Он обнажил зубы в свирепой ухмылке: офицеры за столом встретили это заявление одобрительным гулом.
   – Тот факт, что в этой области мы теперь в состоянии потягаться с манти, едва ли является для них тайной, во всяком случае с того момента, как гражданин адмирал Турвиль задал им жару при Адлере, но это будет первый случай, когда новые системы будут поставлены нами на вооружение в массовом масштабе. Кроме того, благодаря помощи из… э-э… определенных источников, – (упомянуть о Солнечной Лиге Макинтош не решился даже в столь узком кругу), – мы смогли существенно модернизировать наши сенсорные платформы. Таким образом, мы приближаемся к тому, чтобы сравниться с манти по количеству и качеству оборудования РЭБ. Не стану утверждать, будто они утратили свое преимущество, однако в сравнении с тем, что мы видели в последние четыре года, разрыв значительно сокращен, и есть надежда, что они пока об этом даже не подозревают. На нашей стороне – эффект неожиданности. Мы должны максимально развить успех, прежде чем они сумеют перегруппировать свои силы и замедлить наше продвижение.
   Многие офицеры заулыбались. Волна оживления затронула даже капитана Жубера. Только Шалло, похоже, не разделяла всеобщего восторга.
   – Продолжим, – сказал Макинтош, введя в терминал еще несколько команд. – Как вы знаете, командование пожелало найти для вторжения относительно спокойную зону – чтобы мы не наткнулись на подавляющие силы манти, – но в то же время достаточно важную, чтобы привлечь их внимание. И, похоже, – он с улыбкой ввел последнюю команду, – у них получилось.
   Над столом появилась новая голограмма, и Жискар заметил, что гражданка коммандер Тайлер, впервые увидев предполагаемое оперативное пространство, резко выпрямилась в кресле. Правда, острой была не только ее реакция. Из присутствующих лишь сам Жискар, Причарт, Жубер и Макинтош заранее знали, где будет разворачиваться операция «Икар», а когда информация стала всеобщим достоянием, у многих непроизвольно сузились глаза и поджались губы.
   В не слишком плотном звездном скоплении выделялись красные точки, обозначавшие базы КФМ и системы, входившие в Мантикорский Альянс, но ярче всего полыхала одна звезда: Василиск. Терминал Мантикорской туннельной Сети, тот самый, где почти четыре стандартных года назад началась война.
   – Высшее командование предоставляет нам достаточную свободу в выборе порядка нанесения ударов в указанной зоне, однако основной план предписывает приступить к действиям здесь (в контуре засветилась стрелка курсора), а потом двинуться в этом направлении….
   Курсор пополз наверх, неуклонно продвигаясь сквозь звездную россыпь к Василиску, и Жискар, откинувшись в кресле, стал слушать так же внимательно, как и самый младший офицер из его штаба.
* * *
   Совещание завершилось спустя два часа. Когда участники уже расходились, гражданка комиссар Причарт неожиданно обратилась к Жискару:
   – Гражданин адмирал, мне хотелось бы поговорить с вами. С глазу на глаз.
   Кое-кто из офицеров вздрогнул, и не потому, что в ровном голосе комиссара прозвучал хотя бы намек на угрозу, а потому, что за все прошедшее время она не проронила ни слова. А ведь известно, что народные комиссары не отличаются чрезмерной молчаливостью: их работа отчасти заключается в том, чтобы никто ни на миг не забывал о постоянном присутствии Госбезопасности как недремлющего стража интересов народа. Что позволяло предположить: либо сам адмирал Жискар, либо кто-то из его офицеров перешел черту дозволенного, и гражданка Причарт вознамерилась пресечь крамолу в корне.
   – Разумеется, гражданка комиссар, – ответил Жискар после секундного замешательства. – Поговорим прямо здесь?
   – Нет, – отозвалась Причарт, оглядев еще не успевших разойтись офицеров. – Может быть, в вашей каюте? – предложила она, со своей стороны.
   – Как вам удобнее, гражданка комиссар, – откликнулся Жискар со спокойствием, вызвавшим у его новых подчиненных смесь восхищения и трепета.
   – Гражданин капитан Жубер, – сказал он напоследок, – я жду вашего доклада – и докладов гражданина коммандера Макинтоша и гражданина лейтенанта Тадеуша – в четырнадцать-ноль-ноль.
   – Есть, гражданин адмирал, – почтительно поклонился начальник штаба, однако взгляд его едва заметно метнулся к Причарт.
   Гражданка комиссар оставила этот взгляд без внимания, и Жубер повернулся к Макинтошу. Жискар между тем с легким поклоном указал на выход из помещения и невозмутимо произнес:
   – После вас, гражданка комиссар.

ГЛАВА 17

   У каюты Жискара не было поста часового, какой полагался бы офицеру его ранга на любом мантикорском корабле. От этой «аристократической привилегии» старшим офицерам Народного флота было предписано отказаться, и в настоящий момент Хавьер Жискар был этому только рад. Отсутствие часового означало отсутствие лишней пары глаз, которые следили бы за его приходами и уходами. Впрочем, для большинства подчиненных тот факт, что адмирала сопровождала главный шпион и политический диктатор «Саламис», с лихвой компенсировал отсутствие рядового соглядатая.
   Но они ошибались. Или, наоборот, были совершенно правы, но отнюдь не в том смысле, какой вкладывали в происходящее сами. Отношения Жискара с его политической надзирательницей были не совсем такими… а точнее, совсем не такими, какими они виделись сослуживцам.
   Едва ступив за порог, Причарт достала из кармана миниатюрный пульт дистанционного управления, нажала кнопку и, когда люк за ними плавно закрылся, облегченно вздохнула.
   – Слава богу, это закончилось! – сказала она, отключила со своего пульта контролировавшие каюту Жискара приборы наблюдения, повернулась и раскрыла ему объятия.
   – Аминь! – страстно произнес он, и их губы слились в жадном поцелуе.
   Сила этого чувства продолжала удивлять его, и даже больше, чем раньше, ибо вспыхнувшая между ними два стандартных года назад, в пору злосчастного провала Силезской операции, страсть с тех пор лишь разгоралась жарче и жарче, словно пламя любви старалось развеять сгущавшиеся над ними тени. Случись кому-то в руководстве БГБ узнать об этой недопустимой, преступной связи, судьба обоих любовников была бы ужасной. Возможно, эта история получила бы огласку, и их публичная казнь послужила бы примером для прочих агентов БГБ, которым надлежит помнить, что они приставлены к офицерам для надзора и контроля, а не для любовных шашней. При ином раскладе он и она могли просто исчезнуть: в конце концов, стоит ли делать общим достоянием тот факт, что преступникам удавалось так долго сохранять свое злодеяние в тайне?
   Жискар понятия не имел, какое решение предпочел бы Сен-Жюст… и узнавать ему не хотелось. И без того им с Причарт приходилось вести сложную и отчаянно рискованную игру, исполняя свои роли с изощренностью, которая посрамила бы любого драматического артиста. Это давалось им нелегко, однако иного выхода у обоих попросту не было.
   Прервав, наконец, поцелуй, она со стоном откинулась его объятиях. Ее лучезарная улыбка парализовала бы любого кто знал Причарт лишь в обличье народного комиссара, чьи холодные топазовые глаза надзирают за каждым шагом окружающих с расчетливой скрупулезностью палача. Три с половиной стандартных года назад, при первой встрече, Жискар тоже был обманут этой маской и в глубине души до сих пор удивлялся способности Элоизы к преображению.
   – Я так рада, что мы вернулись в космос, – со вздохом сказала она, обвив его талию рукой и положив голову ему на плечо.
   Он крепко прижал ее к себе, и они направились к стоявшей напротив письменного стола маленькой кушетке. Опустились на нее, и Хавьер припал губами к ее волосам. Сладкий аромат заставил затрепетать его ноздри.
   – Я тоже, – отозвался ой, – и не только потому, что это значит, что мы не занесены в «черный список».
   Он снова поцеловал ее, и она рассмеялась. Смех ее был чистым, звонким и мелодичным – и этому он тоже не уставал удивляться. Он звучал светло и заразительно – это при ее-то профессии и репутации, – и для Хавьера было самым драгоценным слышать, как он возникает вот так, ни с того ни с сего.
   – Снова стать главным шпионом и соглядатаем при адмирале – это совсем неплохо, – согласилась она, и оба настроились на серьезный лад.
   Составление официальных отчетов для БГБ стало для Причарт нелегкой задачей еще со времен Силезии. Требовалось выбрать верную ноту, чтобы, с одной стороны, подчеркнуть компетентность и профессионализм адмирала, а с другой – не дать ни малейшего повода заподозрить ее в пристрастности и неравнодушии к его судьбе. Насколько она могла судить, Сен-Жюст и его приближенные аналитики продолжали полагаться на ее донесения, однако исключить возможность установления дополнительной слежки Причарт не могла.
   Но сейчас и адмирал, и комиссар имели полное право вздохнуть с облегчением, ибо, появись у патронов Причарт хотя бы тень подозрений относительно подлинного характера их отношений, нынешнее назначение было бы невозможным. Разумеется, из этого не следовало, что любовники могли позволить себе хоть на миг ослабить бдительность: в составе флота, кроме комиссаров, имелись и негласные информаторы БГБ. Правда, в большинстве своем они адресовали свои доносы именно Причарт, а следовательно, и Жискару, однако нельзя было исключить присутствие шпионов, о которых любовники ничего не знали. Более того, известные Причарт агенты, появись у них доказательства ее «особых» отношений с командиром флота, наверняка донесли бы об этом непосредственно наверх.
   Но, при всех сложностях, нынешнее положение предоставляло им несравненно больше возможностей для встреч наедине, чем пребывание на планете.
   – Этот Жубер, смотрю, та еще штучка, – заметил Жискар.
   Причарт тонко улыбнулась.
   – Да, тот еще фрукт, – согласилась она. – Но для нас он будет прекрасным страховым полисом. Ну а твои упорные возражения против его назначения – это просто шедевр актерского мастерства. Сен-Жюсту понравилось: ты бы видел, как блестели его глазенки, когда я «категорически настаивала» на назначении Жубера начальником твоего штаба. К тому же он, похоже, не только шпион, но и толковый офицер.
   – Да, в профессиональном отношении претензий к нему нет, – согласился Жискар и откинулся назад, увлекая ее за собой; она по-прежнему прижималась головой к его груди. – Правда, меня беспокоит, как скажется его присутствие на боевом духе штаба. Макинтош, по-моему, уже заподозрил в нем шпиона, да и Фрэнни ему… не доверяет.
   – Не то слово! – фыркнула Причарт. – В его присутствии она следит за каждым своим словом почти так же, как в моем!
   – Что служит лишним доказательством ее благоразумия, – рассудительно сказал Жискар, и она кивнула.
   – Я понимаю, Хавьер, он несколько осложнит тебе жизнь, – заговорила Причарт через некоторое время, – но, если потребуется, я попробую нажать на него – объясню, что необходимо, по возможности, «избегать трений». И уж во всяком случае его доносы в первую очередь будут ложиться на мой стол. Если личность доносчика известна это уже полдела, а когда можно контролировать и сами доносы, то дело, можно считать, в шляпе. А тот факт, что он назначен вопреки твоим «возражениям», укрепил доверие ко мне со стороны моего начальства.
   – Знаю, знаю, – вздохнул Жискар. – И не думай, будто я не испытываю благодарности. Но если мы хотим, чтобы операция оказалась успешной, – а мне кажется, МакКвин и вправду рассчитывает, что «Икар» поможет переломить ход войны, – я должен абсолютно доверять всему моему штабу. Как раз моя личная способность сработаться с Жубером мне тревоги не внушает, но остальные офицеры штаба младше его по званию. Он может стать фактором разлада, а как только начнется стрельба, это превратиться в непозволительную роскошь.
   – Если припечет, я его уберу, – пообещала Причарт. – Но пока этого делать нельзя. Ты должен проявить благоразумие, и…
   – Ох, перестань!.. – Жискар снова поцеловал ее волосы и, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, сказал: – Глупая женщина, я же не прошу тебя принимать меры. Ты меня знаешь: я просто стараюсь все просчитать заранее, чтобы проблемы не обрушились на меня неожиданно и разом. И ты совершенно права насчет того, что он послужит прекрасным прикрытием для нас обоих.
   – Особенно для меня, – подтвердила она.
   Хавьер непроизвольно, ощутив подспудный страх, покрепче прижал ее к себе.
   «Чудны дела твои, Господи! – подумал он. – Я, адмирал, знающий, что многие флотоводцы были расстреляны как „враги народа“ только потому, что правящие политиканы ставили перед ними заведомо невыполнимые задачи, смертельно боюсь не за себя, а за женщину, приставленную этими самыми политиканами шпионить за мной!»
   Порой Жискар сам не мог решить, благословением или проклятием стал для него роман с Элоизой: когда он автоматически воспринимал любого сотрудника БГБ как врага, жизнь его была значительно проще. При этом Жискар отнюдь не склонен был проливать слезы по старому режиму. Законодатели сами обрекли себя на погибель, и Жискару, с высоты его положения, был лучше многих других виден вред, нанесенный Республике и Народному флоту их монополией на власть. Более того, поначалу он с энтузиазмом поддерживал многие из публично провозглашенных Комитетом общественного спасения целей… да, собственно говоря, поддерживал их до сих пор. Речь, разумеется, шла не о пропагандистской муре, которой Комитет открытой информации оболванивал пролов, а о фундаментальных реформах, в которых остро нуждалась Народная Республика.
   Но перегибы и бесконечные – во имя «защиты интересов народа» – массовые репрессии, исчезновения и казни людей, виновных лишь в том, что они не справились с заведомо невыполнимыми заданиями, – все это действовало отрезвляюще, преподнося один за другим суровые уроки. Они научили тому, что между раем земным, обещанным Комитетом, и реалиями повседневной жизни существует бездонная пропасть; что нет ничего страшнее толпы, вырвавшейся из цепей. Благодаря этим урокам он понял то, о чем не решился бы сказать ни одной живой душе: члены Комитета сами испугались выпущенного ими из бутылки джинна террора и теперь готовы были на что угодно во имя собственного выживания. И вот ведь странно: при прежнем режиме он, адмирал Жискар, был патриотом, служившим своей родине, невзирая на очевидное несовершенство ее управления… и при новом остался тем же, кем был. Изменился лишь характер вставших перед страной проблем, да эксцессы правления сделались более пагубными.
   Правда, при этом он знал, что требуется для выживания. Надо выполнять приказы, добиваться успеха, даже если это невозможно, и никогда, ни при каких обстоятельствах, не доверять людям из БГБ. Опрометчивое слово, сказанное в присутствии представителя ведомства Сен-Жюста, могло оказаться опаснее супердредноута манти.
   И тут появилась Элоиза. Жискар не сразу поверил, что она не такая, как все, довольно долго он подозревал изощренную западню, но когда поверил, вся его жизнь перевернулась.
   – Как бы мне хотелось, чтобы ты была не так заметна, – сказал он, не желая проявлять тревогу, но и не имея сил ее скрыть. – Верховный народный комиссар флота, и апрелистка… да они следят за тобой, как коршуны.
   – Бывшая апрелистка, – возразила она как можно более беспечным тоном, поглаживая его руку. – Хавьер, не стоит тратить душевные силы, переживая за меня. Займись лучше операцией «Икар». До тех пор пока ты будешь успешно воевать, не допуская выпадов против руководящей линии, а МакКвин сохранит за собой руководство Военным секретариатом, никто и не вспомнит о моем апрелистском прошлом.
   – Знаю, – покаянно сказал адмирал. Не потому, что согласился с ней, но потому, что ему вообще не следовало затрагивать эту тему. В результате, наверное, она проведет следующий час их драгоценного уединения, убеждая его в том, что ей ничто не грозит… хотя оба они знали правду.
   «Увы, это тоже часть общего безумия», – с горечью подумал Жискар. До переворота Элоиза была руководителем ячейки Союза гражданских прав, точно так же, как и Корделия Рэнсом, но на этом сходство между ней и покойной Секретарем Комитета открытой информации заканчивалось. Термин «террорист» был лишь бледной характеристикой для большинства боевиков организации, и многие, та же Рэнсом, например, с гордостью принимали это наименование. Жискар подозревал, что для иных «борьба против угнетения и привилегий эксплуататоров» была лишь предлогом, позволяющим дать волю самым низменным, разрушительным инстинктам.
   Но ячейка Элоизы входила в Апрельский трибунал, небольшую, но влиятельную (и опасно эффективную) фракцию, отколовшуюся от СГП. Они получили название в память о расправе, устроенной министерством внутренней безопасности над демонстрацией пролов в апреле 1861 года. Даже сами апрелисты не считали, что «Апрельская резня» была целенаправленной акцией Законодателей: это была трагическая случайность – просто ситуация вышла из-под контроля. Однако старый режим представил ее как незначительное происшествие, словно гибель сорока семи сотен людей, чьих-то отцов и матерей, братьев или сестер, мужей и жен, была сущим пустяком. И, само собой разумеется, властям и в голову не пришло подвергнуть кого-либо из виновников бойни хотя бы дисциплинарному взысканию.
   Задачу возмездия поставил перед собой Апрельский трибунал, и это существенно отличало данную организацию от остальных структур СГП. Остальные обычно совершали террористические акты против гражданских объектов (в конце концов, они ведь ставили своей задачей ослабление режима Законодателей всеми доступными средствами), зато акции апрелистов были направлены исключительно против МВБ, военных и правительственных учреждений. Жажда справедливости, как это часто бывает, быстро перерождалась в неприкрытую месть, но к власти они не рвались. Последнее различие было тонким, но весьма существенным, и для Элоизы Причарт, как и для большинства ее соратников, воссоединение с СГП было непростым решением. Сама она пришла к нему лишь после тяжелой личной потери.
   Но после убийства Гарриса апрелисты оказались в щекотливом положении. С одной стороны, даже среди той части населения, которая не одобряла деятельность СГП в целом, они пользовались репутацией «городских партизан», а не «террористов». С этой точки зрения включение их представителей в Комитет общественного спасения придавало правительству Роба Пьера своего рода «респектабельность».
   Но зато в глазах радикалов, вроде Корделии Рэнсом, апрелисты являлись подозрительными «чистоплюями», и подозрения в их адрес усиливались по мере раскручивания маховика репрессий.
   К счастью для Причарт, почти сразу после переворота она оказалась в штабе Сен-Жюста. Ей хватило ума не отказываться от этого предложения, и в результате, пока другие лидеры апрелистов исчезали один за другим в угоду… более ревностным защитникам интересов народа, Причарт заняла прочное положение народного комиссара.
   Опыт подпольщицы сослужил ей добрую службу: она умела маскироваться, не поддалась охватившей многих в первые дни правления Комитета эйфории и не разделила судьбу менее осторожных (и поплатившихся за это) товарищей по борьбе. Когда Комитет усилил свою стальную хватку и соратники Элоизы пали жертвой тех, кого считали идеологическими союзниками, Причарт уже снискала репутацию не просто бывшей подпольщицы, но ревностного хранителя Нового Порядка в Народной Республике. Она балансировала на краю пропасти, однако ее донесения, касавшиеся офицеров невысокого ранга, над которыми ей поручали надзирать на первом этапе, произвели на Сен-Жюста самое благоприятное впечатление. По правде сказать, он оценил относительную умеренность, выгодно выделявшую ее на фоне избыточного революционного рвения большинства народных комиссаров. Ей стали давать все более деликатные поручения, ее положение в БГБ становилось все более прочным. О ее истинных мыслях и чувствах высшее руководство, разумеется, не догадывалось.
   А потом ее приставили к Жискару. Неужели это случилось всего четыре года назад? Порой ей казалось, что с тех пор прошла целая жизнь, порой – что это случилось только вчера. Втянутая в безумный водоворот проводимых Пьером преобразований, она стала участницей сюрреалистической драмы – истории любви между офицером флота и его комиссаром.
   То, что им удавалось скрывать свои отношения так долго, было настоящим чудом. Каждый день являл собой очередное торжество над обстоятельствами, очередной выигрыш в смертельно опасной игре. Оба они знали, что ни в одной игре нельзя выигрывать вечно, но единственное, что им оставалось, это идти дальше и дальше по тонкой, туго натянутой проволоке, увертываясь от подстерегавших их на каждом шагу ударов судьбы, и надеяться… что когда-нибудь, как-нибудь все изменится….
   Странно, но Жискар ни разу даже не задумывался о возможности изменить все самому. Ни он, ни она не представляли себе возможности перехода на сторону противника. Горстка офицеров, включая бывшего наставника Жискара, Альфредо Ю, сделала такой выбор. Но хотя Хавьер относился к Ю с глубочайшим уважением, он просто не мог последовать его примеру, причем сам не знал, считать это признаком добродетели или беспросветного идиотизма.
   – Ты правда веришь, что МакКвин сумеет это провернуть? – спросил он, помолчав.
   Причарт, откинувшись назад, подняла бровь и пожала плечами.
   – Думаешь, она действительно сумеет наладить нормальную работу военного ведомства и не попасть при этом под чистку? – пояснил Жискар.
   – Необходимые способности у нее, несомненно, есть, – задумчиво произнесла Причарт. – И возможность использовать свои способности ей представилась лучшая, чем кому-либо другому. Но вот удастся ли ей использовать их полностью…
   – Признаюсь, меня тревожат разговоры о ее непомерных амбициях, – сказала Жискар.
   – Заверяю тебя, Сен-Жюст прекрасно осведомлен. Я не видела ее досье, сам понимаешь, но слышала, что решение о ее назначении Пьер продавил не без сопротивления.
   – Несмотря на то, что она прихлопнула Уравнителей? – Жискар попытался пошутить, но шутка прозвучала фальшиво, и Причарт скорчила гримасу.
   – Может быть, как раз из-за того, что она прихлопнула Уравнителей. Уж больно лихо это у нее получилось. К тому же она проявила недюжинную выдержку и снискала популярность в народе. Кроме того, многие считают, что, если бы не та авария, она не остановилась бы на достигнутом. Мне все же кажется, что они ошибаются. Уверена, Фонтейн, да и сам Сен-Жюст, придерживаются того же мнения. Полагаю, она сообразила, что отсутствие у нее широкой опоры во властных структурах не позволит ей удержать власть, даже если она захватит ее силой, и, хочется верить, ей противна мысль о возможных последствиях попытки переворота для нашей многострадальной Республики. Но сейчас дело обстоит иначе. Если ей удастся создать основательную базу и найти, на кого опереться, она может повести себя более решительно.
   – Но это понимаешь не только ты, – указал Жискар. – Так что, во всяком случае до поры, ей следует соблюдать крайнюю осторожность, ибо любая оплошность даст ее противникам сильные козыри.
   – Ума у нее хватает, и до сих пор она вроде бы все делала как надо. Но у нее те же проблемы, что и у нас с тобой, Хавьер. Чем лучше она делает свое дело, чем больших успехов добивается, тем опаснее становится в их глазах.
   – Замечательно, – с горечью вздохнул он. – Мало того что мы живем в дурдоме, так еще и заправляют в нем не доктора, а психи!
   – Что правда, то правда, – невозмутимо согласилась Причарт. – Но тут мы с тобой ничего поделать не можем. Остается лишь постараться выжить, а попутно попробовать сделать что-нибудь полезное для Республики.
   Их взгляды снова встретились, и Жискар криво улыбнулся. Оба они, оставаясь наедине, редко произносили слово «народ». Их верность принадлежала Республике. Или, по крайней мере, тому республиканскому идеалу, возвращение к которому обещал Пьер. Что, с точки зрения БГБ, могло бы стать исчерпывающим доказательством их неблагонадежности.
   Эта мысль заставила Жискара хмыкнуть, и Причарт подняла бровь, словно прося его произнести шутку вслух. Но Жискар лишь покачал головой, после чего наклонился и припал к ее губам. Им удалось оказаться наедине впервые за долгое время, и от этого поцелуя у обоих закружилась голова.
   Оторвавшись (это произошло не скоро), Хавьер заглянул в ее сияющие топазовые глаза.
   – Думаю, гражданка комиссар, нам есть чем заняться, – задыхаясь, пробормотал он и, нежно подхватив ее на руки, направился к дверям спального отсека своей адмиральской каюты.

ГЛАВА 18

   – А ну вылазь, чертова штуковина… Ага!
   Скутер Смит снова сел на корточки и торжествующе ухмыльнулся: ему, наконец, удалось извлечь дефектный привод третьего лазерного кластера. Смит ума не мог приложить, каким образом бракованная деталь прошла сквозь многочисленные проверки, но факт оставался фактом: установленный привод во время вчерашнего испытания мало того что отказал, так он еще и деформировался. В результате, для того чтобы извлечь неисправный блок, техникам пришлось разобрать всю секцию, но даже после этого они провозились с ним добрых два часа.