Еще мне передал журнал "Дон" (№ 5-6, 2001) со своим рассказом "Чаши Господних весов" Олег Шестинский, который не перестает меня удивлять своей раскрепостившейся в последние годы творческой энергией. Вот и этот рассказ, начинаясь, как традиционное воспоминание о детских годах в блокадном Ленинграде, затем незаметно переходит в русло острейшего философского трактата, исследующего сразу целый узел морально-этических, религиозных и национальных проблем. Таких, к примеру, как попытка ответить на вопрос о том, что нравственнее - умереть от голода или брать у квартиранта-еврея еду, заведомо зная, что он её приворовывает в "Военторге"? Или же - как быть, если в твоей душе поселились сомнения в истинности всего запечатленного в Книге Книг? А также - возможна ли надежда на то, что ты встретишь в христианском раю своего детского товарища Исаака?..
   Проза Олега Шестинского отличается тем, что он не боится ставить в ней такие острейшие вопросы, которые многие побоялись бы произнести даже шепотом. А он при этом ещё и умудряется найти на них ответы, понятные человеку любой национальности и веры: "Бог судит не по крови, а по душам", - говорит герою рассказа Сама Богородица...
   В этом же номере "Дона" помещен анонс о публикации моего романа о Берии и дано окончание монографии Александра Шелудякова "Тайна Половецкой летописи", в которой автор рассказывает, как его отец читал ему в детстве некую ныне утраченную, но дословно им заученную летопись, содержащую первородный текст знаменитого "Слова о полку Игореве". Собственно, эта детская память автора в общем-то и является тем единственным "научным аргументом", на который он постоянно ссылается в своей публикации. Она буквально пестрит фразами типа: "...в Половецкой летописи была емкая запись о цели похода Игоря в Половецкую страну дальнюю...", "...в Половецкой летописи текст автора "Слова" сохранен очень бережно...", "...сравните, как этот отрывок звучит в Половецкой летописи...", "...в Половецкой летописи было записано..." - и так далее. А в конце работы приведен перевод "Слова о полку Игореве" и его расшифровка по этой самой Половецкой летописи, что оказываются раз в двести труднее для понимания, чем тот текст "Слова", который был прежде испорчен переводами Д. С. Лихачева и целого ряда других, смотревших ему в рот толкователей. Так, например, вместо довольно внятной строки "Боянъ же, братие, не 10 соколовь на стадо лебедей пущаше, но своя вещиа персты на живая струны въскладаше; они же сами княземъ славу рокотаху" под пером Шелудякова появляется какая-то нелепая фраза: "Бо яз же, братья, не десять соколов на САДО ЛЕПО ПЕТЬЮ напускаю, но свои вещии персты на живые струны воскладаю - они же сами князьям славу РОК-ГАТАТИ". Однако мало того, что в трактовке знатока Половецкой летописи вещий Боян превращается в эдакого древнерусского Андрея Макаревича, ГАТАЮЩЕГО на гуслях РОК-балладу о походе князя Игоря против половцев, так ещё и его брат - Яр-Тур Всеволод - переряжается вдруг в какого-то неведомого "яртаула", киевские бояре - оборачиваются "боявами" (что якобы означает по-половецки монахов, толкующих сновидения), седло кощиево - становится седлом "кастчеевым" и так далее. И даже несколько логически понятных и близких к истине трактовок древнерусского текста, которые делает Шелудяков по ходу своей монографии, оказываются буквально погребенными под курганами сочиненных им псевдополовецких слов и выражений, благо бы проясняющих смысл поэмы, а то ведь только ещё более его затемняющих.
   * * *
   Всё это время в стоял крепкий мороз, было много снега; пятого января мы ходили в гости к Людмиле Щипахиной (у неё здесь небольшая литфондовская дачка с куском великолепного дикого леса), а шестого к нам наведались Олег Николаевич и Нина Николаевна Шестинские. Больше из знакомых почти никого в эти дни не встречали, так как в Доме творчества в это время жили только Сергей Луконин с женой и дочерью, жена и дочь Петра Кошеля да Михаил Рощин со своей Татьяной. Позже, правда, появился приехавший из Мурманска Борис Блинов, которого я знаю по совместным заседаниям президиума Литфонда России.
   Ничего серьезного я в эти дни не писал, хотя почти все время в голову и лезли какие-то рифмованные куски типа: "В ночном лесу зимой не одиноко, / в нем накопилось столько тишины, / что слух включи - и могут стать слышны / созвучья слов, не сказанных до срока", или: "Пускай нас терзают сто зол и сто зим, / и грозы громами грозят нам сурово - / мы всё отразим, коль в душе сохраним / сознанье того, что святой Серафим / возносит молитвы о нас под Саровом..."
   Одно из таких стихотворений написалось полностью: "Выйду в холод ночью звездной - / снег слетает на лицо, / переделкинские сосны / сторожат мое крыльцо. // Месяц скрючился, как спичка, / обгоревшая на треть. / Где-то мерит электричка / пояском земную твердь. // Час стою. Морозный воздух - / не вдыхаю, а жую. / Переделкинские сосны / думу думают свою. // Где-то лают псы цепные, / раздирая хрипом грудь... / Слава Богу, я в России. / Перебьемся как-нибудь". Хотя, конечно, никакого моего крыльца, которое бы могли сторожить сосны, в Переделкине нет, и проблема получения дачи остается пока открытой. Сегодня с этим вообще ситуация непростая. Так, например, шестого января, после того, как мы ещё раз сходили к Иверской, на втором этаже нашего корпуса собрались арендаторы переделкинских дач, вырабатывающие свою тактику борьбы с Р.С. Гюлумяном, захватившим власть в Международном литфонде и незаконно, по их мнению, отстранившим от должности председателя В.Ф. Огнева. То, что до этого этот самый Огнев успел на их глазах продать нашу писательскую поликлинику, никого особенно не волновало, а стоило дойти делу до дач, в которых они сами живут, как все тут же активно зашевелились, изображая из себя борцов с беззаконием...
   Впрочем, мы думали, что на этом мероприятии будет Юра Поляков, с которым мы договаривались в эти дни увидеться здесь, но он не пришел. Были Надежда Кондакова, Марина Кудимова, Людмила Щипахина, Игорь Волгин, Юлиу Эдлис, Михаил Шатров и другие.
   После собрания, проводив домой Нину Николаевну Шестинскую, мы с Мариной прошлись немного по вечернему Переделкину и внезапно оказались застигнуты сплошной пеленой бурана. Всё вдруг вокруг погрузилось в мутно-белую тьму, в которой не стало видно даже фонарей, и минут десять мы находились в гуще этакого мини-бурана. К счастью, через короткое время он так же внезапно, как налетел, затих, и на улице установилась замечательная погода, так что от происшествия осталось только короткое недописанное стихотворение: "...А к вечеру ветер затих / и, вспенив рождественский воздух, / над лесом, как сонмы шутих, / взлетели бенгальские звезды..."
   К полночи мы с Мариной собрались и пошли в Преображенскую церковь на Рождественскую службу.
   7 января, понедельник; РОЖДЕСТВО Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа. Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся Тебе кланятися Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока. Господи, слава Тебе!
   Дева днесь Пресущественнаго раждает, и земля вертеп Неприступному приносит; Ангели с пастырьми славословят, волсви же со звездою путешествуют; нас бо ради родися Отроча младо, превечный Бог.
   Величаем Тя, Живодавче Христе, нас ради ныне плотию рождшагося от безневестныя и Пречистыя Девы Марии.
   * * *
   ...Едва вышли после службы из храма, как к нам тут же пристроился незнакомый нам пес и, как мы ему ни объясняли, что у нас ничего для него вкусненького нету, проводил нас до самого Дома творчества, а где-то перед воротами вдруг таинственно исчез, словно его и не было.
   Войдя затем в корпус, я в холле второго этажа встретил писательницу Нину Садур, находившуюся уже в изрядном подпитии.
   - Эй, у вас пива нет? - спросила она.
   - А что, я похож на человека, который бегает по ночам за пивом? уточнил я.
   - Увы, - покачала она головой. - Вы унылы, как газета "Правда".
   - Зато ты веселая, как "Московский комсомолец", - подумал я, но отвечать не стал, так как это неизбежно ведет к дальнейшему развитию диалога и ненужному углублению контакта, а мне после храма это было совершенно ни к чему.
   * * *
   Несмотря на позднее время, очень долго не мог уснуть и как-то незаметно для себя самого написал два стихотворения. Вот первое из них: "Пурга завывала, как в будке овчарка. / Сквозняк занавески дугой выгибал. / Я окна заклеил - и сделалось жарко, / как будто из Арктики - в Сочи попал! // Сквозь полночь в квартиру таращится вьюга, / а мы как в программе живем "За стеклом" - / снежинок ничуть не стесняясь, друг друга / целуем, милуем; сидим за столом. // У целого мира живем на ладони / и света не гасим!.. (Плевать на пургу.) / Беснуется ветер, как будто бы кони, / почуяв волчару, храпят на лугу. // Качая вершинами под небесами, / могуче вздыхает за стенкою лес. / А чудится, это: "Мы с вами, мы с вами", - / нам деды и ангелы шепчут с небес..." А вот второе, оно называется "Ночь в переделкинском Доме творчества": "Мои окна глядят на восток - там Москва. / И, ко сну отходя, я смотрю полусонно / на далекое небо в багровых мазках, / на котором качаются темные сосны. // Сладко слушать в кровати, как там, за стеной, / воет вьюга, запутавшись в кронах колючих, / и при том понимать, что и вьюге самой - / по сравненью со мной - не воспеть себя лучше! // Брошу дюжину строк на страничную гладь, / как вагоны, их рифмой сцепив друг за другом. / Пусть летят, не давая себя догонять, / точно эта шальная полночная вьюга..."
   * * *
   Рождественский денечек выдался просто чудесным, с утра выглянуло яркое белое солнце и температура поднялась чуть ли не до ноля градусов. Однако ни идти к кому-нибудь в гости, ни звать кого-то к себе не захотелось, и мы весь день отлеживались, набираясь сил перед завтрашним отъездом в город.
   Перед ужином ко мне опять привязалась окончательно упившаяся к этому часу Нина Садур, умудрившаяся за пять минут нахамить и мне, и Марине, так что я еле удержался, чтобы не послать её куда подальше. В голове даже сложилось двустишие: "В мире нет пошлее дур, / чем она из двух..." - однако я его не стал озвучивать, все-таки она имеет репутацию талантливой писательницы.
   Впрочем, войдя минут через десять в столовую, мы увидели Садур уже полностью вырубившейся и валяющейся на полу между столиками. И когда Борис Блинов попросил меня вместе с ним отнести её в номер, я, не испытывая ни малейшего чувства смущения, отказался ему в этом помочь...
   * * *
   ...Вечером, отправившись с Мариной на нашу традиционную прогулку, мы обнаружили, что температура опять упала, причем чуть ли не до минус тридцати двух градусов, а я, настроившись днем на тепло, не поддел под брюки нижнее белье. Поэтому я немного прошелся по улице Серафимовича и вернулся назад, обогатив свой литературный багаж ещё одним не совсем приличным четверостишием: "Весь день тянуло в сон, / потом пошел пошляться, / но не поддел кальсон - / и обморозил... ноги".
   * * *
   ...А ночью мне опять долго не спалось, к тому же над головой раздавались такие звуки, будто кто-то тяжелый расхаживает по чердаку да ещё и передвигает там какие-то вещи, и это напомнило мне рассказ председателя нашей иностранной комиссии Олега Бавыкина, который как-то говорил мне, что в купленном им на берегу Валдая доме (куда Олег постоянно возит писателей для выступлений в местной библиотеке и отдыха) живет домовой Степан, топающий по ночам по потолку ногами.
   Сон не шел и от нечего делать я слово по слову написал за ночь целую небольшую поэму под названием "Дом на озере Валдай", рассказывающую об этом бавыкинском домовом: "Олег Митрофаныч Бавыкин / купил себе домик в селе, / посколь ещё с детства привык он / бывать на Валдайской земле. // Олег Митрофаныч Бавыкин / от радости был сам не свой, / да вышла одна закавыка: / в том доме - живёт домовой! // Зовут его люди Степаном, / и если внимать их речам - / прослыл он ужасным смутьяном, / мешая всем спать по ночам. // Едва обитатели дома / прилягут - как он начеку: / свой шаг отбивая весомо, / гуляет там по чердаку. // То прыгать начнет, то грохочет / железом в трубу, осердясь. / До света уняться не хочет, / угроз и молитв не боясь. // Похоже, что раньше привык он / хозяев вот так прогонять... / Но скроен иначе Бавыкин - / не хочет свой дом покидать! // Опять и опять Митрофаныч / спешит на любимый Валдай, / натопит там баньку дровами / и просит: "Поддай да поддай!" // Натащит друзей из столицы, / горланят стихи до утра, / а утром - спешат похмелиться / (посколь перебрали вчера). // Ребята-то едут лихие - / Артемов, Дементьев и проч., / напарятся - и о России / орут, чем ей, бедной, помочь. // Всю ночь!.. Только хруст огуречный / да маты летят на чердак. / И Гоголя вспомнят, конечно, / и Горького... "Мать" его, так! // Ну как не запить тут Степану? / И как-то - прокрался он вниз, / хлебнул полстакана... и спьяну - / потом на стропилах повис. // Три дня там болтался, как ветошь, / а, снявшись с гвоздя, дал зарок, / сказав себе твердое: "Нет уж, / запомню урок этот впрок!" // И впредь - лишь Бавыкина "Волга" / появится вдруг вдалеке, / он прячется в угол и долго / сидит на своем чердаке. // А в доме Олег Митрофаныч / опять принимает гостей, / и снова гремит самоваром, / и льется вино всех мастей... // Такой вот рассказец... Хоть выкинь - / а я не приврал ни словца. / Иначе зачем бы Бавыкин / гонял на Валдай без конца?"
   * * *
   ...Днем я принес в номер с улицы найденную еловую шишку, и, оттаяв к ночи, она наполнила комнату чудесным смолистым духом. Окутанный им, я наконец отвлекся от рифм и дневных воспоминаний и сладко уснул...
   8 января, вторник. Встали в семь часов утра, собрали вещи и, попив чаю, вышли на улицу. Я последний раз окинул взглядом подаривший нам столько счастливых минут заснеженный двор Дома творчества: "Сугробы, словно поросятки, / лежат рядком - к бочку бочок... / Декаду будут длиться святки. / Айда, ребятки, в кабачок!.."
   Но мы отправились не в кабачок, а на станцию, оттуда вернулись электричкой в Москву, а далее - Марина поехала к себе в МСПС на работу, а мы с Алинкой - домой в Марьино.
   * * *
   ...Едва вошли в квартиру, как позвонили с почты, интересуясь, есть ли кто дома, а спустя полчаса принесли несколько писем и бандерольку из Пензы с журналом "Сура", в котором опубликовано интервью Марины с Николаем Бурляевым и полемика по поводу моей статьи "Куда ж нам плыть" о современной русской литературе.
   Включив вечером телевизор, узнали, что за время нашего отсутствия произошли следующие события:
   - Страны Европы при большом ликовании перешли на единую валюту, уже получившую в народе название "еврики".
   - На Чехословакию, Германию и ряд других европейских стран, а также наш Дальний Восток обрушились невиданные снежные заносы.
   - В городе Аргун произошел крупный бой федеральных войск с боевиками, с обеих сторон имеются убитые и раненные.
   - Главой МПС России вместо Николая Аксененко назначен Геннадий Фадеев. Газета "Жизнь" издевается по поводу и того, и другого, но наш Союз писателей дружит с ними обоими. Аксененко давал нам бесплатно вагоны для проезда на наши Пленумы, организовал поездку писательской делегации до Владивостока. А Фадеев реконструировал станцию "Козлова Засека", на которой находится имение Л.Н. Толстого Ясная Поляна, и пустил к ней скоростной электропоезд.
   - Компания "Вимм-Билль-Данн" все-таки выполнила свое обещание и, якобы проведя розыгрыш лотереи, вручила ключи от ДОМИКА В ДЕРЕВНЕ какой-то семье из Рязанской области. Хотя, может быть, все и на самом деле было разыграно по-честному...
   9 января, среда. Проснувшись сегодня утром, я поперся к двенадцати часам на Комсомольский проспект в Правление, а оказалось, что наши гуляют аж до завтрашнего дня. Секретариат-то, на котором решалось, когда нам выходить на работу, проходил когда я ездил в Балаково, а когда я спросил у кого-то из наших, по какое число мы отдыхаем, мне сказали: по девятое. Но они имели в виду по девятое включительно, а я понял так, что девятого - уже первый рабочий день. Поэтому и застал здесь одного только дежурящего Ляпина. Составил по его просьбе одну поздравительную телеграмму в Уфу, потом, встретив Сергея Перевезенцева, передал ему для "Роман-журнала" свои переводы стихов Леонида Талалая и поехал в МСПС к Марине. Там у них во дворе зашел в редакцию журнала "Дружба народов" и оставил свои переводы стихов Тараса Девдюка.
   * * *
   Вечером, дома, роясь в своих архивах, наткнулся на одну из записных книжек, похоже - за лето 1978-го года, когда я работал в геологической партии в Красноярском крае. Полистал её и стало жалко, что некоторые из оконченных и даже неоконченных стихов так никогда и не встретятся с читателем. Думаю, что несмотря на свою наивность, они были достойны опубликования. И жаль, что этого не произошло тогда, когда они были написаны. Ну чем это не стихи?
   "Дочь сплавщика": "Не шепчи мне слова нежные, / я в тайге стал совсем невежливым, / и любить стал слова сквозь зубы я / справедливые, хоть и грубые... // ...Ты пропахла здесь вся апельсинами, / а меня ждет тайга синяя, / где нужны мои руки сильные, / где девчата такие красивые. / И пускай ты здесь ходишь в плащике, / а меня там ждет дочь сплавщика, / а меня ждут друзья в экспедиции, / и любовь там - совсем не традиция. / Там любовь - как крапива щемящая, / и представь себе - настоящая... // ...Потому - мне не быть здесь веселому, / не считай до сих пор меня мальчиком. / Я уеду в таежный поселок - / тот, где ждет меня дочь сплавщика."
   "Таежное": "Звук летит из сосновой мглы, / не поймешь - далеко ли? близко? / Вот взревели протяжно "Зилы", / вот жужжание бензопилы / с комариным смешалось писком. // И к лесному ручью нагнусь / я, романтики воду глотая. / В рот спадает небритый ус, / а над жаркой поляной гнус, / словно взбитая пыль густая. // Меж корнями журчит вода / под задумчивый поскрип сосен... / Дома вишни созрели в садах. / Ивы в чистых зеркальных прудах / моют длинные ветки-косы. // И смотрю я, почти не дыша, / на березок кудрявые прядки, / на поляны зеленую шаль. / Слышу - пахнет в лесу черемша. / Как чеснок... что у мамы на грядке."
   "Деркач": "Ну что тебе опять не спится? / Ну что ты крякаешь во тьму? / Качаясь сонно, сосны-спицы / смежили хвойные ресницы... / Ну что ты за смешная птица? / Убей, ей-Богу, не пойму! // И поутру, едва задышит / вдали рассветная заря, / как над поляной уже слышно - / то чуть погромче, то потише - / опять всё то же: кря да кря!.. // ...Мой птах, дружище неуемный, / тебе признаюсь, не тая, / что двое на земле огромной / нас безответных ты и я. // Нас будут только кедры слушать, / в закатном пламени горя. / Не оттого ль в таежных глушах / сильней костра мне греет душу / твоё родное: кря да кря?"
   * * *
   Конечно, сегодня я прекрасно понимаю, что все это очень уж романтично, наивно и не совсем профессионально, но в то же время - это ведь тоже мой дневник (скажем так, поэтический дневник тех лет), в котором я фиксировал не внешние события, а состояние своей души. Так почему же мне его от кого-то прятать? Пусть читают. Может быть, на его фоне будет яснее видно то, каким я сделался сегодня...
   10 января, четверг. Утром прочитал в принесенной вчера из Союза газете "Завтра" передовицу Александра Проханова "Куранты Путина остановились в полночь", в которой он, в частности, очень едко, но весьма образно и, главное, справедливо пишет: "Новогоднее послание Путина было плоским, как папиросная бумага, как тень пролетевшей мухи. Клерки маленьких частных фирм - и те находят живые слова, чтобы поздравить свои коллективы. Путин производил впечатление исключенного из института студента, у которого нет денег, чтобы шапку купить... Тщетно было ждать глубоких ободряющих слов, ярких пророчеств. Человеческой искренности, сердечного сочувствия. Было несколько тусклых, как паутина, словосочетаний, да внезапно остановившиеся на Спасской башне куранты, словно мистический знак беды, завершенности времен, грозная печать судьбы...
   Какие новогодние подарки принес Путин в дома сограждан?..
   Он вывалил на пороги российских домов ржавую груду железа, оставшуюся от потопленного "Курска". Отряхнул с аккуратных пальчиков серебристый пепел сожженной станции "Мир". Поставил тысячу деревянных гробов, накрытых трехцветным флагом, где покоятся солдаты Чечни. Положил расколотые чугунные батареи и разорванные стояки из обмороженных Ульяновска и Уссурийска. Преподнес свежевыделанные песцовые шкурки, содранные с якутов Николаева и Колмогорова. Бросил затоптанные в грязь адмиральские погоны флотоводца Попова. Показал миллионы пустых люлек, где опять не оказалось новорожденных... Побулькал пузырьком, куда собрал свои слезы, пролитые на руинах Манхэттена. Выстроил тысячи американских морских пехотинцев, которых он запустил в глубокие тылы России... Последний подарок он сопроводил резиновой маской бен Ладена, под которой скрывался талантливый агент ЦРУ..."
   Увы, как ни мотивируй шаги Владимира Владимировича тем, что на него оказывает воздействием оставшееся в Кремле ельцинское окружение, а тем не менее возразить Проханову фактически нечего.
   Кстати, во вчерашнем же номере газеты "Трибуна" опубликовано очень интересное интервью с Прохановым по поводу его романа "Господин Гексоген". Я читал эту вещь и она мне показалась страшно запутанной - жизнь там представлена как нескончаемо многослойный пирог заговоров, который ведут многочисленные тайные службы, устраивая взрывы жилых домов и прочие диверсии. Однако то, что сегодня практически никто, кроме Александра Андреевича, не исследует истоков современного терроризма, не признать невозможно. Не скажу, что он лучший, но он - один из самых смелых прозаиков наших дней, не боящийся ставить острейшие политические вопросы сегодняшней жизни...
   * * *
   ...Встав сегодня раньше обычного, я включил компьютер и перенес на файл "Соловей с простуженным горлом" свои переводы украинских поэтов. На этом файле у меня хранится макет моей поэтической книги, составленной из стихов, написанных в 1980-2000 годы. Туда входят и ранние романтические стихотворения, и мои модернистские опыты, и переложения древнерусских духовных стихов, и переводы йеменских поэтов. Так что я счел возможным включить туда и стихи украинцев. Вот только бы ещё найти для этой книги издателя, а то они предпочитают печатать главным образом коммерческие романы... Сегодня по пути в Правление СП я опять обратил внимание на то, что вокруг меня читают пассажиры метро. Стоявший рядом со мной мужчина моего возраста читал роман Хоруки Мураками "Охота на овец", сидевшая напротив женщина лет сорока пяти - книгу Владимира Колычева "Грязная жизнь", ещё одна женщина, лет под шестьдесят, читала что-то по целительству - книга была "одета" в красную непрозрачную обложку, но я успел увидеть заглавие предисловия: "Вера, творящая чудеса". Дальше виднелись "Коронация" Б. Акунина, две газеты "Аргументы и факты", справочник "Работа and зарплата", ещё один Акунин - на этот раз "Пелагея", а также пара потрепанных книг, названий которых мне разглядеть не удалось. На Кольцевой линии я заметил одну Дарью Донцову, том фантастики Юрия Никитина, журнал "Спрос" и ещё несколько неопознанных изданий в однотонных обложках доперестроечной эпохи.
   На обратном пути я немного позабыл о своем эксперименте и успел засечь только одну книгу: том фантастики Эдмонда Гамильтона и Сергея Сухинова с какими-то страшными рыцарями на обложке.
   * * *
   На работе все было как обычно - звонки, встречи, разговоры, куча скопившихся за праздничные дни писем... Сергей Добрин передал для распространения пригласительные билеты на вечер белорусской поэзии, который я буду вести 18 января. Прислал письмо из Вятки Лешка Смоленцев. Владимир Николаевич Крупин вернул мне рукопись книги рассказов Саши Громова, к которой он написал предисловие, и попросил передать рассказ "Прилог" Светлане Виноградовой в газету "Московский железнодорожник". Потом позвонил из "Литературной учебы" Алексей Иванов и сообщил, что вышел номер журнала со стихами Андрея Расторгуева и моим предисловием к ним и ему нужны расторгуевские данные. Пришлось звонить в Сыктывкар, искать Андрея... Потом приходил Геннадий Гацура, просил деньги на содержание сайта, на котором размещена и моя страница, так что пришлось дать 360 рублей. После трех появилась Татьяна Набатникова, принесла на рецензирование три первых, выдвинутых на премию "Национальный бестселлер", книги - ими оказались романы Владимира Личутина "Миледи Ротман", Александра Проханова "Господин Гексоген" и Анатолия Афанасьева "Гражданин тьмы". Я из них не читал только последний. Ближе к концу рабочего дня пришел Вадим Дементьев, с которым мы поговорили о предстоящих мероприятиях. Владимир Бондаренко пригласил меня 16 января на обсуждение романа Проханова, но я в этот день буду вести у нас в СП вечер тольяттинского поэта Константина Рассадина, так что пришлось сразу же отказаться...
   На обратном пути заехал в магазин "Электрический мир" и купил себе коробку дискет. А то на днях звонил Громов и сказал, что у него полетел компьютер и пропали записи всех его рассказов. Ужас!..
   * * *
   Из рифм сегодняшнего дня:
   1. Автосалон - "Авессалом";
   2. Ирония - как у Петрония.
   * * *
   ...Вечером работал над рукописью поэтической книги Владимира Лесового "Цвет маттиолы", которая готовится к выходу в издательстве "Здравие" редактировал текст стихов и добавил большой абзац к написанному мною ранее предисловию, а, закончив с этим, опять достал свою черновую тетрадку 1978-го года и погрузился в поэтические наброски той романтической поры. Сейчас я уже так легко писать не смогу, и жизнь стала другой, и я изменился. А тогда... тогда я был в родстве со всем миром, со всей природой, если чего и не доставало - так это только любви да житейского опыта: