Хонида поднялась, обошла стол и начала массировать ему спину — мускулы, растянутые, когда выбирали сети.
   — Ты устал, — сказала она. — Сегодня был тяжелый день?
   — Работа всегда трудна.
   Ему нравилась ее манера говорить. В ее распоряжении было много, очень много слов. Он слышал, как некоторые из них использовались в Совете Колонии и тогда, когда она выбирала себе партнера. У нее были слова для многих вещей, которых он не знал, но она хорошо знала, когда нужно говорить телом, а не ртом.
   Кроудар почувствовал к ней такое влечение, что спросил себя, не проникли ли ее пальцы в его тело.
   — Лодки были полны, — сказал он.
   — Сегодня говорили, что на берегу нужно построить новые сараи, — произнесла она. — Но они не знают, сколько людей им выделить для этого.
   — Нужно еще десять сараев, — сказал он.
   Он хорошо понимал, что меньшим не обойтись. Другие техники слушались Хониду. Многие ученые презирали ее, это было заметно по их тону. Может быть, это было потому, что она выбрала себе в мужья Кроудара. Но техники слушались ее, значит, хижины будут построены.
   И они сделают это прежде, чем уйдут косяки троди.
   Потом Кроудар понял, что знает, когда закончится лов — это было не предположение, а почти физическое чувство, его можно было коснуться и схватить. Он попытался найти слова, чтобы объяснить это Хониде.
   Она закончила массаж, опустилась возле него и прислонилась теплой головой к его груди.
   — Если бы ты так не устал, — сказала она, — я охотно показала бы тебе кое-что.
   Кроудар с удивлением увидел в Хониде какое-то невысказанное возбуждение. Может, что-то произошло в гидропонном саду, где она работала? Эта мысль тотчас же вернула его к месту, с которым ученые связывали все надежды, где они собрали большие растения, великолепные, пышно ветвящиеся, представляющие собой часть растительного изобилия Матери Земли. Может, она обнаружила там что-то важное? Может, теперь им удастся приспособить к себе этот мир?
   В это мгновение Кроудар ощутил себя дикарем, который желает помириться со своими богами, почувствовал надежду, так крестьянин надеется на землю. Даже моряк знает высшую ценность земли.
   Он вопросительно кивнул в направлении спальни близнецов.
   — Я…
   Она указала на соседнюю квартиру.
   — Они могут услышать.
   Чего ж она хотела? Кроудар встал и протянул ей руку.
   — Показывай!
   Они вышли в ночь. В поселке теперь было тихо; слышны были только далекие звуки, доносящиеся с. реки. На мгновение ему показалось, что он слышит стрекотание кузнечика, но разум сказал ему, что это может быть только потрескивание остывающего металла дома. Он посмотрел вверх, тоскуя по Луне.
   Хонида взяла аккумуляторный фонарь, такой получили все техники на тот случай, если им будет нужно выйти ночью наружу. Когда Кроудар увидел его, он почувствовал, насколько важно то, что она собиралась ему показать. У Хониды был истинно крестьянский инстинкт бережливости. Она не будет попусту разряжать такой фонарь.
   Вместо того, чтобы вести его к зеленым огням и стеклянным крышкам гидропонных баков, она направилась в другую сторону, к глубокому каменистому ущелью, где река впадала в бухту.
   На их пути не было никакой охраны, только изредка встречались каменные вехи и уродливые местные деревья. Быстро и молча она привела его на узкую тропу, которая, как он знал, вела к уступу, нависающему над водопадом.
   Кроудар обнаружил, что дрожит от нетерпения. Было холодно, чуждые очертания местных деревьев, высвечиваемые фонарем, тревожили его.
   Что там обнаружила — или сделала — Хонида?
   С растений капала влага. Шум водопада покрывал все звуки. Они вдыхали ледяной воздух, наполненный брызгами и полный причудливых запахов.
   Хонида остановилась, и Кроудар задержал дыхание. Он прислушался, но слышен был только водопад.
   На мгновение он даже не понял, зачем — Хонида направила белый свет фонаря в его сторону. Он смотрел на одно из местных растений — толстый суковатый ствол пригибался низко к земле, на равномерных расстояниях друг от друга были видны желто-зеленые выросты.
   Постепенно он начал понимать. Он узнал темный тон зелени, узнал способ, которым крепились листья к стеблю, массу желтокоричневых, шелковистых пучков, а под ними — маленькие клубни.
   — Маис, — прошептал он.
   Тихим голосом, выбирая слова, понятные Кроудару, Хонида объяснила, что она сделала. Он смотрел на нее и слушал. Он понял, почему она сделала это тайно, не сообщив ученым. Взяв фонарик из ее руки, он опустился на колени и с напряженным вниманием уставился на растения. Это означало конец всего, что ученые считали благом. Это означало конец их планов насчет этого мира.
   Кроудар внезапно увидел в растениях своих правнуков. Может быть, у них будут чрезмерно большие головы, широкие и безволосые, толстые губы. Их кожа, возможно, будет пурпурной. Они, конечно, будут низкорослы — он знал это.
   Хонида позаботилась об этом — прямо здесь, на мокром от речной воды уступе. Вместо того, чтобы отбирать большие прямые стебли с продолговатыми округлыми початками, похожими на земные, она почти погубила маис своими опытами. Она взяла слабые, болезненные растения, которые едва были способны дать семена. Затем отобрала только те, которые носили явные признаки изменения, приспособления к этому миру. Из них и развился новый вид, приспособленный для этого мира и похожий на местные растения.
   Это был местный маис.
   Она отломила один из початков и очистила его.
   Там были гнезда с рядами семян, а когда она раздавила одно семечко, вытек пурпурный сок. Он узнал запах: такой же был и у хлеба.
   Здесь было то, на что никогда бы не пошли ученые. Они хотели сделать из этого мира вторую Мать Землю. Но это им не удалось и никогда не удастся. «Соколы, — подумал Кроудар, поняли это раньше нас».
   Теория Хониды заключалась в том, что в данном виде человек проживет здесь очень недолго. По стандартам Матери Земли их дети были больны. Но их потомки изменятся самым непредсказуемым образом. Ученые возражали и всячески пытались воспрепятствовать опыту.
   Суковатый стебель маиса подтверждал, что ученым вскоре придется отступить.
   Кроудар долго стоял на коленях и глядел в будущее, пока фонарик не начал тускнеть. Тогда он поднялся, и они направились к выходу из каменистого ущелья.
   Когда они оказались наверху и увидели перед собой, на равнине, огоньки умирающей цивилизации, юн остановился и сказал:
   — Лов троди скоро закончится. Я возьму лодку и пару друзей. Мы поплывем туда, куда летают соколы.
   Это была самая большая речь, какую он когда-либо произносил.
   Она взяла фонарик, погасила его и прижалась к Кроудару.
   — Как ты думаешь, что обнаружили соколы?
   — Семена, — ответил он, кивая головой. Он не мог объяснить почему, но это было ему совершенно ясно. Все здесь испускало ядовитые испарения и соки, в которых могли выжить только местные флора и фауна… почему же должно быть иначе с троди или с другими местными морскими животными? И с соколами, которые были доказательством того, что здесь должна быть поросль гораздо менее ядовитая для пришельцев с Матери Земли.
   — Лодки слишком медлительны, — сказала она.
   Он молча согласился с ней. Шторм мог застать их далеко в море, тогда они не смогут вернуться назад. Это будет опасно. Однако он понял по ее голосу, что она не намерена удерживать или отговаривать его.
   — Я возьму с собой самых крепких людей, — сказал он.
   — Как долго тебя не будет? — спросила Хонида.
   Он ненадолго задумался. Постепенно он привыкал к ритмам этого мира. Он мысленно представил себе все путешествие, дни, которые они проведут в океане, ночные поиски вод, над которыми реют соколы в своем низком, бесшумном полете, а потом возвращение назад.
   — Восемь дней, — сказал он.
   — Там вам понадобятся хорошие сети, — произнесла она. — Я позабочусь о том, чтобы их изготовили вовремя. Может быть, с вами пойдет пара техников. Я знаю двоих, которые охотно отправятся с тобой.
   — Восемь дней, — повторил он и подумал, что ей придется найти сильных людей.
   — Да, — ответила она. — Восемь дней. И когда ты вернешься, я буду ждать тебя на берегу.
   Потом он взял ее за руку и повел назад, к равнине.
   — Мы должны дать имя этому миру, — сказал он на полпути.
   — Дадим, когда ты вернешься, — ответила она.
 
    Пер с англ. И. Горачина

Джек Вэнс
ЗВУКИ

1
   Капитан Хесс отложил блокнот и так резко откинулся в кресле, что оно заскрипело.
   — Это записи Эванса, — сказал он. — Их нашли в корабле.
   — Это все? — слегка удивленно спросил Галиспелл. — Не было никакого письма?
   — Нет, сэр, абсолютно ничего. Когда мы его подобрали, при нем не было ничего, кроме этого блокнота.
   Галиспелл потер пальцем рябую столешницу.
   — Действительно, странно, — сказал он и открыл первую страницу.
   — Что вы думаете об Эвансе? — спросил капитан. — Странный парень, правда?
   — Говард Эванс? Вовсе нет. Мы считаем его очень ценным работником. Почему вы спрашиваете?
   Хесс наморщил лоб, пытаясь четко сформулировать ответ.
   — Ну, он мне показался каким-то неуравновешенным; похоже, он привык бурно выражать свои чувства.
   — Говард Эванс? — удивился Галиспелл.
   Хесс посмотрел на блокнот.
   — У меня было время посмотреть записи и…
   — И у вас создалось впечатление, что он был… немного странным?
   — Может быть, все, о чем он пишет — правда, — Хесс был задумчив. — Я и сам бывал во многих темных уголках Вселенной, но ничего подобного не встречалось.
   — Довольно странно, — произнес Галиспелл и принялся за блокнот.
2
    Дневник Говарда Чарльза Эванса.
   Я начинаю эти записи без особого пессимизма, но, должен признать, и без радужных надежд. Иногда мне кажется, что я уже умер. Весь мой полет был сплошным предчувствием смерти. Я летел и летел сквозь тьму, причем в гробу было бы лишь немногим теснее. Передо мной и надо мной сияли звезды, подо мной и за мной — тоже. Больше недели, меньше года.
   Во вселенной слишком много пространства для корабля и звезд, а в этом блокноте слишком мало страниц. Все они понадобятся мне для хроники жизни в этом новом мире.
   Нужно так много рассказать, а сделать это кроме меня некому. Я не стану прибегать к литературным красотам, просто попытаюсь представить происшедшее как можно объективнее, описать все, что со мной произошло.
   Я посадил корабль на самом подходящем месте, какое мне только удалось разыскать. Сделал обычные контрольные замеры: состав атмосферы, влажность и давление воздуха, тест на микрофлору. Потом отважился выйти наружу, установил антенну и послал сигнал SOS.
   Жилище — не проблема. Корабль для меня — постель, а если понадобится, то и убежище. Потом, от скуки, я могу свалить пару деревьев и построить дом. А пока я решил подождать, спешить некуда.
   Конвертор корабля снабдит меня водой, концентратов хватит надолго. Если с гидропонными баками ничего не случится, у меня будут и овощи, и фрукты, и концентрированный белок.
   Поначалу мне показалось, что жизнь здесь легка, как в раю.
   Здешнее солнце — карминово-красный шар. Дает немногим больше света, чем полная луна на Земле. Мой корабль стоит на лугу, покрытом толстыми, приятными на ощупь темно-зелеными ползучими растениями. В направлении, которое я называю югом, находится чернильно-синее озеро; луг плавно понижается к нему. Длинные ветви блеклой растительности — или мне лучше называть ее деревьями? — окаймляют луг всех сторон.
   За ней тянется цепь холмов, она, вероятно, переходит в горный хребет, но я в этом не уверен. В сумеречном красном свете мне видно метров на сто, не более.
   Все вместе — это картина абсолютного одиночества и покоя, и я наслаждался бы красотой пейзажа, если бы был уверен в будущем.
   Мягкое дуновение ветерка морщит поверхность озера, и по ней разбегаются морщинки волн. Я запустил гидропонные баки и посеял дрожжевые культуры. От голода и жажды я, конечно, не умру. Озеро тихо и спокойно. Может быть, я когда-нибудь построю маленькую лодку. Хотя вода и теплая, я не отваживаюсь приближаться к берегу. В озере может водиться какое-нибудь страшилище, оно схватит меня и утащит в глубину.
   Вообще, для опасений нет никакого повода. Пока что я не обнаружил никаких следов животной жизни: ни птиц, ни рыб, ни насекомых, ни моллюсков. Этот мир абсолютно неподвижен, если не считать легкого ветерка.
   Я послал сигнал SOS. Когда-нибудь он достигнет цели.
   Мое единственное оружие — мачете, поэтому я не решаюсь далеко отходить от корабля. Однако сегодня (если это слово вообще здесь подходит) я собрал все свое мужество и обошел озеро. Деревья более всего напоминают березы, они очень стройны и гибки. В другом свете, не в этих мутно-красных сумерках, их стволы и листья блестели бы серебром. Они стоят вдоль берега в ряд, словно их — посадил странствующий садовник. Легкий ветерок покачивает ветви. Они пылают алыми и пурпурными отблесками, но некому, кроме меня, любоваться этой зловещей красотой.
   Я подумал тогда, что наслаждение пейзажем было бы еще больше, если бы я мог разделять его с другими, ведь один мозг не в силах уловить все оттенки и переходы. Я шел по аллее деревьев вдоль берега озера, и позади меня светило тускло-красное солнце. Как бы, я хотел, чтобы здесь был кто-нибудь еще! Правда, тогда исчезнет дивное чувство умиротворенности…
   Озеро напоминало очертаниями песочные часы. Оттуда, где берега сближались, я видел приземистые контуры корабля, он стоял на другом берегу. Я присел под кустарником, надо мной раскачивались розовые и черные цветы.
   Их влажные лепестки трепетали над озером, и ветер в них пел.
   Я поднялся и пошел дальше.
   Я прошел через лес, пере сек несколько полян и наконец вернулся к кораблю.
   Я проверил гидробаки и увидел, что слой дрожжей нарушен, словно кто-то перемешал их палкой.
   Красное солнце закатывалось. С каждым днем — под словом «день» я, естественно, подразумеваю интервал между двумя периодами сна — оно опускалось все ниже к горизонту.
   Ночь распространялась вокруг меня — долгая темнота. Как мне вести себя в этой темноте?
   У меня нет других приборов, кроме собственных чувств, но дуновение ветерка с каждым «днем» становится все более прохладным. Ветер рождает долгие жалобные звуки, полные невыразимой печали и великого торжества. Над лугом плывут клочья тумана.
   И на небе появились бледные звезды, похожие на блуждающие огоньки, далекие и бесполезные.
   Я обследовал склон за лугом. Назавтра я решил подняться на холм.
   Я постарался поточнее запомнить, как лежат мои вещи. Я уйду на несколько часов, и если вещами кто-то заинтересуется, я это замечу.
   Солнце стоит низко, и воздух холодит мою кожу. Я должен поспешить, если хочу вернуться засветло. Я уже представил себе, как бреду, затерявшись, по лугу, пытаясь наощупь найти корабль, баки и луг.
   Опасение, любопытство и упрямство охватили меня почти одновременно, так что в конце концов я решился и пошел вверх по склону…
   Тут ветер внезапно усилился, и я пошел медленнее. Трава, покрывающая берег озера, кончилась, и я оказался на скале, где росли какие-то плети. Луг внизу сжался в пятно, корабль превратился в веретено. Я на мгновение остановился, заглядевшись на все это, но не заметил никакого движения.
   Я снова двинулся в путь и наконец забрался на самый верх. Под моими ногами лежала огромная долина, а вдали, на фоне темнеющего неба, поднимался гигантский горный хребет. Винно-красный свет косо падал с «запада», освещая крутые склоны. Долина лежала в тени. Весь ландшафт, лежавший передо мной, был испещрен красными и черными пятнами.
   Я смотрел и в угасающем свете с большим трудом, нашел «свой» луг, и озеро, напоминающее песочные часы. Позади них тянулся темный лес, потом розовая полоса саванны, затем снова чернота ле1- са, а у горизонта — какие-то цветные полосы.
   Солнце достигло края горной цепи и вскоре наполовину скрылось за ней. Я повернулся и начал спускаться по склону, опасаясь заблудиться в темноте, и тут заметил впереди что-то белое. Я подошел ближе. Это нечто оказалось пирамидой из белого камня. Совершенно ясно. Это был памятник. Я долго стоял, уставившись на него.
   Потом повернул голову, посмотрел через плечо. Ничего. Я посмотрел вниз, на луг. Тень? Я уставился в густейшую тьму. Ничего.
   Я снова вернулся к памятнику, откатил камень в сторону. Что было под ним?
   Ничего.
   На почве я с трудом различил прямоугольник, при мерно трех футов длиной, и отступил. Никакие силы в мире не заставили бы меня копать здесь.
   Теперь солнце скрылось целиком. На «юге» и «севере» появилось слабое свечение вечерней зари, словно наклонили стакан с вином. Свет иссяк с пугающей быстротой. Какое-то созвездие взошло, дошло до зенита, а потом почти мгновенно исчезло за горизонтом.
   Я пошел дальше, и тут меня застигла темнота. На западе догорали остатки красного пламени. Я споткнулся и упал на руки. На «востоке» высветилось странное созвездие — яркий голубой прямоугольник.
   Я смотрел на него, стоя на четвереньках. Вдруг в небо вонзилось острие, и в следующее мгновение сапфировая синева залила все вокруг. Взошло новое, голубое солнце.
   Мир был все тем же — и все-таки другим. Там, где глаза мои привыкли к красноватой полутьме, теперь все переливалось голубыми и синими красками.
   Я повернулся к лугу и услышал новые звуки, рожденные ветром, чистые тона складывались в неуловимую мелодию. Несколько мгновений я зачаровано прислушивался к ним, потом заметил, что клубы тумана уже образовали на лугу хоровод.
   В странном смятении чувств я забрался в корабль и уснул.
   Я вышел из корабля в новый волшебный мир. Это была музыка, пронизываемая, словно ароматом, слабым дуновением ветерка.
   Я спустился к озеру, теперь оно стало ярко-синим.
   Музыка зазвучала громче. Мне казалось, что я могу различить обрывки мелодии, быстрой и ломкой. Я прижал руки к ушам если это звуковые галлюцинации, музыка не стихнет. Звук стал слабее, но не исчез. Этот опыт не совсем удовлетворил меня. Но я был убежден, что музыка совершенно реальна. А там, где музыка, должны быть и существа, рождающие музыку.
   — Хэлло! — крикнул я.
   — Хэлло! — отозвалось эхо по ту сторону озера.
   На мгновение мне показалось, что музыка притихла, словно хор цикад, которых спугнули. Потом снова зазвучала в полную силу — зыбкая музыка эльфов.
   Я был в полном замешательстве, я стоял на лугу, залитом синим светом.
   Я умылся, вернулся в корабль и снова передал SOS.
   Голубой день, похоже, короче красного, но без хронометра я не могу проверить это. Я полностью захвачен этой музыкой, и мне кажется, что синий день проходит быстрее, чем красный.
   До сих пор не могу избавиться от этой музыки. Может, это был шум деревьев, а может, всего лишь порождение моей фантазии?
   Однажды я бросил взгляд на озеро и увидел чудо — прекрасный город, протянувшийся вдоль дальнего берега. Очнувшись от удивления я побежал к берегу и устремил туда взгляд: это было самое чудесное зрелище в моей жизни! Бледный шелк поднимался и окутывал павильоны, шатры и чудесные дворцы… Кто жил в этом городе? Я зашел по колено в воду, и мне померещились какие-то тени.
   Словно сумасшедший, я помчался вдоль берега. Растения с бледно-голубыми цветами обвивалась вокруг моих ног. Я оставлял позади себя след, как слон, бегущий сквозь тонкий тростник. И я увидел, когда достиг волшебного берега. Город исчез, как сон. Я опустился на камень. На мгновение я снова услышал приглушенную музыку, словно через неплотно прикрытую дверь.
   Я вскочил на ноги, но ничего не увидел. Посмотрел на луг и заметил там тонкое, прозрачное облако, словно рой танцующих поденок над неподвижным прудом.
   Когда я вернулся на луг, он был пуст, дальний берег озера тоже был гол и безжизнен.
   Проходит синий день. Меня мучает вопрос: откуда взялась музыка? Кем или чем были эти призрачные существа, не совсем реальные, но и не галлюцинации? Пару минут я массировал свой лоб, словно пытаясь отогнать безумие… Если музыка действительно существует и на самом деле наполняет воздух этого мира, почему она мне кажется земной музыкой? Эти звуки могут быть воспроизведены обычными инструментами, эта гармония мне совсем не чужда… эти настоящие слезы, которые так и хочется стереть из уголков глаз… все это кажется таким радостным, гармоничным…
   Проходит синий день. Голубой воздух, черно-синяя трава, ультрамариновая вода. Яркая синяя звезда теперь на «западе». Сколько времени я уже нахожусь на этой планете? Я передавал SOS, пока батареи не зашипели от перегрузки. Скоро они сядут. С водой и пищей у меня нет проблем, но какая польза жить в изгнании на этой то красной, то синей планете? Голубой день идет к концу, и мне снова захотелось подняться на холмы, осмотреться в свете заходящего синего солнца. Но при мысли о восходе красного солнца мой желудок начинает судорожно сжиматься. Может, мне лучше остаться на лугу и, когда наступит темнота, забраться в корабль, как медведь в берлогу, чтобы дождаться восхода голубого солнца?
   Голубой день кончается. Сапфировое солнце склоняется к закату, небо становится сине-черным, появляются звезды.
   Я уже давно не слышу музыки. Может, оттого, что она стала такой привычной.
   Голубая звезда исчезла, воздух становится холоднее. Теперь я действительно в абсолютной темноте… Я слышу пульсирующий звук и поворачиваю голову. Восток окрашивается бледным серебром, и жемчужный шар восходит в ночи — он раз в шесть больше земной луны. Еще одно солнце, спутник или погасшая звезда? В какую гротескную Вселенную я попал?
   Это серебристое солнце, я не могу дать другого названия. Оно светит холодным, атласно-белым светом, и движется в ореоле, что делает его похожим на устрицу в раковине. Краски планеты снова меняются. Озеро блестит, как ртуть, деревья кажутся сделанными из кованного металла… Серебристая звезда выходит из-за облака, и музыка возникает так внезапно, словно кто-то рывком открывает занавес.
   Я спустился к озеру и на другом берегу снова увидел город, теперь еще более четкий и реальный. Я разобрал детали, которые прежде были неразличимы: широкую террасу, спускающуюся к озеру, резные колонны, ряды надгробий. Силуэты были похожи на те, что я видел в свете синего солнца: шелковые шатры, блестящие в свете солнца и отражающие его лучи, каменные колонны, полупрозрачные, как матовое стекло. Странные образования, смысл которых я не могу постичь… Лодки, как ночные мотыльки, вились на ртутной поверхности озера… полные паруса… паутина такелажа… стройные мачты… движимый внезапным импульсом, я оборачиваюсь. На лугу стоят киоски, словно на древней ярмарке… круг камней на траве… толпы призрачных контуров. Пятясь, я вернулся к кораблю. Музыка звучала все громче, я нащупывал одну из теней… контуры ее расплывались… она плыла на волнах звуков… или это движение контуров рождало звуки?
   Я побежал к ним. Одна из теней скользнула ко мне, и я увидел размытое пятно, там, где должно быть лицо. Я остановился, сердце билось у самого горла, шагнул, посреди мраморного круга снова услышал глухой звук.
   Я подошел к киоскам, там было разложено множество вещей: бледная материя, светлый металл… но когда я вглядывался пристальнее, все расплывалось перед глазами, словно во сне. Музыка стихла, луг тут же стал тихим и пустым. У моих ног стелилась серебристо-черная трава. А в небе висела серебристая звезда.
   Я сидел, спиной прислонившись к кораблю, глядел на зеркальное озеро и кое-что придумал.
   Прежде всего: я совершенно здоров, и нет оснований думать иначе. Все, что я видел и слышал, существовало вне меня самого. Но — и я это. тоже могу установить — контуры и звуки не подчиняются законам природы. Похоже, они в какой-то мере субъективны.
   Мне стало ясно, что это — шутки моего мозга: он воспринял обе объективности и пытался подогнать впечатления к уже имеющемуся опыту. Согласно этой теории жители данного мира неощутимы для меня. Я бессознательно двигаюсь сквозь жилища, а они непрерывно танцуют вокруг меня. После того, как мой мозг приспособился к восприятию всего этого, сумма впечатлений об этих существах выросла. И я смог бы их увидеть. Если выразиться точнее, это значит, что я ощущаю нечто такое, что мой мозг превращает в изображения, которые я могу опознать. Их сознание, их жизненный уклад представляются мне вибрациями, которые мой мозг трактует как музыку. Я совершенно уверен, что никогда не смогу воспринимать бытие этих существ. Они бестелесны, а я из плоти, они движутся в нематериальном мире, а я попираю планету своими грубыми ногами.
   В эти последние дни я не передавал сигнал SOS. Это даже к лучшему, потому что заряд в батареях уже кончается. Теперь серебристое солнце склоняется на запад. Что будет дальше? Снова красное солнце? Или черное? Или тьма?
   Во всяком случае, это не обычная планета. Движение этого мира, кажется, подчиняется еще докоперниковой небесной механике.
   У меня появилось чувство, что мой мозг приспособился к этой планете, что я теперь подхожу к ней. Если моя теория верна, значит, я воспринимаю жизнь этих существ как звуки, как музыку в своей голове. В конце концов для этих фантомов можно использовать слово «телепатия». И я хочу ей научиться, открыть свои чувства для новой, формы жизни. Моряки знают один трюк, чтобы не смотреть прямо на слепящий свет. Я развиваю такую же привычку, стараюсь не смотреть прямо на призрачных существ. Я позволяю картине медленно разворачиваться передо мной, воспринимаю фигуру так, что она, в конце концов, кажется мне настоящим человеком. Иногда мне даже кажется, что я могу отличить их друг от друга. Женщины подобны сильфидам, почти болезненно красивы. Мужчин я, собственно, никогда по-настоящему не видел. В их фигурах, в их поведении все кажется мне таким знакомым.