Он никогда не отвечал на мои вопросы и не позволял задерживать себя дома. Когда я заперла дверь на ключ, он попросту выломал ее. Тогда я впервые подумала, что с ним творится что-то недоброе.
   На следующий день я подмешала ему в кофе сильнодействующее снотворное — он пьет кофе каждый вечер. Я намеревалась сама отправиться на главную улицу и присмотреться к таинственным «бидонам».
   Элвис заснул прямо за столом. Когда пришло положенное время, со мной произошло нечто странное. Я хотела идти пешком, так как никогда не умела водить машину. Сейчас вдруг меня потянуло в машину, я уверенно завела ее, включила передачу и нажала на газ. Я ехала быстро и уверенно, хотя была уже ночь, а я не только плохо вижу, особенно в темноте, но и ко всему прочему забыла очки.
   У меня было чувство, что кто-то овладел моей волей. Как какой-то управляемый механизм, я выехала на главную улицу… Поехала медленнее. В какой-то момент я увидела на обочине цилиндрические предметы, покрытые волосами, высотой чуть больше двух футов. За асфальт они цеплялись при помощи присосок в нижней части тела. Несмотря на отвращение, я вышла из машины, подошла к ним, влекомая неизвестной силой, и помогла им забраться в машину на заднее сиденье.
   Теперь я утратила даже жалкие остатки своей воли.
   — Вперед! — это был бессловесный приказ, который я восприняла как внутренний волевой импульс и поехала.
   — Направление — море! — Я повернула около базара Вагнера.
   — Быстрей!
   Я прибавила скорость. Указатели расстояния выскакивали из темноты, как упыри, море было справа.
   — Быстрей! — Мы ехали так быстро, что в другое время я побоялась бы даже сидеть рядом с опытным водителем на такой скорости: 70, 80 миль в час. Когда я езжу с Элвисом, я всегда прошу его: не так быстро, дорогой. Теперь же я не боялась.
   Шоссе бежало под колеса. Мы проехали большую скалу, а потом ограждение над крутым берегом. Машина, казалось, взлетала то вверх, то вниз. Мы проскочили перед перекрестком поворот на Нью-Константин. Скорость уже перевалила за сотню миль в час. Ужасно! О торможении не могло быть и речи. Тут-то машина и не вписалась в поворот, ограждение треснуло, как спичка. Еще мгновение, и мы оказались в воде.
   Я никогда не думала, что автомобиль тонет так быстро. Вода просачивалась во все дыры. В первую секунду я не могла понять, где верх, а где низ. Пока в машине было немного воздуха, я могла дышать. На ощупь отыскав ручку, я дернула ее. Дверца распахнулась, и океан хлынул внутрь. Меня выбросило наружу. Как хорошо, что я умею плавать! А они этого не умели.
   С тех пор мы снова живем спокойно. Я выбралась на берег целой и относительно невредимой. Плавать меня научил старый Эдисертон. Вот только машину я так и не научилась водить. Мой отец всегда говорил: это не для девушки!
   Как он был прав.
 
    Пер. с нем. В. Полуэктова

ПРЕПАРАТ № 261

   Операционная техника непрерывно развивается. Место скальпеля занимают электроды, вибраторы, луч лазера. Микрохирургия переживает свой расцвет. Мельчайшие, видимые только под микроскопом сосуды, нервы, клетки — все это разрезается, перекраивается и заново сшивается. Врачи начинают приступать к наиболее трудной задаче, которая уже давно стояла перед ними, — микрохирургии мозга.
   Ему показалось, что зазвучал какой-то музыкальный инструмент. На него обрушилась целая симфония звуков. Шумы, лязги, отзвуки ударов молота о наковальню, шипение, журчание и звон, клекот и свист — вся эта вызывающая мучительную боль какофония нарастала, постепенно достигая границ слышимости. Но через минуту все кончилось. Исчезло шипение, умолкли аккорды, и только еще несколько мгновений были слышны какие-то глухие удары, бормотание и хрипы. Они тоже постепенно становились тише и, наконец, пропали.
   Вдруг его залил яркий, ослепительный свет. Плясали желтые солнца, кружились голубые звезды, разноцветные кляксы плыли со всех сторон, смешиваясь и снова разделяясь. Сочетания красок с каждым разом были все более удивительными. Неожиданно как будто кто-то разъединил контакты, выключая часть цветов, краснота исчезла, фиолетовый цвет перешел в голубой, оранжевый — в желтый, бронза стала зеленью. Так же внезапно исчезли все оттенки желтизны. Мир стал голубым. Сияющая ясность этой сплошной голубизны, невообразимой чистоты и глубины, постепенно приобрела фиолетовый оттенок и стала переходить в чернильную тьму.
   Наступила ночь, исчезли все ощущения, и замерло мышление.
   Проснувшись, он попробовал открыть глаза. Не удалось. Попробовал ощупать то, что окружало его, но не ощутил рук. Их не было. Он ничего не видел, не слышал, ни к чему не мог прикоснуться, не мог понюхать, попробовать. Его существование доказывало лишь то, что к нему начали возвращаться отдельные воспоминания. Он с усилием старался припомнить кое-какие события и тонул в потоке мыслей и воспоминаний. Через мгновение рассудок брал верх, и тогда он с удивлением и не без боязни задавал себе вопрос — что с ним происходит? В эти мгновения он мыслил с такой ясностью, что отбрасывал всякое подозрение о том, что это ему снится. Он с легкостью спрягал латинские глаголы и решал математические задачи.
   Рассуждения профессора приближались к концу. Он говорил:
   — Как вы знаете, сердце кролика и человеческую кожу можно сохранить в жизнеспособном состоянии в течение многих лет, держа их в питательной среде. Нам в нашем институте удалось пойти дальше в этом направлении… Препарат, который я сейчас покажу вам — это человеческий мозг. Прошу препарат ь 261. Он повернулся к одному из ассистентов.
   Тот покинул зал и через минуту возвратился, толкая перед собой маленькую тележку, на которой находился сосуд величиной с небольшой аквариум. В сосуде отсвечивала красным какая-то жидкость. В. ней плавал человеческий мозг, отдаленно напоминающий белый гималайский гриб. От движения тележки он подрагивал, как будто хотел всплыть на поверхность питательной среды. В некоторых местах из него торчали провода.
   — Семь часов назад этот мозг еще находился в черепе человека, — продолжал ученый. — Подключаемые зонды служат для измерения функциональных токов мозга. Прошу присмотреться к показаниям контрольных приборов. Как вы видите, они показывают, что этот мозг еще живет и мыслит. Нас интересует вопрос, как долго мы сможем поддерживать его жизнедеятельность. Я кончил.
   Раздались аплодисменты. Слушатели встали со своих мест. Через несколько минут в зале воцарилась тишина.
   В свободное течение мыслей вторглось что-то непонятное и через мгновение превратилось в глухую боль. Желание прояснить ситуацию, в которой он оказался, стало еще более жгучим. Напряжение воли было почти невыносимым.
   Но он не мог ответить ни на один вопрос из тех, которые ставил перед собой: «Кто я? Что со мной творится? Почему исчез внешний мир?»
   Неожиданно появилось определенное ощущение чего-то невероятного, ужасающего, превосходящего любое воображение…
   С ним что-то случилось, но что — он не мог объяснить. Что-то исчезло, отключилось в нем и расплылось в небытии. Он немог этого понять, но принял сам факт исчезновения как катастрофу.
   Постепенно им стало овладевать опустошение.
 
    Пер. с нем. В. Полуэктова

ПАВЛИНЫ

   Электрический ток течет, если два объекта, между которыми существует электрическое напряжение, соединены проводниками между собой и — землей. Этот ток может совершить какую-либо работу.
   — Пожалуйста, прогоните этих птиц! Прогоните их прочь!
   — Почему?
   — Я расскажу вам это, но сначала прогоните их! Я не могу их видеть…
   Ну, наконец-то!
   — Ах, да, эта история… Если это можно…
   Вы знаете, что в свое время я служил на Касии — маленькой планетке в созвездии Кассиопеи, в районе… впрочем, это не играет никакой роли.
   Кассия была весьма приятным мирком. Во время учебы я побывал на некоторых астероидах, и я скажу вам: это настоящий ад! Непрерывно бегаешь в мешающем движениям снаряжении среди силикатных обломков при невыносимой температуре — необходима безупречная регуляция, когда солнце опаливает вам живот, а кожа на спине вот-вот обморозится.
   Но я хотел рассказать не об этом.
   На Кассии есть атмосфера, а климат теплый, как на Ривьере. Там есть растения, пусть даже с белыми листьями, и зеленые у них только стебли. Некоторые из них заряжены электричеством, и когда идешь гулять, получаешь чувствительные удары. Но как там ходить, гулять! Там нет такого дня, как у нас — только сумерки или ночь. Солнце там находится сравнительно далеко. Там, где мы останавливались, мы пользовались электрическим светом.
   У меня не было почти никаких дел — я лишь вел дневник и наблюдал за парой цефеидов, обслуживающих передатчик, и все. Я подолгу сидел в саду и читал детективы. Что мне еще было делать? Каждый день, если я только двигался не больше обычного, ко мне из сумерек приходили они. Они пробирались через кусты, раздвигая их головами, смотрели, всегда беспокойно двигаясь. Они часто поднимали клювы, издавая клохчущие звуки — большие четырехногие птицы с венчиками курчавых волос вокруг тощих шей, похожие на павлинов, и головы у них были такие же, как у павлинов.
   Инструкция запрещала всякий контакт с неизвестными существами. Я ее не нарушал. Я только любовался их сверкающим оперением, наблюдал, как они постепенно привыкают ко мне, иногда даже гладил их. Так я здоровался с ними, как со старыми друзьями. Иногда я бросал им пару кусочков хлеба — они клевали, но не ели. Я вообще не видел, чтобы они что-нибудь ели, и ломал голову над тем, откуда они берут энергию. Сегодня-то мне хорошо это известно…
   Однажды вечером я читал в саду. Вокруг меня шевелилась всякая мелкая живность… Итак, однажды вечером лампа моя погасла. Я встал, чтобы заменить ее, вывернул и при этом коснулся оголенного провода. Рука моя будто приклеилась к нему. Я почувствовал, как ток буквально побежал по моему телу в землю, все во мне судорожно сжалось…
   Это ощущение было ужасным, но далеко не самым страшным.
   Самым страшным были птицы. Казалось, они посходили с ума. Они ринулись на меня, стали долбить своими острыми клювами мою кожу. Их клохтание перешло в яростный вой. Из темноты выбегали новые и новые чудовища. Вокруг меня образовалась мешанина из трепещущих крыльев, скачущих тел, острых когтей, долбящих клювов, крики, стоны, вопли…
   Я отбивался, как сумасшедший — перья летели во все стороны. Внезапно мне удалось оторваться от провода, напряжение упало до нуля. Птицы отстали от меня. Я сидел на земле и пытался прийти в себя. Мне потребовалось несколько минут, чтобы доползти до станции и вызвать врача. Раны мои пришлось долго заклеивать: мое тело было изодрано ударами клювов этих невероятных зверей, питающихся электрическим током.
   Надеюсь, теперь вы представляете, как я ненавижу павлинов!
 
    Пер. с нем. В. Полуэктова

РЕШЕНИЕ

   Город достиг высшей степени автоматизации. Программа диктовала ему задания, и он был способен оптимально приспособляться к ним. Программа предусматривала все мыслимые ситуации. Но теперь возникла ситуация, которую конструкторы считали невозможной. Тем не менее город существовал, и управляющий центр должен был отреагировать на это.
   Динамик сообщил:
   — Сила ветра 3,2. Направление 260°±6. Температура на поверхности почвы +16 °C.
   Датчики слушали, чувствовали, измеряли. Мозг рассчитывал. Ток шел. Усилитель гудел. Излучались электрические импульсы.
   — Сила ветра 3,3. Направление 262°±6… Температура…
   Станция регистрировала данные о погоде, передавала приказы:
   — Свет 0,2 нормального, перенести в запланированный квадрат 17.
   Передатчик контролировал положение глайдера…
   Л5 в квадрате 17.
   Флаер вырвался из облачка и повернул к южной части города.
   Над гидропонными садами струился теплый влажный воздух. Датчики следили за освещенностью, температурой и влажностью воздуха.
   Опустился захват манипулятора, игла вонзилась в плод, щипцы перерезали черенок.
   Корзина с фруктами, освещенная солнцем, скользнула в гирокар. Он запросил маршрут и развернулся в направлении, которое ему указал электронный мозг — на юг города.
   Фрукты были загружены в автомат для очистки кожуры, а из него — под пресс. Опустился пуансон. Автоматический транспортер подхватил склянку с томатным соком и вынес ее на веранду.
   Поступило новое распоряжение.
   Транспортер вернулся назад, на кухню. Красно-оранжевая жидкость исчезла в мусоропроводе. Зашипел распылитель.
   Веранда была освещена приятным желтоватым светом. Ветер шевелил листья растений и длинные изогнутые воздушные корни. На заднем плане виднелся санитарный автомат. Одно из его щупалец обвивало запястье старика. Старик сидел в тени, глубоко утонув в подушках кресла. На лице его было выражение удовлетворения. Лицо его было повернуто в сторону окрестностей города, к ниткам акведуков, исчезающих в горах, куполам воздухохранилищ, каменным садам с постным блеском минералов.
   Старик был мертв.
   Санитарный робот сообщил об этом в централь.
   В централи защелкали реле. Начали вращаться барабаны с магнитной лентой. Миллионы транзисторов распределяли импульсы. Напряжение ориентировало ядра микрокристаллов. Возникла такая схема, какая еще не возникала ни разу.
   Централь работала. Она проверяла всю информацию, искала приказы. Тщетно. Ситуация была совершенно новой.
   Ток все время искал новый путь. Электроны концентрировались то тут, то там. Вспыхнула и замигала одна из красных лампочек — короткое замыкание.
   Централь направила по проводам сигнал. Стрелки измерительных приборов качнулись к красным делениям, потом упали до нуля. Немного спустя по проводам снова пошел ток…
   Централь отозвала глайдер. Она прекратила работу службы погоды. Она прервала транспортные поездки гирокаров. Она сконцентрировалась на проблеме…
   Существовало два варианта.
   Первый — оставить город в покое. Остановить снабжение энергией. Прекратить все работы. Покончить со всем. Второй…
   Централь посыпала сообщения, одно за другим. Киберкухни были перенастроены на машинное масло, электричество и бензиновую смесь. Служба погоды, замеряющая освещенность, температуру и влажность, была приспособлена для добычи алюминия, хрома и производства стали. Гирокары доставляли с гор руду, а фабрики изготавливали все новые и новые машины. Защитные устройства ограждали их…
   Город продолжал жить дальше — только теперь для себя самого.
 
    Пер. с нем. В.Полуэктова

ЗДАНИЕ

   Голубое солнце опускалось за горизонт, и победно поднималось красное. Между ними крышей выгнулась гигантская фиолетовая дуга.
   Фонтейн маршировал вместе со всеми в колонне. Колонны — изгибающиеся серые прямоугольники — двигались со всех сторон к одной точке на западе — к мосту, что связывал город с островом. Вокруг колонн суетились роботы-полицейские, регулировавшие движение.
   Фонтейн был каменщиком. Он умел укладывать принесенные носильщиком камни, один на другой. Лопаткой он бросал пластиковый раствор на стену и укладывал камень за камнем.
   Во время работы никто не разговаривал. За рядами работающих безостановочно сновали роботы-инспекторы. Только в свободное время, в короткие часы голубой ночи, остававшиеся перед сном, они могли поговорить обо всем — о здании, которое они строили, о том, как они будут в нем жить, когда оно будет закончено, и как станет тогда хорошо. Сейчас жилых помещений хватало едва-едва, но каждый имел свою личную площадь. Их работа обещала жилье в изобилии.
   На этой стройке работало уже несколько поколений и, наконец, здание должно быть скоро закончено. Когда? Через десять лет? Через двадцать? Фонтейн однажды спросил об этом робота-инспектора и был наказан тремя ночами холодного ареста.
   Он стоял на подмостках и укладывал камень за камнем. Перед ним открывался широкий обзор, но Фонтейн видел только эти серые стены — где выше, где ниже. Повсюду на подмостках работали люди, а внизу с большими коробами сновали носильщики камня.
   Сколько Фонтейн себя помнил, он был здесь каждый день. Он никогда над этим не задумывался, но сейчас, тайком озираясь и разглядывая эти бесконечные стены, он вдруг представил себе это здание чем-то нестерпимо отвратительным, и в голове пронеслась преступная мысль: разрушить фундамент и сравнять эти стены с землей — и вести беззаботную жизнь в старом городе! Но эта мысль скоро улетела. С каким-то чувством вины Фонтейн повернулся к своим камням и начал работать с двойным усердием.
   Фиолетовая заря над городом возвестила утро — бледнели последние красные лучи, разгоралась голубизна дня.
   Люди маршировали на восток — к мосту, к острову, к месту их работы. Они не знали, что находится по ту сторону острова, да этим никто и не интересовался. Не было времени. Вечером после работы они уставали так, что хватало сил лишь взять в роботокухне свой ужин и свалиться в постель.
   Хасан был рабочим. Он выбивал камни из стены. Очень трудная работа, потому что камни склеены твердым, как стекло, раствором. Но это все-таки лучше, чем быть одним из носильщиков, которым приходится целыми днями таскать эти камни на рабочие площадки.
   У Хасана было приятное чувство, что он делает важную работу. Ему не нужны роботы-полицейские, постоянно контролирующие рабочих. Где бы его ни поставили, он делал свою работу, выполнял свой долг. Хасан уселся на помост и ударил молотком по зубилу. В голове витали какие-то смутные мечты о том времени, когда это место освободится, и здесь расположатся гидропонные сады. Продовольствия сейчас хватало только для строго нормированных рационов — тогда они будут есть и пить в свое удовольствие — всего будет в изобилии.
   Навалившись всем телом, Хасан выбил еще один камень, тот упал в подхватывающую сетку, и вот уже носильщик уложил его в свой короб.
   Хасан смахнул со лба пот и поглядел через свою стену на иззубренные края других, где трудились его товарищи. Какой же высоты были эти стены в самом начале? 9 его мозгу проскочил импульс, абсурдная идея, какое-то видение — ужасающе отчетливое: эти стены продолжают строить, все выше и выше, соединяют в одно гигантское, царящее над всем вокруг сооружение, с башен которого можно охватить взглядом весь остров!
   Но ему тут же стала ясна бессмысленность этого видения, и Хасан опять взялся за зубило, еще немного колеблясь, но не медля — с уверенностью человека, за которого думают другие.
 
    Пер. с нем. В. Полуэктова

Джо Холдеман
26 ДНЕЙ НА ЗЕМЛЕ

    14 апреля 2147 года.Я решил начать дневник. К сожалению, сегодня не произошло ничего выдающегося.
    15 апреля.Сегодня тоже ничего интересного. Только регистрация.
    16 апреля.Какой смысл писать? Только зря расходовать бумагу. Кроме того, при отлете с Земли мой дневник отберут у меня и скорее всего используют вместо туалетной бумаги. Все же я решил продолжать записи.
   Сегодня тоже не произошло ничего экстраординарного. Я заполню эту страничку своими биографическими данными, которые, несомненно, будут иметь огромную ценность для будущих историков.
   Я, Джонатан By, рожден моими родителями Мартой и Джонатаном Ву-вторым 17 января 2131 года и выношен моей эрзац-матерью Салли 217–44–7624. Мои родители были достаточно важными персонами, чтобы им было позволено легально иметь двух детей, но мое поведение скоро убедило их в том, что хватит и одного. Когда я достаточно подрос для того, чтобы совершить путешествие — мне тогда было около четырех лет — они отправили меня в детскую школу-интернат Клавиус на Луне. По их мнению четверть миллиона миль были именно тем расстоянием, чтобы я не мешал им, а они могли наблюдать за моим воспитанием.
   Интернат Клавиус, о котором я уже здесь упомянул, был известен как учебное заведение, в котором совершенно изолированно и под постоянным наблюдением обучались малыши и ученики постарше. Студентов переводили в другое место. На Луне не было университетов, только технические школы. Нужно принять во внимание также и свойство граждан Луны, которые были мутантами. Их обучали технике, чтобы сделать из них великолепных механиков. Я предполагаю, что мой отец так охотно послал меня на Планету, чтобы я стал ни чем иным, как джентльменом.
   Теперь, неделю назад, я прилетел на Землю.
    17 апреля.Сегодня начались занятия. В этом семестре я, вероятно, буду заниматься параллельно на курсах алгоритмического анализа и «системами логики». Я снова должен был встретиться с булеанской алгеброй, отчего я свернулся в шар и проглотил язык. Кроме того, в курс моего обучения были включены классический греческий и латынь. Одновременно я читал подготовительные тексты для следующего семестра: американских и английских поэтов двадцатого столетия и бульварную литературу того времени как показатель культурного индекса. Все это было связано с применением расчетов вероятности и «Искусственного разума-1». Поэзия занимательна, но бульварная литература утомительна и скучна. Конечно, нужно иметь в виду, что никто из этих авторов при вынашивании в чреве матери не подвергался полезным генетическим изменениям, и даже лучшие люди того времени обладали средним интеллектом, затуманенным слабоумием и плохой наследственностью.
   Однако земная гравитация утомляет меня.
    18 апреля.Я разговаривал с моим доцентом, преподавателем греческого и латыни, доктором Фридманом. Он пожаловался мне на стерильность предстоящих лекций по литературе. Он, познакомил меня с работами ирландского писателя по имени Джойс и дал мне на время одно из изданий книги «Пробуждение Франкенштейна». Мне понадобилось десять часов, чтобы прочитать первые тридцать страниц, причем я читал и в обед, и за ужином. Захватывающе. Равноценно лучшему из Трумена. Почему у нас в интернате не читали Джойса?
   Мне велели каждый день совершать двухчасовую прогулку, чтобы привыкнуть к земной силе тяжести. Я пишу эти строки, положив дневник на пюпитр. Кроме того, я ежедневно должен съедать горсть отвратительных таблеток кальция и ходить на костылях, пока не окрепнут мои кости. Если бы я провел на Луне еще лет пять, я, вероятно, был бы уже не в, состоянии вернуться на Землю. Это обстоятельство теперь не особенно беспокоит меня.
   Костыли выглядели ужасно и смешно при земных одеждах, но я знал, что мне делают скидку, как неземлянину.
   Мой отец сегодня утром вызвал меня, и мы несколько минут поговорили о моих занятиях.
    19 апреля.Сегодня я впервые отважился выйти из нашего университетского комплекса. Было очень неприятно находиться на открытом пространстве без скафандра. Конечно, я носил дыхательный фильтр даже внутри некоторых зданий, которые не были достаточно герметичными, что несколько ослабляло агорафобию.
   Как же в следующем году я буду проходить курс геофизики? Студентам устраивают экскурсии в заповедники, где они подолгу работают под открытым небом, доступные всем силам природы. Я знал, что все мои страхи совершенно иррациональны: люди на протяжении миллионов лет дышали естественной атмосферой и жили на открытом пространстве, на свободе, ничуть не заботясь о том, что их должно что-то прикрывать. Может быть, мне удастся убедить людей, что этот страх на Луне небезоснователен, что он является частью системы, обеспечивающей выживание. Может быть, они дадут мне отпуск, может быть, они избавят меня от этого курса или позволят носить скафандр.
   Во время прогулки вне университетского комплекса я попал в одну из таверн, которую, вероятно, посещали местные студенты. Я выпил какого-то обыкновенного вина, и мне предложили что-то вроде гашиша, который значительно отличался от лунного продукта — он был для меня слаб. Мне пришлось показать хозяину паспорт, чтобы доказать, что мне уже исполнилось шестнадцать лет.
   Я долго беседовал с одним мутантом-землянином о необходимости межпланетного тарифного соглашения. Он так мало знал о других мирах. С другой стороны, я также очень мало знал о Земле по сравнению с теми, кто здесь родился.
   У меня еще хватило сил без посторонней помощи вернуться в жилище, где я проводил половину своего учебного времени. Чтобы закончить последнюю книгу «Теоргикса» я вынужден был принять возбуждающее средство. Эта книга, большая часть которой повествовала о земледелии, вызвала у меня неприятное ощущение.
   Я решил больше никогда не курить на Земле гашиша, пока ко мне не вернутся мои обычные силы.
    20 апреля.Система и порядок алгоритмического анализа понравились мне. Я намеревался стать доктором философии, но теперь я больше времени уделяю математике. Для моего отца это станет ударом. Но я считаю, что джентльмен может быть математиком. С завтрашнего дня я решил начать исследовательскую работу по математике.
   Мне очень трудно найти друзей. Нравы здесь довольно странные. Но я же воспитывался с учетом их, и меня готовили к жизни здесь. Может быть, я слишком критически отношусь к земному обществу?
   Болезненное открытие: этим утром я впервые почувствовал себя достаточно сильным, чтобы заниматься сексом. По-моему, это идеальное средство завязать более тесные отношения с землянами. Я сделал на этот счет тактичное замечание одной из моих коллег-студенток. Она отреагировала на это очень болезненно и казалась сильно оскорбленной. Она прочитала мне лекцию о культуре поведения. Суть ее заключалась в том, что в ситуации, если кто-то с кем-то хочет познакомиться, он, подойдя к избранному партнеру, делает ряд сложных жестов, словно спаривающаяся птица, которая важничает и воркует. Я ответил ей, что будет больше смысла, если ритуал такой связи будет устроен по требованию двух людей в предвидении их будущей сексуальной доверительности, но сейчас это, очевидно, не тот случай. После этого она с пугающей поспешностью отпрянула от меня.