Свернуть они не могли и поэтому продолжали движение по направлению к грейсонцам. Им оставалось только одно: подойти как можно ближе, чтобы перед смертью разглядеть врага как можно отчетливей.
 
* * *
 
   Жискар прекрасно понимал, что они делают, и сердце его обливалось кровью. Он никак, абсолютно никак не мог повлиять на то, что вот-вот должно было случиться. Но преднамеренно послал их на смерть именно он, и, хотя знал, что был прав — что при тех же обстоятельствах он бы снова сделал то же самое, даже твердо зная, каким будет исход, — боль не становилась слабее.
   Он видел, как его люди набирают ускорение, устремляясь навстречу смерти, вместо того чтобы бороться за каждое мгновение оставшейся жизни. Он видел, как красные иконки убийц мчатся навстречу — а сенсоры тем временем засекали и подтверждали импеллерные следы одного тяжелого корабля за другим. Он видел ракетный вал, который стер их из космоса. И тогда, наконец, Жискар отвернулся и заставил себя встретиться взглядом с капитаном Гоцци.
   — Что теперь говорит БИЦ? — тихо спросил он.
   — Получено точное подтверждение импеллерных следов тридцати семи супердредноутов, вероятное ещё трех, и возможное ещё одного, — так же тихо ответил Гоцци. — Кроме того, там находятся по крайней мере еще восемь других кораблей. Маловаты для супердредноутов, но слишком велики для всего, что имеется в реестре манти.
   — Судя по тому, что мы только что видели, — сухо сказал Жискар, — это должны быть НЛАКи.
   — Да, сэр. Но наши разведчики уверенно сообщили, что они больше, чем мантикорские носители.
   — Значит, грейсонцы, — пробормотал Жискар.
   — Я тоже так подумал, сэр, — согласился Гоцци.
   Жискар чуть слышно хмыкнул.
   Подтверждение присутствия крупных сил ГКФ полностью меняло всю тактическую ситуацию. Увеличение мощности сил, которые противостояли ему, при любых обстоятельствах не радовало, но от того, что это грейсонцы, становилось намного хуже. Не только потому, что Флот Республики научился относиться к ГКФ с глубоким уважением, но и по причине далеко идущих последствий.
   — Вы считаете, они знали, что мы нападем, сэр? — тихо, чтобы не слышал никто, кроме адмирала, спросил Гоцци.
   Жискар снова хмыкнул: начальник штаба опять угадал его мысли.
   — Думаю, во всяком случае, они должны были догадываться, что кто-тонападет, — ответил он. — Сомневаюсь, что им удалось узнать про “Удар молнии” — если вы об этом спрашиваете. В этом нет необходимости. Все, что им на самом деле было нужно для устройства засады, — это один аналитик с IQ достаточным, чтобы разобраться с застежками собственных ботинок, и они бы догадались, что произойдет, если переговоры сорвутся. А уж потом даже Яначек бы догадался, что Звезда Тревора — лучшее место для контрудара. В конце концов, если свести вместе концентрацию большей части их новейших кораблей и политическую значимость Сан-Мартина, это, без сомнения, самая важная цель, по которой мы могли бы нанести удар. Именно поэтому здесь наше самое сильное оперативное соединение. А это означает, что, если они захотят нас прижать, выбор именно этого места, без сомнения, вполне логичен. Правда, если они задумали именно это, похоже что с выполнением плана у них вышла некоторая заминка. Мы теперь знаем, что они там, а они не заманили нас достаточно глубоко внутрь системы, чтобы зажать нас в клещи.
   Он снова умолк, изучая дисплеи и сопоставляя возможные решения. Вариант: бросить все силы на одну из двух группировок противника. Это прекрасный шанс разгромить любую из них по отдельности, если перехватить её прежде, чем союзники успеют прийти ей на помощь. Но если одна из их группировок решит уклониться от боя, в то время как другая продолжит преследование, то план провалится. Или ещё хуже: они дадут ему ввязаться в бой, но не оставят времени, чтобы разбить ту группировку, которую он “поймал”, прежде чем с тыла на него навалится другая.
   Был бы при власти Комитет, окончательное решение принимал бы не он. Решение принял бы народный комиссар, и если бы командующий осмелился спорить, его бы за подобную дерзость расстреляли. Но в новой республике комиссаров не было, и Жискар глубоко вздохнул и заставил себя отдать приказ, на который не отважился бы ни один адмирал Народного Флота.
   — Уклонение по плану “Танго-Бейкер-три-один”, — приказал он Гоцци.
   — Вы уверены, сэр? — спросил Гоцци, тщательно следя за голосом.
   — Уверен, Мариус, — ответил Жискар, едва заметно улыбнувшись. — Я знаю, что Звезда Тревора — наш главный объект. И знаю, почему адмирал Тейсман хотел, чтобы Третий флот был уничтожен. Но если им удалось собрать здесь такую огневую силу, значит, на всех других объектах “Удара молнии” они должны быть совершенно голыми. Это значит, что во всех остальных местах мы, считай, уже надрали им задницу. Я отдаю себе отчет в том, что здесь у нас есть шанс изрядно потрепать или уничтожить три четверти объединенных сил СД(п) Мантикоры и Грейсона. Но у нас и самих слишком много доподвесочных кораблей, а предстоит рискнуть более чем половиной всех наших СД(п). Не говоря уже о весьма отличной от нуля вероятности, что это они зажмут нас между двумя своими соединениями, а не мы переловим их по отдельности. — Он покачал головой. — Нет. Всегда надо думать о будущем, и если мы отделаемся так же легко, как, если я прав, мы отделались везде, сопоставление потерь нанесет удар боевому духу мантикорского общества прямо в солнечное сплетение. Я не хочу дарить им такую победу, которая зачеркнет этот эффект. И не хочу, чтобы они вообразили, что они настолько сильно нас потрепали, что мы не в состоянии продолжать с ними войну.
   — Да, сэр, — сказал Гоцци и поспешил к своему терминалу.
   Проводив его взглядом, Жискар снова обратился к главной голосфере. Он знал, что вопрос Гоцци отражает беспокойство начштаба за возможные последствия, которые это решение может иметь для карьеры Жискара. Сам же он, спрятав все чувства за уверенным и спокойным выражением лица, перспективами своей карьеры сейчас не интересовался вовсе. Он знал, что Том Тейсман ждет от него в случаях, подобных этому, проявления рассудительности и благоразумия, и не боялся, что Тейсман усмотрит в его решении отступить проявление трусости. К тому же, вполне искренне развеселился Хавьер, если дела пойдут совсем мрачно, он вправе рассчитывать на вмешательство президента.
   Нет, его беспокоила вероятность ошибки. Ему казалось, что он прав. Но он мог и ошибиться. А если он ошибся, если упустил уникальную возможность размолотить корабли стены всего Мантикорского Альянса, то, что за этим последует, затмит любые неприятности, которые могут приключиться с любой карьерой.
 
* * *
 
   Когда несколько часов спустя Мишель Жанвье, барон Высокого Хребта, приостановился в коридоре перед полированной деревянной дверью, он тоже размышлял о карьере. Вооруженный часовой — капитан в безупречно аккуратном мундире Королевской Гвардии, — стоявшая навытяжку у этой двери, даже не покосилась на премьер-министра.
   Барон знал, что традиции и выучка Королевской Гвардии требуют этой неестественной неподвижности, этого демонстративного всеигнорирования, хотя на самом деле часовой видела и замечала всё, что происходит вокруг неё. Но было в капитане нечто большее, чем просто традиция и выучка. Что-то такое, чего никто не мог бы указать.
   “Презрение, что ли?” — подумал барон, удостоверившись, что не забыл принять приличествующее случаю выражение лица. Или враждебность, которую излучали все сторонники Елизаветы III, каждый по-своему?
   Незаметно переведя дух и мысленно расправив плечи, премьер-министр подошел на два метра, оказавшись в предписанной часовому зоне внимания. Тогда капитан отреагировала. Голова её резко повернулась, взгляд сфокусировался на Высоком Хребте, а правая рука мгновенно и с механической точностью легла на рукоятку висевшего на боку в кобуре пульсера. Все это было тщательнейшим образом отрепетировано. И хотя она сейчас всего лишь играла роль в военном представлении, только идиот мог усомниться, что капитан — смертоносно опасный профессионал. А ритуал, однако, требовал и от барона строго формального ответа.
   — Премьер-министр, — доложил он капитану, как будто та могла не знать, кто он такой. — Испрашиваю соизволения у её величества уделить мне несколько минут её времени по делам государственной важности.
   — Да, сэр, — сказала капитан, не убирая правой руки от кобуры, а левой описала идеальный полукруг и активировала коммуникатор. — Премьер-министр ходатайствует о предоставлении аудиенции у её величества, — объявила она.
   Высокий Хребет сжал зубы. Обычно ему скорее нравились формальности, отшлифованные временем процедуры и протокольные церемонии, подчеркивавшие достоинство и значимость поста, который он занимал, и Звездного Королевства, которому служил. Но сегодня каждая из этих формальностей была дополнительным кристалликом соли на рану, которая привела его сюда, и он бы предпочел сразу перейти к делу. В конце концов, его секретарь заранее договорился о встрече, а изощренные системы безопасности идентифицировали его и держали под прямым наблюдением с того момента, как он вступил на территорию королевского дворца.
   Пока капитан слушала, что говорит ей голос в наушнике, её глаза продолжали изучать его с пристальной бесстрастной сосредоточенностью — слегка подпорченной всё тем же скрытым внутри холодным презрением. Затем она убрала наконец руку с пульсера и нажала кнопку открытия двери.
   — Её величество примет вас, сэр, — четко произнесла она и снова вытянулась по стойке “смирно”, устремив взгляд в пространство коридора, словно барон перестал для нее существовать.
   Он снова вздохнул и прошел в дверь.
   Королева Елизавета ожидала его. Зубы Жанвье сжались ещё сильнее. За последние четыре стандартных года она принимала его в этом официальном кабинете множество раз. Принимала без особой радости, но, по крайней мере, с внешним уважением к его должности, пусть даже плохо, но скрывая презрение к тому конкретному человеку, которую эту должность занимал. За все эти четыре года она встречалась с ним исключительно по неотложным государственным делам и во исполнение своих конституционных обязанностей, но при этом оба они, по взаимному молчаливому соглашению, использовали маску официальной любезности.
   Сегодня все было по-другому. Она сидела за столом, но, в отличие от его предыдущих визитов в этот кабинет, не предложила ему присесть. Собственно говоря, не было даже стула, предназначенного для гостя. Кофейный столик, кушетка рядом с ним, уголок для переговоров с удобными креслами — всё исчезло. Он не сомневался, что она приказала убрать мебель в ту минуту, когда его секретарь связался с дворцом, договариваясь о встрече. Ярость — и смятение — проступили сквозь его маску, ибо это беззвучное, холодное, умышленное оскорбление его задело.
   Но даже если бы он не выдал своих чувств и даже если бы королева приветствовала его любезной улыбкой, а не молчанием и не следила холодным взглядом за тем, как он идет через кабинет к её столу, древесный кот, сидевший на спинке кресла, был безошибочным барометром сгущавшейся в кабинете атмосферы враждебности. Ариэль наблюдал за бароном своими зелеными глазами, полуприжав уши с кисточками к голове и глубоко впившись белоснежными когтями в обшивку королевского кресла.
   Барон дошел до стола и остановился перед ним — словно провинившийся школьник, а не премьер-министр Мантикоры! — пробилась мысль сквозь бурю негодования. Елизавета подняла на него такой же холодный, как у древесного кота, взгляд.
   — Ваше величество, — сумел выговорить он почти нормальным голосом, — благодарю за скорое согласие предоставить мне аудиенцию.
   — Разве я могла отказать своему премьер-министру? — ответила она.
   Эти слова относились к разряду учтивых, даже любезных, но только не сейчас, произнесенные с безжизненностью компьютера.
   — Ваш секретарь отметил, что ваш вопрос не терпит отлагательства, — продолжила королева всё тем же ледяным тоном — как будто не знала, что именно привело сюда премьера.
   — Боюсь, что так, ваше величество, — подтвердил он, от всей души сожалея, что неписаная часть Конституции Звездного Королевства предписывает в подобных случаях в качестве обязательной формальности личную встречу премьер-министра и монарха. К сожалению, открутиться не было никакой возможности, хотя он и попытался сначала сослаться на то, что формально произошло всего лишь нарушение перемирия, а не официальное объявление войны.
   — Сожалею, но на меня возложена неприятная обязанность: сообщить вам, что ваше королевство находится в состоянии войны, ваше величество, — проговорил он.
   — Вот как? — спросила королева.
   Барон отчетливо расслышал скрежет собственных зубов. Королева намеревалась заставить его испить чашу унижения до последней капли. Она прекрасно знала обо всем, что произошло у Звезды Тревора, но...
   — Увы, да, — ответил он, вынужденный в силу её вопроса официально огласить обстоятельства. — Сегодня утром, безо всякого уведомления о возобновлении военных действий, силы Республики Хевен вторглись в наше пространство у Звезды Тревора. Наши войска дали нападавшим отпор, и те ретировались, понеся сравнительно легкие потери. Потерь с нашей стороны нет, тем не менее вторжение в пределы пространства Звезды Тревора не может рассматриваться иначе, как акт агрессии.
   — Понятно, — сказала королева, складывая руки на столе. Она не отрываясь смотрела на собеседника. — Вы, кажется, сказали, милорд, что агрессор был остановлен нашими силами?
   Она сделала легкое, но отчетливо слышное ударение на притяжательном местоимении “нашими”, и глаза барона вспыхнули от ярости. Но, опять-таки, скованный протоколом и требованиями Конституции, он не имел права не ответить.
   — Да, ваше величество. Хотя, если точнее, отражение агрессора стало результатом совместных действий наших сил и сил Протектората Грейсон.
   — Тех самых грейсонских сил, которые вчера произвели несанкционированный транзит через центральный узел Сети? — продолжала она свой допрос тем же ледяным тоном.
   — Да, ваше величество, — выдавил барон. — Хотя правильнее было бы назвать этот транзит не несанкционированным, а незапланированным.
   — А, понятно. — Несколько секунд королева бесстрастно смотрела на собеседника. Потом на её лице появилась улыбка, в которой не было и намека на теплоту. — И каковы же рекомендации моих министров по поводу наших дальнейших действий в этой кризисной ситуации, милорд?
   — В данных обстоятельствах, ваше величество, я не вижу иного выхода, кроме как официально разорвать перемирие с Республикой Хевен и возобновить неограниченные боевые действия.
   — А находятся ли мои вооруженные силы после этого нападения в должном состоянии, чтобы осуществить предложенную политику, милорд?
   — Да, ваше величество, — ответил он излишне резко, хотя изо всех сил контролировал интонации.
   Вопрос задел его слишком сильно. Он заметил её удовлетворение — не по выражению лица, а по изменившейся позе древесного кота — и усилием воли постарался вернуть себе броню официальности.
   — Несмотря на вторжение Республики в наше пространство, мы не понесли никаких потерь, — продолжил он. — Соответственно, данный инцидент не изменил соотношения сил.
   — И моё Адмиралтейство придерживается мнения, что данный инцидент был единичным?
   — Вероятно, нет, ваше величество, — признался барон. — Однако по оценкам Разведывательного Управления Флота, силы, нарушившие границы Звезды Тревора, представляют собой практически все их современные военные корабли. Отсюда следует, что все прочие операции, которые, возможно, провел — или попытался провести — противник, имели гораздо меньший масштаб.
   — Понятно, — повторила королева. — Очень хорошо, милорд. Я буду руководствоваться в этом вопросе мнением моего премьер-министра и Первого Лорда Адмиралтейства. Есть ли другие меры, которые вы желаете предложить?
   — Да, таковые меры имеются, ваше величество, — церемонно ответил он. — В частности, необходимо сообщить нашим партнерам по Альянсу о состоянии дел и уведомить их, что мы официально намерены вновь призвать их к выполнению союзнических обязательств.
   Ему удалось выговорить это не поперхнувшись, несмотря на подкатившуюся к горлу желчь и злобу. Но самое трудное ему еще только предстояло. Он сделал глубокий вдох.
   — Кроме того, ваше величество, — продолжил он, — учитывая значимость и крайнюю опасность действий Республики, а также тот факт, что всё Звездное Королевство в настоящий момент вынуждено, пусть и против воли, вновь взяться за оружие, я как ваш премьер-министр выражаю своё глубокое убеждение в том, что ваше правительство должно представлять максимально широкий спектр интересов ваших подданных. Выражение единства в столь критический момент должно воодушевить наших союзников и заставить призадуматься наших врагов. С вашего высочайшего согласия, я полагаю, что благом для Звездного Королевства будет сформировать правительство, включающее в себя представителей всех партий, которые, работая вместе, направят ваших подданных в этот кризисный момент.
   — Понятно, — уже в который раз повторила королева и замолчала. После недолгой паузы она продолжила: — В военное время подобное предложение имеет свои достоинства. — Её взгляд был беспощаден, а выбор слов напомнил ему о другой беседе, состоявшейся в этом кабинете четыре года назад. — Но в данном случае это кажется мне... преждевременным.
   Глаза Высокого Хребта расширились, а губы Елизаветы тронул едва заметный намек на улыбку.
   — Хотя я, разумеется, глубоко признательна вам за готовность в этот момент, справедливо охарактеризованный вами как кризисный, протянуть руку вашим политическим противникам, но, полагаю, было бы неразумно обременять вас возможными внутренними раздорами внутри такого кабинета в трудные времена, когда вы должны уделять всё своё внимание важным решениям. Кроме того, было бы несправедливо создавать ситуацию, когда вы не будете обладать полной свободой принимать решения, за которые вы, как премьер-министр, должны нести всю полноту ответственности.
   Барон Высокого Хребта вытаращил глаза, не в силах поверить услышанному. Конституция предписывала ему проинформировать королеву и заручиться её формальным согласием на любое предложение о формировании нового правительства, но до сих пор ни один монарх в истории Звездного Королевства никогда не отказывалв такого рода просьбе. Это было неслыханно — абсурдно! Но, встретившись с неумолимым взглядом Елизаветы Винтон, он понял, что это действительно произошло.
   Она смотрела на него, и на её словно вырезанном из красного дерева лице он прочел отказ. Она не подпишет его петицию о политическом выживании. Не будет никакого “коалиционного правительства”, центристы и лоялисты не войдут в его состав, а значит, не укрепят позиции барона... и не разделят с ним вину, если поступят сообщения о новых катастрофах. Она даже не позволит ему от её имени послать приглашение Вильяму Александеру, которое тот почти наверняка отверг бы и тем самым подарил барону хотя бы этот избитый предлог обвинить центристов в отказе поддержать Корону в час бедствий.
   Она ограничила его выбор ровно двумя возможностями: продолжить работу, не прикрываясь объединением с оппозицией, или подать в отставку. А если он подаст в отставку, тем самым он — ни больше, ни меньше — официально признается, что целиком и полностью ответствен за случившееся.
   Молчание тянулось, дрожа от невысказанного напряжения, и он уже почти решил пригрозить ей отставкой, в случае если она откажется санкционировать создание коалиции... Но именно этого она и добивалась. Это был именно тот политически самоубийственный шаг, к которому она подталкивала его, и он ощутил прилив ярости и негодования. Неужели в подобный момент Корона способна прибегать к неприкрытым политическим маневрам?
   — Желаете ли вы внести или обсудить еще какие-либо предложения? — спросила она в звенящей тишине.
   Он понял, зачем она задала этот вопрос. Что бы он ни предложил, что бы ни порекомендовал, она, без сомнения, взвалит всю ответственность на него лично.
   — Нет, ваше величество, — словно со стороны услышал барон свой голос. — Пока нет.
   — Очень хорошо, милорд, — сказала Елизавета с легким кивком. — Благодарю вас за добросовестное исполнение вашей обязанности принести мне эти известия. Я уверена, что это был неприятный труд. А теперь, поскольку у вас, без сомнения, в связи с этой неспровоцированной агрессией появилось немало дел, требующих вашего немедленного внимания, не стану вас больше задерживать.
   — Благодарю вас, ваше величество, — выдавил барон Высокого Хребта. — С вашего позволения?
   Он поклонился ей намного ниже и направился к выходу. Провожавший его взгляд был суров и беспощаден.

Глава 58

   — Как, по-вашему, идут дела дома, сэр? — тихо спросила капитан Дилэни у Лестера Турвиля, когда они поднимались в лифте к флагманскому конференц-залу корабля Флота Республики “Величественный”.
   — Вопрос на миллион, Молли? — ответил адмирал, сдержанно ухмыльнувшись.
   Начальник штаба чуть скривилась в ответ, и он хмыкнул.
   — Признаю, что я тоже размышляю об этом, — покаялся он. — И вопреки раздражающему умозаключению, что уверенным ни в чем быть нельзя, я объективно уверен. Если оценки разведки, доставленные “Звездным светом”, также точны, как и в последние годы, Первый флот прибьёт уши манти к стенке. Но, — выражение его лица стало серьезней, — стоило ли вообще затевать войну — это, конечно, совсем другой вопрос.
   Дилэни покосилась на командующего, удивившись — даже после всех этих месяцев — его задумчивому тону. Даже сотрудники собственного штаба с легкостью принимали всегдашнюю внешнюю напористость Лестера Турвиля за его подлинный характер, но она служила с ним почти три стандартных года и за это время узнала его лучше, чем многие.
   — А был ли у нас выбор, сэр? — спросила она, помолчав, и адмирал пожал плечами.
   — Не знаю. Полагаю, президент Причарт сделала все от неё зависящее, пытаясь найти другое решение, но, как свидетельствуют депеши “Звездного света”, со времени нашего отбытия дипломатическая ситуация явно только ухудшилась. И я уверен, как и все мы, что операция “Удар молнии” достигнет — наверное, правильнее сказать, уже достигла — своих непосредственных целей. А если совсем начистоту, мне, как и многим, хочется отомстить манти. Я больше сомневаюсь в успехе нашей части операции, — признался он, впрочем, не слишком удивив этим Дилэни, — но если наши оценки сил Сайдмора точны, мы должны справиться. Потенциальные выгоды от успеха — с политической, пропагандистской и чисто военной точек зрения — стоят того, чтобы рискнуть. Не могу избавиться от ощущения, что слишком мы все умные, как-то уж чересчур хорошо все задумано, но, как сказал давным-давно один парень с древнего морского флота со Старой Земли, это закон природы: кто не рискует, тот не выигрывает. С другой стороны, — он улыбнулся несколько натянуто, — следует помнить, что мы говорим о нападении на Хонор Харрингтон.
   — Я знаю, что она молодец, — позволив себе чересчур терпеливую нотку в голосе, произнесла Дилэни, — но она не воплощение богини войны. Она хороша, спору нет, но я никогда не понимала, почему репортеры — и у них, и у нас — так на ней зациклились. В конце концов, настоящим крупным сражением она никогда не командовала, даже у звезды Ельцина. Я хочу сказать, сравните её реальные достижения на поле боя с тем, что сотворил с нами Белая Гавань, а о нем в прессе шумят куда меньше, чем о ней!
   — Я никогда не называл её “богиней войны”, — поправил Турвиль и с усмешкой добавил: — С другой стороны, это не самое плохое определение. И я знаю, что она не непобедима, хотя в тот единственный раз, когда мы действительно сумели её побить, мы, скажем так, располагали некоторым численным превосходством.
   Дилэни поняла, что краснеет: именно Лестер Турвиль был тем единственным хевенитским адмиралом, которому удалось нанести поражение Хонор Харрингтон.
   — Суть в том, — продолжил Турвиль более серьезным тоном, — что она, весьма возможно, лучший, или, в крайнем случае, один из двух-трех лучших тактиков флота манти. У нас никто и близко не способен справиться с ней в равном бою. Между нами говоря, судя по тому, что я слышал от адмирала Тейсмана, он, по-видимому, мог разбить её у звезды Ельцина, после провала операции “Магнит”. Но даже если бы он уничтожил всю её группировку, для неё это все равно была бы стратегическая победа. А проявить себя в “настоящем крупном сражении” у неё просто ещё не было случая, и это, по правде сказать, тоже вызывает у меня беспокойство. Я не хочу оказаться первой её победой такого уровня. Ну а почему на ней “зацикливаются” газетчики — по моему мнению, причина в том, что она умудряется всегда выбираться из неблагоприятных обстоятельств. И потом, она чертовски привлекательна внешне, это тоже важно. Но самое главное, думаю, в том, что даже журналисты в ней что-то чувствуют. Нечто такое, что по-настоящему можно понять, только встретившись с ней лично... если вообще можно понять.
   Дилэни взглянула на него вопросительно, и он пожал плечами.
   — У неё есть стиль, Молли, — просто сказал он.