очень напоминал мумию. Вся нижняя часть свивальников, через которую он отправлял свои естественные надобности, очевидно, из-за того, что их никто и не думал менять, насквозь пропиталась мочой и экскрементами. Они были и в деревянной бадье, стоявшей под ним на полу.
   Дуглесс замерла, в ужасе уставившись на ребенка, глаза которого были полуприкрыты.
   — Видишь, ребенок в полном порядке! — сказал Николас. — Ничего с ним не сделалось!
   — Значит, ничего не сделалось, — пробормотала Дуглесс. Да если б у них в двадцатом столетии родители вздумали сотворить нечто подобное, их тотчас же лишили бы родительских прав и отдали под суд, а тут Николас заявляет, что ребенок «в полном порядке»!
   — Ну-ка, сними его! — распорядилась она.
   — Снять?! — удивился Николас. — Но ему ничто не угрожает, и нет причины для того, чтобы…
   — Снимай! — приказала Дуглесс, уставясь на него. С видом явного неодобрения Николас схватил ребенка за свивальник в области плеч и держал в вытянутой руке — так, чтобы моча капала на пол, но ни в коем случае не на него. Поворачиваясь лицом к Дуглесс, он спросил:
   — Ну, и что же мне теперь делать с ним?!
   — Мы сейчас же выкупаем его и оденем так, как полагается, — ответила она. — А ходить он уже умеет? А говорить?