— Силы горние, — прошептал он. — Они ведь не просто памятник снесли. Они заставляют нас забыть, что мы такое.
   Трактирщик непонимающе уставился на него. Дела он вел бойко, но какое образование мог получить? Скорей всего, никакого. А вот о Скарню нельзя было сказать подобного; капитан всегда учился лучше сестры. Валмиера, как и ее северная соседка Елгава, уходила корнями в почву давно распавшейся Каунианской империи. Памятники древности высились по обеим державам, Колонна побед была всего лишь самым примечательным из них. И если альгарвейцы намерены снести их…
   — Они хотят убить в нас все каунианское, — промолвил Скарню.
   Глаза трактирщика вспыхнули догадкой. Да, понять ему ума хватило.
   — Я бы сам не догадался, — пробормотал он, — но пропади я пропадом, коли ты не прав. Чума на голову этим рыжикам!
   — Чума и холера им на головы, — согласился Скарню.
   — Чума и холера на головы всем рыжикам, — поддержала Меркеля, подходя. — Ну-ка, купи и мне пива и расскажи, за что поносим их на сей раз.
   Понизить голос она и не подумала. Скарню с трактирщиком разом оглянулись в испуге, но, по счастью, никто из альгарвейцев не услышал. Скарню пересказал — едва слышным шепотом, — что натворили солдаты Мезенцио. Меркеля коротко кивнула.
   — Пожри их силы преисподние! — прорычала она.
   — Точно, — вставил Скарню и постарался переменить тему: — Ну как, купила что нужно?
   Обычно подобные фокусы ему не удавались, но на сей раз свезло.
   — Да, — ответила Меркеля, — даже дешевле, чем думала. В наше время каждый грош на счету. — Она снова помянула альгарвейцев недобрым словом, но уже не так яростно. — А ты что?
   — А я с тобой только за компанию пошел, — ответил Скарню, — ну и чтобы отвертеться от работы.
   «И чтобы ты не попала в беду», — добавил он про себя. Что же до работы, то отвертеться у нее у земледельца — даже случайного — получалось только в зимнее время.
   Сейчас была зима. И все равно Меркеля укоризненно поцокала языком.
   — Работа ждать не станет, — объявила она: то мог быть девиз всех крестьян Дерлавая. Она допила пиво и повисла у Скарню на руке. На мгновение ему показалось, что из чистого собственничества, пока хозяйка хутора не объявила: — Пошли-пошли. Больше поспеешь сделать до конца дня — меньше на завтра останется.
   Говорила она совершенно серьезно. Как всегда. Скарню хотел было фыркнуть, но побоялся. Покорный, как любой подкаблучник, он позволил Меркеле выволочь его из-за стойки, протащить через всю Павилосту и направить по дороге к дому. Мысленно он все еще хихикал, но старался этого не выказать.
   Как большая часть городов, Павилоста выросла на источнике природной магии, который позволял местным чародеям творить волшбу, не прибегая к кровавым жертвам. Источник, однако, был маленький и тощий, отчего Павилоста и осталась большой деревней. А еще одной причиной ее убогого состояния явилось то, что становая жила, соединявшая крупные источники силы, миновала ее.
   Жила пересекала дорогу от городка на хутор Меркели. Обычно Скарню переходил ее, даже не заметив. Альгарвейцы, как валмиерцы до этого, вырубали подлесок вдоль жилы, но зимой новая поросль не появлялась.
   Сегодня, однако, капитану и Меркеле пришлось дожидаться, покуда вдоль по жиле не проскользит мимо караван: на юго-восток, к Приекуле и дальше, к берегам Валмиерского пролива. Меркеля внимательно уставилась на плывущие мимо теплушки.
   — Почему у них окна фанерой забиты? — вдруг спросила она.
   — Не знаю, — пробормотал Скарню. — Никогда ничего похожего не видел.
   Но когда караван прошел, в хрустком студеном воздухе осталась висеть вонь, что напомнила капитану об окопах: вонь немытых тел и засохших испражнений — но еще сильней, еще омерзительней.
   — Может, это состав с заключенными, — предположил он.
   — Может быть. — Меркеля глянула вслед эшелону. — Если там едут пленники альгарвейцев… надеюсь, они смогут бежать.
   Скарню проводил состав взглядом и, пораздумав, кивнул.
 
   Покидая Громхеорт, Эалстан полагал отчего-то, что, стоит ему прийти в Ойнгестун, и все будет прекрасно. В конце концов, там жила Ванаи. Если бы он не влюбился в нее, то не подрался бы с двоюродным братом и не вынужден был бы сбежать из города. Влюбиться в каунианку для фортвежца было бы нелегко даже в мирное время. А уж когда державой правят рыжики…
   «Интересно, убил я Сидрока?» — спросил юноша себя уже в сотый, если не в тысячный раз. Рано или поздно он свяжется с родными. Леофсиг или отец найдут способ передать весточку. Послать письмо в Громхеорт Эалстан не осмеливался: этим он выдал бы местной жандармерии, а то и альгарвейцам, где находится.
   Конечно, если Сидрок остался жив и в здравом рассудке после того, как ударился головой сначала о кулак Эалстана, а потом о стену, он и сам мог бы догадаться, куда подевался его двоюродный брат. И если Сидрок жив… если он в своем уме… они с дядей Хенгистом непременно побегут с доносом к альгарвейцам. Вон тот жандарм, проходящий улицей Жестянщиков, может быть, уже получил листок с именем и описанием Эалстана. Вот выхватит сейчас жезл, прицелится: пошли со мной, а то хуже будет!
   Ничего подобного, конечно, не случилось. Жандарм прошел мимо так спокойно, словно предки Эалстана проживали в Ойнгестуне не одно поколение. Фортвежцы, чьи предки и впрямь жили в городке веками, знали, конечно, как ошибается альгарвеец, но увидеть на здешних улицах незнакомое лицо было ныне меньшим чудом, нежели в довоенные времена, прежде чем страну взбаламутило, как суп в котелке над очагом.
   Эалстан прошел по улице Жестянщиков из конца в конец, как делал это всякий раз с того дня, как пришел в Ойнгестун. Ванаи жила в одном из домов на этой улице. Эалстан сам писал ей сюда. Вот только ему не пришло в голову спросить, в каком именно доме. А выглядели они все совершенно одинаковыми: к улице обращены были только стены — одни беленые, другие крашеные неярко — с прорубленными дверями и одним-двумя крохотными окошечками. Фортвежские дома так обычно и строились, обращенные к внутреннему дворику и скрывающие от мира свое богатство.
   Юноша раздраженно пнул булыжник. Расспрашивать о Ванаи он не осмеливался. Этим он мог бы втянуть ее в свои неприятности — а ну как до рыжиков дойдет или до жандармов? И даже если бы он знал, в каком доме живет девушка, — она ведь там не одна, а с дедом. У Эалстана не было ни малейшего сомнения в том, что Бривибас будет столь же возмущен перспективой иметь в свойственниках фортвежца, как и любой фортвежец — перспективой заполучить в семью какого-то каунианина.
   — Силы горние! — пробормотал Эалстан под нос. — Она что, из дому носу не кажет? Даже в окошко?
   Сколько он мог судить, Ванаи не казала. А он не мог целыми днями прогуливаться по улице Жестянщиков, как бы ему того ни хотелось. Тогда его приметят и запомнят — а это последнее, что сейчас нужно было юноше.
   — Надо удирать, — прошептал он себе. — Удрать куда-нибудь далеко-далеко, где обо мне никогда не слышали, и переждать, покуда все не успокоится.
   Он уже повторял это себе не раз. Все было разумно. Здраво. Но последовать этой здравой мысли юноша не мог. Ванаи была где-то рядом. Ее присутствие тянуло его, как рудный камень притягивает железо.
   Качая головой, юноша направился обратно на постоялый двор, где снимал скверную комнатенку над питейной. Выспаться ночью в пьяном галдеже было почти невозможно, но жаловаться было некому: на поздних кутилах содержатель зарабатывал куда больше, чем на трезвом Эалстане.
   Чуть дальше по улице стояла аптека, где хозяйничал толстенький каунианин по имени Тамулис. Эалстан заглядывал туда пару раз, чтобы купить лекарство от головной боли — от недосыпа раскалывался затылок. Лекарство не помогало.
   Юноша как раз миновал дверь аптеки, когда та распахнулась и кто-то вышел из лавки — пришлось отскочить, чтобы не столкнуться с выходящим.
   — Простите, — пробормотал юноша по-фортвежски и застыл, отвесив челюсть: — Ванаи!
   Девушка тоже узнала его не с первого взгляда. Серо-голубые глаза распахнулись широко-широко.
   — Эалстан! — воскликнула она и бросилась ему в объятья.
   Они отпрянули друг от друга почти сразу, будто обожглись. Обниматься на улице значило привлечь внимание альгарвейцев, фортвежцев, да и кауниан тоже. Но память о прижавшейся к его груди Ванаи грела Эалстана сильней — глубже, — чем теплый кафтан и суконный плащ поверх него.
   — Что ты здесь делаешь? — осведомилась Ванаи.
   По-фортвежски она изъяснялась не хуже, чем на родном языке; юноша мог говорить по-кауниански, но с запинкой. В руке девушка сжимала склянку зеленого стекла — точно такая же, из-под отвара ивовой коры, стояла у Эалстана в комнатенке. Лихорадку при простуде горькое лекарство еще могло сбить, но при головной боли не приносило никакого облегчения.
   В несколько коротких фраз юноша изложил все, что случилось с ним дома, и закончил словами:
   — Когда Сидрок потерял сознание, я понял, что из Громхеорта нужно уносить ноги. Было только одно место, куда я хотел податься… и вот я здесь.
   Ванаи покраснела; на бледной — куда бледней, чем у Эалстана, — коже румянец был легко заметен. Она знала, почему юноша отправился в Ойнгестун.
   — Но что ты будешь делать дальше? — спросила она. — Денег у тебя не может быть много.
   — Больше, чем ты думаешь, — похвастался он. — И я подрабатывал на поденных: брался за что угодно, лишь бы запасы в кошеле не тратить так быстро.
   Сын счетовода, он понимал, что доходы должны за расходами поспевать.
   — Ладно. Хорошо. — Ванаи кивнула; все же в глубине души она была весьма практична. Потом девушка повторила свой вопрос: — Так что ты будешь делать дальше?
   Эалстан знал, что хочет делать — объятья Ванаи навели бы его на эту мысль, даже если бы она ушла далеко. Но девушка имела в виду иное. А времени подумать о будущем у него было довольно, пока он прохаживался по улице Жестянщиков.
   — Если хочешь, — промолвил он, — можем отправиться вместе в Эофорвик. Сколько я слышал, там больше смешанных пар, чем во всем остальном Фортвеге вместе взятом.
   Ванаи снова покраснела.
   — Может, до войны так оно и было — собственно, я знаю, что до войны так и было, — поправилась она. — Но сейчас, при альгарвейцах… Ты правда готов пойти на такое?
   — Зачем бы иначе я притащился в Ойнгестун? — изумился Эалстан.
   Ванаи пробормотала что-то неслышно, глядя на свои ботинки.
   — Ты не сказала ничего про деда, — заметил юноша, — а раньше все время о нем поминала.
   — Да, — устало ответила Ванаи, — я ничего не сказала про деда. Мне кажется, я уже сказала о нем все, что можно сказать, и сделала для него все, что можно было сделать. Он, во всяком случае, сказал обо мне все, что можно.
   Она стиснула зубы. Эалстану казалось прежде, что девушка старше его примерно на год, но сейчас лицо ее внезапно стало очень взрослым и неожиданно суровым. Юноша хотел было осведомться, что же такого сказал о внучке старик Бривибас, но пригляделся к Ванаи повнимательней и раздумал.
   — Ты пойдешь со мной? — спросил он.
   Девушка нервно рассмеялась.
   — Мы встречаемся в четвертый раз. Мы провели вместе не больше нескольких часов и обменялись несколькими письмами. И ты просишь меня ради этого оставить все, что я знала в жизни, и отправиться с тобой в город, которого мы оба никогда в жизни не видели?
   Эалстан зажмурился от мучительного стыда. Все-таки его занесло. Настоящая жизнь сильно отличается от той, что описывают авторы сентиментальных романов.
   — Ну я… — начал он, ковыряя мостовую носком башмака.
   — Конечно, я пойду с тобой! — перебила его Ванаи. — — Клянусь силами горними — силами, что слепы и глухи к страданиям кауниан, — что еще со мной может случиться худшего, чем я уже пережила здесь?
   Эалстан понял, что не знает и половины о том, как жила девушка в Ойнгестуне. И вновь сообразил, что расспрашивать об этом сейчас будет неразумно. Кроме того, от изумления и радости он забыл обо всех вопросах.
   — Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое, — промолвил он. — Никогда.
   К изумлению юноши, лицо Ванаи исказилось. Девушка прикусила губу, явно сдерживая слезы.
   — Никто еще не говорил мне такого, — прошептала она.
   — Да? — Эалстан изумленно покачал головой. — Ну тогда куча народу — полные олухи, вот что я скажу. — И, заметив, что девушка расстроилась еще сильней, сменил тему: — С твоим дедом ничего не случится, если ты его оставишь?
   — Надеюсь, — ответила Ванаи. — Несмотря на все, что было, надеюсь. Но рыжики могут схватить меня по дороге в Эофорвик с тем же успехом, что и его в собственном доме. И я ничего не могу с этим поделать. Я смогла избавить его от дорожных работ, где он умер бы от непосильного труда, но эти дни прошли.
   — А как ты заставила альгарвейцев отпустить его из дорожной бригады? — поинтересовался Эалстан.
   — Я смогла, — повторила девушка и больше ничего не ответила.
   Лицо ее вновь помрачнело, замкнулось. Эалстан попытался представить себе — как именно, и тут же пожалел об этом. Больше он вопросов не задавал, и Ванаи слегка расслабилась.
   Теперь уже она попыталась рассеять напряжение:
   — Как мы попадем в Эофорвик? Едва ли нас пустят вместе на становой караван… да я бы побоялась на нем ехать. Альгарвейцы запросто могут остановить состав и забрать всех, у кого светлые волосы.
   Эалстан кивнул.
   — Я тоже думаю, что ехать по становой жиле слишком опасно. Остается идти пешком — разве что по дороге мы найдем попутную подводу. — Он поморщился. — Если нас возьмут на нее обоих.
   — Едва ли, — коротко ответила Ванаи, и юноша снова кивнул. — Я отнесу лекарство деду и прихвачу теплый плащ и башмаки покрепче. — Девушка вздохнула. — Оставлю ему записку, а то подумает еще, что меня альгарвейцы забрали. Придется ему кое-чему научиться, но он справится, думаю. Дед не дурак, хотя и болван. Подожди меня здесь. Я скоро.
   Она убежала. Эалстан не стал ждать на улице, а поднялся в свою комнатушку, собрал в мешок скудные пожитки и вернулся к аптеке. Ванаи, как и обещала, примчалась через пару минут — в теплой накидке и с узелком за плечами.
   — Пойдем, — промолвил Эалстан, и бок об бок они двинулись прочь из Ойнгестуна, направляясь на восток.
   Едва рощица седых олив скрыла от них деревню, как молодые люди шли уже рука об руку. Когда мимо проехал фортвежец на муле, они поспешно отшатнулись друг от друга, но вскоре сблизились опять, а чуть погодя — принялись целоваться. Очень скоро они свернули с дороги в другую рощицу, погуще. Особенного уединения она не сулила, но молодым людям хватило и того. Когда они вернулись на дорогу, у обоих на физиономиях сияли глупые улыбки. Эалстан понимал, что радоваться особенно нечему, но думать об этом не хотелось. В конце концов, ему было всего семнадцать лет.

Глава 13

 
   Через полтора года после начала альгарвейской оккупации Приекуле была серым, печальным городом. Краста все еще часто выезжала из городского поместья, чтобы пройтись по магазинам и кофейням в центре города, но удовольствия ей эти прогулки приносили все меньше и меньше.
   Кухня в ресторациях становилась все хуже: порой маркизе довольно было лишь повести носиком на крыльце, чтобы, горделиво вскинув голову, удалиться. У ювелиров новые украшения не появлялись. А уж мода… В те времена, когда между Валмиерой и Альгарве был мир, она порою надевала юбки, но после начала войны — только брюки, это традиционное подобающее истинным каунианам одеяние. Ныне, однако, все больше и больше портных выставляли в витринах женские юбки и мужские килты. Краста встречала знакомых, одетых подобным образом. Но себя заставить надеть юбку она не могла.
   Миновав очередную подобную витрину на бульваре Всадников, маркиза сердито прибавила шагу: высокая, стройная, надменная.
   — Яростная контратака альгарвейцев в Ункерланте! — орал разносчик газет. — Читайте, читайте!
   Краста решительно промчалась мимо. Ункерлант не занимал ее ни капли. С ее точки зрения, дальний запад континента мог бы с тем же успехом находиться на дальней стороне луны (как, правду сказать, и весь остальной мир за окраинами Приекуле). Она, конечно, удивлялась слегка, что альгарвейцы не раздавили еще очередного противника, как сокрушали всех прежних. Но подробности боев ее не интересовали вовсе.
   Несколько дней спустя на том же самом месте она задержалась, приглядываясь к намалеванным на витрине кондитерской словам: «НОЧЬ И ТУМАН». Лавка была закрыта и, судя по всему, уже давно. Краста вяло полюбопытствовала про себя, когда же кондитерская откроется снова. Если это случится.
   Мимо пробежал очередной мальчишка с кипой газет, рахваливая свой товар. Краста раздраженно оттолкнула его на тротуаре. Нет, решила она, все же лучше было б, чтобы альгарвейцы взяли Котбус. Тогда война закончилась бы — или почти закончилась. А потом мир стал бы прежним.
   Навстречу ей шли двое тепло укутавшихся альгарвейских солдат. Оба бесстыдно раздевали Красту глазами; с точки зрения оккупантов, любая женщина была их законной добычей. Маркиза их даже не заметила. Эти негодяи, без сомнения, не знают даже, что имеют дело с дворянкой. Хотя им все равно — что значат для победителей титулы побежденных?
   Одни из них доказал это на деле.
   — Спать со мной, милка? — бросил он на скверном валмиерском, жадно глядя на маркизу.
   Солдат потряс кошелем на поясе. Зазвенело серебро.
   Краста, как это было у нее в обычае, взбесилась.
   — Пожри тебя силы преисподние, шлюхин сын! — произнесла она медленно и внятно, чтобы мерзавец все понял. — Чтоб у тебя ниже пояса все сгнило. Отвалилось. И никогда не встало.
   Она собралась было пройти мимо, но второй солдат ухватил ее за плечо — должно быть, он тоже немного владел валмиерским.
   — Нет так болтать, сука! — Его щебечущий акцент резал уши.
   — Убери руки, — приказала она ледяным голосом.
   — Не так думать, — с мерзкой усмешкой промурлыкал солдат. — Ты нас оскорбить. Ты платиться.
   Да, он был завоеватель, привыкший насиловать валмиерских женщин. Позднее, когда сцена завершилась, Красте пришло в голову, что ей следовало бояться солдата, но в тот момент маркизу переполняло только слепое бешенство.
   — Убери руки! — повторила она. У нее оставался один козырь, и она выложила его на стол без колебаний: — Я женщина полковника Лурканио, графа Альбенги. Не для таких, как ты.
   Это сработало, как и была уверена маркиза. Солдат почти отшвырнул ее руку, будто ухватился нечаянно за раскаленную кочергу, и оба поспешили прочь, бормоча что-то неграмотно и стыдливо.
   Вздернув носик, Краста двинулась дальше по бульвару Всадников. Мелкая ее душонка переполнилась торжеством: разве не преподала она этой черни урок достоинства? Будь маркиза чуть более склонна к раздумьям, она могла бы сообразить, что защищаться, объявив себя любовницей высокопоставленного захватчика, значило лишний раз показать, как низко пала Валмиера. Но подобные выводы находились за пределами ее умишка и будут, вероятно, недоступны ей до конца дней.
   Маркиза дошла до самого конца бульвара с дорогими магазинами — чуть дальше, чем хотела поначалау, но ей требовалось выпустить пар. Надменные альгарвейцы выводили ее из себя. Сама надменная, Краста не признавала за окружающими права на это качество — исключением был полковник Лурканио, а тот пугал маркизу сильней, чем та готова была себе признаться.
   Бульвар упирался в один из многочисленных столичных парков. Сейчас газоны желтели жухлой травой, кое-где проглядывала жирная грязь. Голые ветви тянулись к затянутому тучами небу, словно мертвые руки, обращенные с мольбою к силам горним. Голуби и воробьи клянчили крошек у немногих зевак на скамейках вдоль мощенных кирпичом дорожек — должно быть, этим людям больше некуда было податься.
   В сердце парка высилась Колонна каунианских побед. Мраморный столб стоял на этом месте больше тысячи лет, со времен Каунианской империи. Сколько он простоял до падения империи, Краста сказать не могла бы. С историей, как и многими другими науками, у нее были большие трудности во всех гимназиях и академиях, куда маркизу пытались приткнуть, прежде чем махнули рукой на ее образование. Единственное, что задержалось у нее в памяти, — что колонна воздвигнута была в ознаменование победы над альгарвейскими варварами, которые еще в ту эпоху выходили из своих лесов, чтобы грабить и убивать кауниан. Сброшенные альгарвейскими драконами в дни Шестилетней войны ядра несколько повредили барельефы на колонне, но с тех пор памятник восстановили.
   Однако сейчас у подножия Колонны побед толпилось немало альгарвейцев в форменных килтах. Захватчики бурно спорили о чем-то, размахивая руками на свой театральный манер. Для альгарвейцев жизнь была мелодрамой. Несколько валмиерцев вмешились в спор. Солдат в песочного цвета юбке небрежно сбил одного из них с ног.
   Красте, раз уж она была любовницей Лурканио, ни один рыжик в чине ниже полковника не осмелился бы причинить вреда. Прекрасно осознавая свою неприкосновенность, маркиза решительно подошла к спорщикам.
   — Что здесь происходит? — осведомилась она решительно и громко. — Отвечайте!
   Сбитый с ног валмиерец поднялся. Штаны его порвались, но он даже не заметил этого. Лицо его было тонкое и умное — не тот тип мужчин, каким Краста обыкновенно уделяла второй взгляд, да и первый тоже. Во всяком случае, соображения признать в ней дворянку у него хватило.
   — Госпожа, они собираются снести колонну!
   — Что? — Краста уставилась в недоумении не на альгарвейцев, а на своего соотечественника: — Ты, верно, ума лишился!
   — Спросите их!
   Незнакомец указал на толпу рыжиков. По большей части ее составляли простые солдаты, вроде того, что разбил валмиерцу физиономию, но были и офицеры — самый старший, заметила Краста, в чине бригадира. Маркизе пришло в голову, что даже у нее могут быть неприятности. А несколько альгарвейцев взирали на мир с таким видом, будто видели и знали недоступное остальным — несомненный знак чародея. У Красты при виде их челюсти сводило.
   Она обернулась к альгарвейцам:
   — Вы же не думаете, что вам позволено снести колонну?!
   — Кто ты такая, чтобы нам запретить? — отозвался бригадир, толстяк лет пятидесяти с лишком — вдвое старше самой маркизы. Седеющие усы и узкая бородка его были навощены до остроты. По-валмиерски он изъяснялся отменно — почти как Лурканио.
   Краста выпрямилась во весь рост, едва не сравнявшись с бригадиром.
   — Я маркиза Краста, и это мой город! — объявила она таким тоном, словно была самое малое консортой императора Гедиминаса — хотя, как она успела убедиться, даже Гедиминасу его столица принадлежала не вполне.
   Мысль эта едва успела оформиться в ее мозгу, как альгарвеец развил ее.
   — Эти проклятые барельефы лгут, — объявил он, обернувшись к Колонне побед. — Они изображают моих предков, моих героических предков, — он тоже расправил плечи, хотя при его выпирающем брюхе это выглядело не столь впечатляюще, — трусами и ворами, что всякий честный человек назовет подлой и гнусной ложью. Ныне нам выдался случай исправить несправедливость, и мы ее исправим.
   — Но это же памятник ! — воскликнула Краста.
   — Памятник лжи, памятник злобе, памятник унижению! — вскричал толстяк бригадир. — Он не должен стоять. И теперь, когда победа за нами, он стоять не будет. Через два дня мои ребята, — он указал на чародеев, — заложат ядра у основания и повалят его, точно гнилой тополь.
   — Вы не можете! — повторила маркиза.
   Бригадир рассмеялся ей в лицо. Краста уже собралась дать ему пощечину, когда вспомнила, что случилось, когда у нее хватило дерзости ударить Лурканио. А этот рыжик превосходил в чине ее любовника. Развернувшись на каблуке, маркиза бросилась прочь.
   — Сделайте что сможете, госпожа! — крикнул ей вслед тонколицый валмиерец и тут же вскрикнул от боли — альгарвейский солдат вновь сбил его с ног.
   Карета поджидала Красту в переулке. Кучер, завидев хозяйку, поспешно заткнул пробкой флягу и спрятал ее в карман. Но маркиза ничего не заметила.
   — Вези меня домой, — приказала она. — Немедля, понял?
   — Слушаюсь, госпожа, — ответил кучер и благоразумно умолк.
   Особняк Красты стоял на окраине Приекуле — когда поместье было строилось, четыре столетия тому назад, оно располагалось в пригороде. Сейчас в западном крыле особняка размещалась оккупационная администрация покоренной валмиерской столицы. В распоряжении Красты оставалось все прочее. Строго говоря, часть дома принадлежала Скарню, но брат ее не вернулся с войны. Порою Краста по нему скучала.
   Сейчас она, однако, не вспомнила о брате. Она промчалась через ставшие кабинетами и приемными салоны и гостиные, не замечая наполнявших дом альгарвейских писарей. Только у дверей кабинета Лурканио она замедлила шаг. Чтобы попасть к полковнику, ей пришлось нарычать на капитана Моско — она и нарычала.
   Лурканио оторвал взгляд от бумаг — порой он больше напоминал Красте письмоводителя, нежели полковника, — и улыбнулся ей. Морщинки на его лице составили иной узор, но не исчезли; он был ненамного моложе пузатого бригадира в парке.