Вновь и вновь слушали эту новую пластинку, напряженно и задумчиво, то вздыхая, то сглатывая подступивший к горлу комок.
   А вскоре затем стали прощаться.
   Галя и Виталий пошли вместе со всеми. По темной, скользкой от грязи, неровной улочке двинулись целой гурьбой. У двоих из ребят оказались с собой фонари, поэтому удавалось обходить самые большие лужи. Девчата, оступаясь, визжали, парни хохотали. На каждом углу кто-то из компании прощался и исчезал в темноте.
   Когда шли, где-то в стороне снова раздался уже знакомый Виталию свист. Однако никто не обратил на него внимания. «Привычно это им, наверное», – отметил про себя Виталий. И когда свист раздался вновь, уже ближе, тоже не обратил на него внимания.
   Наконец они с Галей простились с остальными и свернули за какой-то угол. Виталий признался себе, что в темноте он тут совсем не ориентируется, и целиком положился на Галю, которая, напротив, чувствовала себя вполне уверенно. Ей, казалось, было даже приятно слегка командовать этим долговязым и добродушным московским парнем.
   Новая улочка, по которой они теперь шли, была освещена редкими фонарями. Они, как светлячки, мерцали в кромешной тьме, обозначая все же направление, по которому следовало идти, и кое-как высвечивая желтый кружок вокруг столба, на котором висели.
   Галя и Виталий пробирались от одного кружка света к другому, мимо темных, уснувших изб, временами держась за чей-то забор или за руку друг друга и весело переговариваясь.
   Неожиданно за их спиной послышались торопливые шаги и чьи-то возбужденные голоса. Кто-то крикнул:
   – Эй, Галка, подожди!.. Стой, говорят!..
   Виталий насторожился. Но Галя, остановившись под очередным фонарем, уверенно и спокойно откликнулась, вглядываясь в темноту:
   – Ты, что ли, Леня?
   Догонявшие приблизились. Их было человек шесть или семь, лица различить было невозможно. Один из подошедших грубо спросил, указав на Виталия:
   – Этот?
   – Этот, – подтвердил другой голос.
   И тогда первый из парней внезапно и пружинисто кинулся на Виталия, и тот не успел до конца увернуться.
   Тяжелый, плотный удар пришелся в плечо, и боль прошила грудь. И сразу вперед кинулись остальные парни.
   – Ребята, что вы делаете!.. – отчаянно закричала Галя, хватая кого-то из дерущихся и пытаясь оттащить в сторону. – Отпустите его!.. Слышите?
   Виталий упал вовремя. Двое из нападавших, оступившись, тоже упали, и на них навалились остальные, в темноте не сразу разобравшись, где кто. А Виталий, чуть откатившись в сторону, отбросил от себя одного из парней, затем другого. Двое валялись в грязи, а Виталий выбрался, наконец, из кучи. Его душила ярость, на секунду даже охватило ощущение подлинного боя, к которому его готовили все три года в армии, а последние годы в МУРе.
   Но даже в этот миг он не потянулся к пистолету под мышкой, подсознательно ощутив разницу между хулиганским, жестоким, но неопытным наскоком этих выпивших парней и по-настоящему опасной, бандитской засадой.
   В этот миг кто-то снова ударил его, уже в лицо. Виталий ощутил на губах соленый вкус крови. И тут, как ни странно, к нему вернулось хладнокровие. Следующий удар его был тоже жесток, но уже и расчетлив; парень, вскрикнув, опрокинулся навзничь и пополз куда-то в темноту.
   – Ребята, ребята!.. – плача, кричала Галя, пытаясь растащить дерущихся. – Что вы делаете!.. Перестаньте!.. Как не стыдно!..
   И тут кто-то неожиданно ударил ее, зло крикнув:
   – Пошла отсюда, стерва!..
   – А-а! – Галя схватилась за лицо.
   Неожиданно раздался близкий выстрел.
   И сразу же вслед за ним из темноты вынырнула длинная, черная тень и с клокочущим, злобным рычаньем кинулась на одного из нападавших, сбила с ног и вцепилась в ворот куртки. И новый вопль огласил улицу.
   – Алдан, не смей! – испуганно крикнула Галя, все еще прижимая руку к лицу.
   А Виталий мертвой хваткой уже зажал другого парня, чувствуя в нем какую-то знакомую, враждебную силу, знакомое сопротивление сильного тела, и от этого все безжалостнее сжимая его и подавляя последнее сопротивление.
   Тут-то и появился в слабом свете ближайшего фонаря запыхавшийся Терентий Фомич с ружьем в руке.
   – Это что ж такое, а? – сипло и грозно воскликнул он. – Это что еще за разбойники-бандиты?!. Алдан, держать! – крикнул он собаке.
   – Папа! – в слезах кинулась к нему Галя. – Смотри, чего они делают!..
   – Ага, вижу, – уже спокойнее отозвался Терентий Фомич. – Энтот валяется, и тот на карачки никак встать не может. Крепко ты их, сынок, – уважительно обратился он к Виталию и добавил, кивнув на скрюченную фигуру парня, которого тот продолжал удерживать. – Да брось ты его! Он свое получил, пусть теперь ползет до мамки, там тоже свое получит, чтоб ему пропасть! Вона, как те, видал? – он указал рукой на убегавших парней и крикнул им в догонку. – Эй! Своих чего бросили! Тащи по домам!.. А вас я опознаю!.. Усе равно опознаю и на правлении доложу! У-у, анафемы!.. – он погрозил кулаком вслед убегавшим и снова посоветовал Виталию, брезгливо взглянув на парня, которого тот держал. – Да брось ты его!
   – Не-ет, – тяжело отдуваясь, помотал головой Виталий. – Этот первый полез. Я хочу ему два слова сказать.
   В это время в соседних избах уже стали зажигаться огни. Кто-то высунулся из окошка, кто-то крикнул:
   – Эй, дядя Терентий, чего там пуляешь?
   А с другой стороны улицы донеслось:
   – Терентий, подсобить аль нет?
   – Все, граждане, все! – крикнул в ответ Терентий Фомич. – Разговор окончен, дело тоже! Спать ступайте! Алдан, ко мне!
   Собака спрыгнула с поваленного ею парня, который, видимо, боялся не только шелохнуться под ней, но даже вскрикнуть, и неохотно подошла к хозяину, по дороге ткнувшись мордой в колени Гале, словно проверяя, цела та или нет. И девушка ласково провела рукой по ее морде.
   А Виталий подтащил схваченного им парня ближе к фонарю и, прислонив к забору, попытался его рассмотреть. Что-то в нем показалось знакомым, хотя видно было плохо и физиономия парня была вся в грязи.
   – Как звать? – строго спросил Виталий.
   Парень пошевелился, вскрикнул, осторожно потер затекшую шею и угрюмо буркнул, отводя глаза:
   – Тебе не все равно?
   – Говори, говори. Все равно опознаем.
   – Ну, Прохор…
   – А-а, – зло произнес Виталий. – Старый знакомый. Ты, значит, и трезвый на людей кидаешься?
   – А ты девок наших не трожь…
   – Вот что. Ты, оказывается, рыцарь, да? – насмешливо произнес Виталий. – Знаю, какой ты рыцарь. Видал в Доме приезжих еще утром. Правду говорить будешь или под замок тебя сажать?
   – На работу мне с утра… А ты лучше уматывай отсюда.
   Прошка постепенно приходил в себя, и с приливом сил явно прибывала и наглость. Теперь он уже не отводил глаз.
   – Так, так… – Виталий внимательно сверху вниз посмотрел на парня, все еще сидящего возле забора, потом спокойно, даже как-то покладисто, спросил: – И когда же мне уматывать, Проша?
   Тот бросил на него подозрительный взгляд исподлобья, как бы не веря его новому тону, и хмуро сказал:
   – Утром валяй.
   – До одиннадцати? Как велено-то?
   Прошка, уже не скрывая удивления, посмотрел на Виталия и, видимо, машинально сказал:
   – Велено поране.
   – Эх, Проша. Негостеприимный ты человек, – с сожалением произнес Виталий. – Сам до дома доберешься или помочь?
   В этот момент к ним приблизился Терентий Фомич и сердито сказал, оглядев сидевшего на земле Прошку:
   – Доберется, доберется. Я ему не доберусь. И этих чтоб забрал немедля, понял? – он указал на двух оставшихся парней.
   Впрочем, один уже поднялся на дрожащих ногах и даже попытался двинуться с места, нелепо взмахнув руками. Второй еще стоял на четвереньках и, то подвывая, то матерясь от неутихающей боли, никак не решался оторвать руки от земли. К нему важно подошел Алдан, понюхал и, казалось, с явным отвращением отошел к Гале.
   – Пошли до дому. Провожу вас, так и быть, – прохрипел осипшим от волнения голосом Терентий Фомич, обращаясь к Виталию. – А то еще не ровен час… Да нет! – перебил он сам себя. – Не бывало у нас такого. Ну, разве что, по пьяному делу, между собой чего затеят. А так, понимаешь, бандой целой на одного, да еще приезжего… Ох, Прошка, – сердито добавил он, погрозив кулаком. – Ох, достукается он у меня, сукин сын!..
   Втроем они отправились домой.
   – А вы, оказывается, смелая, – улыбаясь, сказал Виталий девушке, когда они шли домой. – Зачем вы кинулись в эту кучу?
   – Ой, я совсем не смелая, что вы! – махнула рукой Галя. – Просто мне за вас страшно стало. И потом это нечестно.
   – А вы этих ребят знаете?
   – Конечно. Знаешь, там и Леня был, – обратилась она к отцу. – Его Алдан повалил. Теперь он его в дом не пустит.
   – Ну, и молодец будет, – проворчал Терентий Фомич, легко шагая рядом с ними и повесив ружье на плечо по-охотничьи, стволом вниз.
   Бежавшая впереди собака, услыхав свое имя, обернулась и посмотрела на хозяйку. Эти преданные и умные собачьи глаза Виталий хорошо рассмотрел: собака как раз поравнялась с фонарем. И он с тоской подумал: «Все-таки надо завести собаку. Как только уговорить Светку?»
   – Но так же нельзя, в дом не пускать, – неуверенно возразила отцу Галя.
   – Поделом. Раз разбойник.
   – Он не разбойник, – снова тихо возразила Галя. Уговорили его.
   И Виталий почувствовал, что ей неловко говорить об этом.
   – «Уговорили»… – передразнил Терентий Фомич. – Скажи лучше, возревновал. И все равно разбойник.
   Однако тон его стал помягче.
   – А кто его уговорил, Прошка что ли? – спросил Виталий.
   – Небось, – подтвердил Терентий Фомич. – Это ты его, выходит, прижал на станции-то аль нет?
   – Его, – неохотно подтвердил Виталий. – В Доме приезжих. Утром еще. Уже пьяный был. Каких-то женщин обижал. Так я Родьке и другим парням помог.
   – Ты поможешь, – одобрительно кивнул Терентий Фомич. – Учился где на это?
   – В армии.
   – А-а. Там теперь чему хошь научат. И специальность дадут. А Прошка этот форменный разбойник. И на руку нечист, тоже замечаю.
   – На машине, небось, левачит? – предположил Виталий, хотя именно этого старик никак заметить не мог при своей ночной должности.
   – Левачит? – с усмешкой переспросил Терентий Фомич и многозначительно погрозил кому-то пальцем. – Нет. Тут, брат, вокруг цеха нашего кое-чего, видать, химичат. Вот и Прошка там крутится.
   «Надо будет Эдику про старика сказать, – подумал Виталий. – Верным помощником может стать».
   – …Но чтобы на людей нападать, такого у нас отродясь не было, – продолжал сердито рассуждать Терентий Фомич. – Уж, кто-кто, а я-то знаю. Слава бога, кажинную ночь с ружьем хожу, да вон с ним еще, – он кивнул на бежавшую впереди собаку и усмехнулся. – Не даст соврать.
   Алдан тотчас на секунду приостановился и повернул голову, уловив, что разговор опять коснулся его.
   А Виталий вдруг почувствовал, как ноет плечо, задетое в драке. Он слегка пошевелил им под пальто, и это слабое движение отозвалось болью.
   «Вот черт, некстати как», – досадливо подумал Виталий. Однако боль эта навела его на новую мысль.
   «Зато и притворяться теперь не надо, что болен. Вот, пожалуйста», – невольно обрадовался он и с досадой сказал:
   – Болит, однако, плечо. И… голова малость, – поколебавшись, добавил он.
   – Завтра надо полежать, – вмешалась Галя. – Все равно товарища своего вы пока не нашли. С такой фамилией, знаете, сколько людей? Вот и Петр Савельевич…
   – Да, оказался Федот, да не тот, – усмехнулся Виталий. – Вообще, напрасно я эту историю затеял. Домой надо возвращаться.
   – Вы к нам летом приезжайте, – сказала Галя. – Ой, как у нас хорошо летом, вы не представляете даже.
   – Со всех городов приезжают, – подтвердил Терентий Фомич. – И с Москвы тоже. Даже избы норовят купить, которые пустые. Только вот начальство на это разрешение не дает.
   – Почему?
   – Ну, как же. Люди-то в отпуск приедут. А у наших самая работа. Вот и сомнение начальство берет, как наши в таком разе работать будут.
   Незаметно подошли к дому.
   Галя быстро собрала скромный ужин. Подсел к столу и Терентий Фомич, положив на колени свое ружье. И снова Виталий с наслаждением пил удивительное для горожанина парное молоко. А разговор сам собой все вертелся вокруг недавней потасовки.
   – Завтра вся деревня загудет, – сказал Терентий Фомич, вздыхая. – Небось, и дело поднимут. Увидишь.
   – А зачем дело-то? – испуганно спросила Галя.
   – Не поднимут, – покачал головой Виталий. – Мое заявление надо или, вот, Галино, допустим. А мы не подадим, верно?
   Он весело посмотрел на девушку. Та смущенно улыбнулась и кивнула.
   – Ага. Дело еще какое-то…
   – А надо бы проучить, – не сдавался Терентий Фомич. – В Москве-то, небось, с этим строго? Эх, давно не наезжал…
   Разговор постепенно и как-то умиротворенно ушел в сторону.
   Затем Виталию постелили на тахте в маленькой горенке. Терентий Фомич, кряхтя, снова отправился в обход своих «объектов», как он выражался. Галя еще повозилась по хозяйству и тоже затихла.
   Виталий лежал в темноте и думал.
   Почему все-таки на него напали? Ведь Прошку кто-то подговорил. Он сам сказал: «Велено». Это вырвалось у него нечаянно, конечно. Так вот, кто же ему мог такое велеть? Прошка знаком с теми москвичами. Но их сейчас нет в деревне. Да и вообще они отпадают, они не знают Виталия. Кто же остается? Свиридов? Больше, вроде бы, и некому. Если не считать какого-то там Леньку, который мог «велеть» из ревности. Нет, это скорее всего не такой парень, иначе Галя… Да и не скажет про него Прошка – «велено». Остается Свиридов. Он, Виталий, ему, конечно, не понравился, это было видно. Но чем он вдруг так помешал этому Свиридову, что тот даже «велел» напасть на него? Он хочет, чтобы Виталий немедленно убрался из деревни, «велит» убраться. Почему? Он не поверил Виталию? Нет, был какой-то момент… он поверил. Тут что-то другое. Скорее всего он просто испуган. И испугал его не Виталий. Москвичи? А может быть, они сами испуганы?
   Это, ведь, вполне возможно. Вполне. Ведь за ними убийство. Даже два. Они, ведь, не знают, что девушка осталась жива. Значит, им надо срочно скрываться, заметать следы. Они очень нервничают. Во всяком случае тот водитель, Семен. Вот в таком состоянии они приехали к Свиридову. И, конечно, могли напугать и его. А как же? У них, ведь, какие-то общие дела. Но как сильно Свиридов испугался. И не реальной опасности, а лишь тени, намека на нее, собственного своего предположения. Да, Свиридов – слабое звено в этой преступной цепочке, очень слабое. Надо будет подсказать и это Албаняну.
   Дальше. Прошка сказал кому-то из ребят, кажется, тому самому Леньке, а тот уже Гале, что москвичи завтра приедут. Об этом, конечно, знает и Свиридов. И он не хочет, чтобы Виталий, подозрительный человек из Москвы, видел этих людей. Тут все логично.
   Что ж, завтра ночью москвичи эти будут взяты. Если они, конечно, те самые москвичи, те убийцы, Семен и весельчак Дима. Если это они… Только бы это оказались они. Нет, пожалуй, не надо ждать ночи, их надо брать вечером, как только начнет темнеть. К тому времени они уже крепко выпьют и дом не будет заперт на ночь. Значит, вечером. Так Виталий и передаст через Пенкина.
   Пусть готовят группу захвата… на двадцать часов.
   Ну, а он, Виталий, будет целый день лежать дома, он болен. Ребятки во главе с Прошкой перестарались. И потому Виталий не может уехать утром, как «велено». Что ж, Свиридов должен все равно быть доволен, должен успокоиться, если… если тут вообще замешан Свиридов. Ведь это пока лишь предположение, это еще предстоит доказать. Так вот, если он замешан, то должен успокоиться, узнав, что болен Виталий, что не выходит и, следовательно, ничего не увидит…
   Если, если… Все – если… На этом строится его, Виталия, работа. На том, чтобы разгадать других людей, их мысли, желания, планы и поступки. Чтобы обнаружить невидимую цепочку их отношений, знакомств, общих дел, по которой можно будет в конце концов добраться до цели, схватить преступников, порой очень опасных, как сейчас, например. Вот такая у него, Виталия, работа. В ней надо многое знать, много думать и часто идти на риск, иногда на прямую опасность. Такая уж работа…
   На этот раз работа привела его неожиданно сюда, в неведомую ему до сих пор деревушку с ласковым названием Лялюшки, к таким славным людям, Терентию Фомичу и Гале. И лежит он сейчас ночью в их доме, и сильно ноет плечо, не дает заснуть. Здорово, однако, Прошка его приложил. Что-то было зажато у него в кулаке, не иначе…
   Тихо в доме. И за окном тихо. Далеко где-то лает собака… Вот залаяла другая… Это не Алдан, его густой бас Виталий уже знает. Болит плечо, нельзя даже лечь на этот бок. И, как всегда в таком случае, кажется, что только на этом боку и уснешь. Как уснуть, все-таки?.. Чистые простыни приятно холодят тело, и подушка удобная, и под одеялом не жарко. Что еще надо? Черт возьми, когда он обращал внимание на все это? Нет, тут, конечно, нервы. Шалят нервы. И это уже никуда не годится. Надо спать. Надо спать. Надо… Неужели он завтра возьмет все-таки убийцу старика Сиротина? И этого подлеца Диму? А, ведь, кто-то стоит за ними. Этот «кто-то» послал их на тот завод за кислотой, а вот на комбинат верхнего трикотажа были посланы уже другие люди. К сожалению, их плохо помнят, прошло много месяцев пока обнаружилось преступление. А вот на этих двоих вышли быстро. Только старик Сиротин заплатил за это жизнью. Вот такая получилась цена. Потому что другим было плевать на все. Им и сейчас плевать. Впрочем…
   Нет, так не уснешь. Надо думать о чем-то другом.
   Виталий стал вспоминать свою партию в шахматы с отцом перед отъездом. Интересная партия. Они рокировались на разных флангах и наперегонки бросились в атаку.
   А вот потом этот ход чернопольным слоном, явно слабый ход… Следовало… Он забыл, как следовало пойти… Кажется… Нет, уж лучше…
   И, наконец, пришел сон.
 
   …Проснулся Виталий, когда за окном уже было светло.
   Он посмотрел на часы. Восемь. Надо вставать. Он потянулся. За ночь плечо почти прошло, только при каких-то движениях возникала несильная, глухая боль, как осторожное напоминание о вчерашнем неприятном происшествии.
   Виталий прислушался. В доме было тихо. Он поднялся с постели, привычно быстро оделся и вышел в прихожую.
   В большой комнате на столе лежала записка: «Виталий, я ушла на работу. Буду в перерыв, около двенадцати. Папа спит. Завтрак в кухне на столе, ешьте. Электрический чайник вскипятите. Привет. Галя».
   Ну, что ж. Завтракать, так завтракать. Ему все равно спешить было некуда. Нельзя даже высунуться из дома.
   Галя, конечно, расскажет всем, кто поинтересуется их гостем, что он плохо себя чувствует и лежит. И Виталию оставалось, в самом деле, только лежать и, конечно, ждать сигнала от младшего лейтенанта Пенкина.
   И вот лениво, тягуче потянулось время. Виталий сидел у окна большой комнаты и рассеянно наблюдал за улицей и избами напротив. Перед окном, вдоль невысокого штакетника торчали голые прутья кустарника, и летом, наверное, улицы вообще не было видно из окна. А сейчас Виталий следил глазами то за проехавшим мотоциклом, то за какими-то женщинами, прошедшими перед окном, потом пробежала, гомоня, стайка мальчишек в разноцветных нейлоновых курточках, потом снова проехал мотоцикл, за ним еще один. Виталий отметил про себя, как много в деревне мотоциклов.
   Вскоре, однако, наблюдать за улицей надоело. Виталий лениво оглядел комнату и заметил на одной из полок книги, аккуратно выстроенные в ряд. Он поднялся со стула и подошел ближе. На полке он увидел однотомник Толстого, рассказы его, тонкие сборнички стихов, еще какие-то книги. Больше всего было стихов. Виталий наугад вытащил одну из книжек и стал перелистывать страницы. И неожиданно увлекся. Это были стихи Твардовского.
   «Какие совестливые стихи, – подумал Виталий. – Какая-то раненая совесть. Как я раньше их не читал». Он так и продолжал некоторое время стоять возле полки с книжкой стихов в руке, потом, захватив книжку, снова вернулся к окну.
   На этот раз Виталий сел у края окна, возле сдвинутой в сторону занавески, чтобы не очень быть заметным с улицы. И тут же похвалил себя за осмотрительность.
   Мимо дома не спеша прошел Свиридов в своей зеленой, нейлоновой куртке и кепке, заложив руки за спину и от этого еще больше сутулясь. Виталий мгновенно спрятался за занавеску, но успел все же заметить, как Свиридов пытливо оглядел окна домика, после чего все так же неторопливо, солидно, вперевалочку, последовал дальше. «Ну, и что ты хотел узнать? – мысленно обратился к нему Виталий. – Здесь я или уехал? Но ты, ведь, уже знаешь, конечно, что я не уехал, что лежу. Что ж тебе самочувствие мое хотелось узнать? Как отделали меня твои гаврики?
   Так зашел бы! С Терентием Фомичом, ведь, отношения простые. А вот, не зашел, не решился. Выходит, нервишки подводят, совесть нечистая в тревоге?» И тут вдруг самого Виталия охватила тревога. Ох, не поверил ему Свиридов, ни одному слову не поверил. Но почему? И Виталий стал припоминать свой вчерашний визит к Свиридову, каждое свое слово, каждую интонацию, взгляд даже.
   Нет, решительно ничто не могло его выдать, ничто не могло Свиридова насторожить, кроме… Кроме, конечно, самого факта приезда Виталия сюда. А это наложилось на испуг, который принесли москвичи. Вот старик и забегал, засуетился, занервничал. «Ничего, ничего, – недобро подумал Виталий. – Понервничай». Ведь отменить приезд москвичей Свиридов уже не мог. Если бы мог, так не нервничал бы.
   В этот момент за спиной Виталия раздалось шарканье, кашель, и в комнате появился худенький Терентий Фомич в старых брюках и рубахе навыпуск, босой, всклокоченный, с седыми лохматыми бровями и кустистой, седой щетиной на загорелых щеках. Внешностью своей он напомнил Виталию какого-то доброго лесного гнома, не хватало широкой шляпы, палки и белки на плече.
   – 0-хо-хо… – потянулся Терентий Фомич и ворчливо сказал Виталию. – Чего не лежишь? Галинка лежать тебе велела.
   – Да, вроде, малость отпустило, – ответил Виталий и кивнул на окно. – Вон Петр Савельевич прошел, а к вам чего-то не заглянул.
   – Знает, что сплю после своей ночной.
   – Небось, хотел проверить, целы мы с Галей или нет после ночного происшествия. Надо полагать, о нем вся деревня уже знает?
   – Ясное дело, знает, – недовольно отозвался Терентий Фомич. – Как тут не знать про такое дело. Да я за все года ни разу из сваво ружжа не выпалил. А тут, вот, жахнул, понимаешь. Теперь на правление потянут отчет давать. Что да как.
   – Ну, вот, товарищ Свиридов, видно, и обеспокоился за наше здоровье.
   – Э, милый, – усмехнувшись, махнул рукой Терентий Фомич. – Петр об нашем с тобой здоровье печься не будет. У него главное дело за собой смотреть, – он взглянул на прибранный стол. – Поел уже?
   – Спасибо, поел. Я с вами рассчитаюсь, Терентий Фомич.
   – Да, ладно тебе, – снова махнул рукой тот. – Богаче мы будем от твоих рублей, думаешь? Хороший ты человек, вот главное. А такому человеку не то, чтоб помочь, а дружбу к нему проявить надо, я так полагаю. А уж я людей, во, как вижу. Насквозь. И тебя тоже, не думай, враз определил. Зря, что ли, столько годов свет копчу? Вся смысла нашей жизни, я тебе скажу, это друг дружке добро оказывать, помощь какую ни то, чтобы, значит, легче было людям с етой жизнью справляться. Вот такая, понимаешь, у меня линия. И потому мне твои рубли ни к чему. Одна обида. Понял ты меня, аль нет?
   – Понял, – Виталий улыбнулся. – У меня у самого такая линия.
   – Во, во. Я ж вижу, – удовлетворенно констатировал Терентий Фомич и поднялся со стула. – Ну, а таперича соберу себе чего поесть, – объявил он. – И Алдану вот тоже надо.
   – Хороший у вас пес.
   – А как же! Первым делом, верный дружок. Вторым – умный, все про всех понимает. Третьим делом – ученый, что скажу, все сделает, не напутает. Ну, а четвертым – силен, ужас как. Видал, как он шибанул того парня? А было дело, он и троих раскидал. Одному руку насквозь прокусил, потому в ней нож был. Мне за него сотню давали. Ха! А я и за тыщу его не отдам.
   Разговаривая, старик принес себе из кухни еду, потом стакан с чаем и быстро за столом поел. Ему, видно, не хотелось обрывать разговор. Потом он повозился в кухне, вышел во двор и кликнул Алдана. А вскоре снова заглянул в комнату в своей неизменной черной телогрейке и кепке.
   – Ну, пошел я. Дела, – объявил он. – Скоро буду. А ты сиди и особо не шебуршись. Скоро и Галинка будет, тогда обед соберет.
   Старик ушел. А Виталий, вздохнув, прошелся по комнате и снова уселся у окна. Невыносимо медленно текло время. И все чаще начинали возникать неприятные мысли: «Почему-то не появляется Пенкин. Москвичи должны были бы уже приехать. Пропустил он их, не засек? А, может быть, они вообще сегодня не приедут? Допустим, сорвалось у них что-нибудь. Вполне возможно».