де Пасамонте, знаменитый плут и мошенник, которого избавили от оков доброта
и безумие Дон Кихота, влекомый страхом перед Святым братством, коего он имел
все основания опасаться, решился скрыться в горах, судьба же и боязнь
привели его туда, где находились Дон Кихот и Санчо Панса, в такую пору и в
такой час, когда он еще мог узнать их, и в то самое мгновение, когда они, не
встречая с его стороны препятствий, отходили ко сну. А как злодеи все до
одного неблагодарны и нужда служит им достаточным предлогом, чтобы прибегать
к средствам недозволенным, причем выход, который представляется в настоящую
минуту, им дороже будущих благ, то Хинес, человек неблагодарный и
недобросовестный, задумал похитить у Санчо Пансы осла, Росинант же, будучи
совершенно непригодной добычей как для заклада, так и для продажи, не
привлек его внимания. Санчо Панса спал; Хинес похитил осла и еще до рассвета
успел отъехать так далеко, что его уже невозможно было настигнуть.
Взошедшая заря обрадовала землю и опечалила Санчо Пансу, ибо он
обнаружил исчезновение серого; и вот, уразумев, что серого с ним больше нет,
он поднял донельзя скорбный и жалобный плач, так что вопли его разбудили Дон
Кихота, и тот услышал, как он причитает:
- Ах ты, дитятко мое милое, у меня в дому рожденное, забава моих деток,
утеха жены моей, зависть моих соседей, облегчение моей ноши и к тому же
кормилец половины моей особы, ибо двадцать шесть мараведи, которые ты
зарабатывал в день, составляли половинную долю того, что я тратил на ее
прокорм!
Услышав плач и осведомившись о причине, Дон Кихот, сколько мог, утешил
Санчо, попросил его немного потерпеть и обещал выдать расписку, по которой в
его собственность перейдут три осла из тех пяти, что были у Дон Кихота в
имении.
Санчо этим утешился, вытер слезы, сдержал рыдания и поблагодарил Дон
Кихота за эту милость; Дон Кихот же, как скоро очутился в горах, взыграл
духом, ибо места эти показались ему подходящими для приключений, коих он
искал. На память ему приходили необычайные происшествия, в таких диких
ущельях со странствующими рыцарями случавшиеся, и, увлеченный и упоенный
ими, он думал только о них, а все остальное вылетело у него из головы. У
Санчо тоже была теперь одна забота, едва он почувствовал себя в
безопасности: как бы утолить голод остатками снеди, которую они отбили у
духовных особ; по сему обстоятельству, навьюченный всем, что надлежало везти
его ослику, он, идя следом за своим господином, запускал руку в мешок и
набивал себе брюхо; и подобного рода прогулку он не променял бы ни на какое
другое приключение.
Внезапно он поднял глаза и увидел, что его господин, остановив
Росинанта, пытается концом копья поднять с земли какой-то тюк, и это зрелище
заставило его подскочить к нему на тот случай, если понадобится его помощь,
но подскочил он в ту самую минуту, когда Дон Кихот уже поднимал на острие
копьеца подушку и привязанный к ней чемодан, наполовину или даже совсем
сгнившие и развалившиеся; однако они были столь тяжеловесны, что Санчо
пришлось спешиться, чтобы поднять их, после чего Дон Кихот велел ему
посмотреть, что лежит в чемодане. Санчо выказал чрезвычайное проворство, и
замок и цепочка не помешали ему разглядеть, что лежат в этом прогнившем и
дырявом чемодане четыре сорочки тонкого голландского полотна и еще кое-что
из белья, столь же чистое, сколь и дорогое, а в носовом платке он обнаружил
изрядную кучку золотых монет и, увидев их, тотчас воскликнул:
- Хвала небесам за то, что они столь выгодное приключение нам
уготовали!
Затем, продолжив поиски, он обнаружил записную книжку в роскошном
переплете. Книжку Дон Кихот взял себе, а от денег отказался в пользу Санчо.
Санчо облобызал ему руки за эту милость и, опустошив чемодан, набил бельем
свой меток с провизией. Наблюдая за всем этим, Дон Кихот сказал:
- Я полагаю, Санчо, - да так оно, разумеется, и есть на самом деле, -
что какой-нибудь путник, сбившийся с пути, по всей вероятности блуждал в
горах, и на него напали лиходеи и, наверное, убили, а тело зарыли в этом
глухом месте.
- Не может этого быть, - возразил Санчо, - разбойники унесли бы деньги.
- И то правда, - сказал Дон Кихот, - но в таком случае я не могу взять
в толк и ума не приложу, что бы это значило. Впрочем, погоди: нет ли в этой
книжке каких-либо записей, которые помогли бы нам напасть на след и
постигнуть то, что мы так жаждем знать.
Он раскрыл записную книжку, и первое, что он там обнаружил, - это
сонет, написанный как бы начерно, однако ж весьма разборчивым почерком,
каковой сонет он ради Санчо от первого до последнего слова прочитал вслух:
Иль Купидон немыслимо жесток,
Иль вовсе он утратил разуменье,
Иль худшее из зверств - ничто в сравненье
С той пыткою, что мне назначил рок.
Но Купидон, коль скоро он есть бог.
И мудр, и милосерден, без сомненья.
Так где ж начало моего мученья
И вместе с тем всех радостей исток?
Я даже не скажу - в тебе, Филида:
Не может благо приносить мне вред,
Зло и добро вовеки несовместны.
Одно бесспорно: в гроб я скоро сниду,
Затем что от недуга средства нет,
Когда его причины неизвестны.
- В этой песне ничего понять нельзя, - заметил Санчо, - кроме того, что
тут про какую-то гниду говорится.
- Про какую гниду? - спросил Дон Кихот.
- Мне показалось, будто ваша милость сказала: гниду.
- Да не гниду, а сниду, - поправил его Дон Кихот, - по-видимому, автор
хочет сказать, что он скоро отправится на тот свет. Право, он поэт изрядный,
или я ничего не понимаю в поэзии.
- Стало быть, ваша милость и в стихах смыслит? - спросил Санчо.
- Больше, чем ты думаешь, - отвечал Дон Кихот. - И ты в том уверишься,
как скоро я вручу тебе послание, сплошь написанное стихами, для передачи
госпоже моей Дульсинее Тобосской. Надобно тебе знать, Санчо, что все или
почти все странствующие рыцари минувшего века были великими стихотворцами и
великими музыкантами: ведь эти две способности или, лучше сказать, два дара
присущи странствующим влюбленным. Хотя, по правде сказать, в стихах прежних
рыцарей больше чувства, нежели умения.
- Читайте дальше, ваша милость, - сказал Санчо, - может, потом все
объяснится.
Дон Кихот перевернул страницу и сказал:
- Это - проза и, по-видимому, письмо.
- Деловое письмо, сеньор? - спросил Санчо.
- Судя по началу, как будто бы любовное, - отвечал Дон Кихот.
- Ну так прочтите же его вслух, ваша милость, - сказал Санчо, - меня
хлебом не корми - дай послушать любовную историйку.
- С удовольствием, - сказал Дон Кихот.
Исполняя просьбу Санчо, он прочитал вслух все, что это письмо в себе
заключало:

"Твое лживое обещание и мое неоспоримое злополучие влекут меня туда,
откуда до твоего слуха скорее долетит весть о моей кончине, нежели слова
моих жалоб. Ты отринула меня, о неблагодарная! единственно потому, что
другой богаче меня, а не потому, чтобы он был достойнее; но когда бы
добродетель за сокровище почиталась, мне бы не пришлось ни завидовать чужому
счастью, ни оплакивать собственное свое злосчастье. Что воздвигла твоя
красота, то разрушили твои деяния: красота внушила мне мысль, что ты ангел,
деяния же свидетельствуют о том, что ты женщина. Мир тебе, виновница моей
тревоги, и пусть по воле небес измены твоего супруга вечно будут окутаны
тайною, дабы ты не раскаялась в своем поступке, а я не был бы отомщен за то,
что столь противно моему желанию".

Прочитав письмо, Дон Кихот сказал:
- Уж если из стихов мало что можно было узнать, то из письма еще того
меньше, разве что писал его отвергнутый любовник.
Перелистав почти всю книжку, он обнаружил еще несколько стихотворений и
писем, причем одни ему удалось разобрать, а другие нет, но все они заключали
в себе жалобы, пени, упреки, выражения удовольствия и неудовольствия,
восторг обласканного и плач отвергнутого. В то время как Дон Кихот
просматривал книжку, Санчо подверг осмотру чемодан, и во всем чемодане,
равно как и в подушке, не осталось ни единого уголка, который он не обыскал
бы, не изучил и не исследовал, ни единого шва, который он не распорол бы, ни
единого клочка шерсти, который он не растрепал бы, дабы ничего не пропустить
по своему небрежению или оплошности - до того разлакомился он, найдя более
ста золотых монет. И хотя сверх найденного ему больше ничего не удалось
найти, однако он пришел к мысли, что и полеты на одеяле, и изверженный
напиток, и дубинки, коими его вздули, и кулаки погонщика, и исчезновение
дорожной сумы, и похищение пыльника, а также голод, жажда и утомление,
которые он изведал на службе у доброго своего господина, - все это было не
зря, ибо нашему оруженосцу казалось, что его с лихвою вознаграждает милость,
какую явил ему Дон Кихот, отказавшись в его пользу от этой находки.
Рыцарю Печального Образа не терпелось узнать, кто владелец чемодана.
Сонет и письмо, золото и прекрасные сорочки указывали на то, что это
какой-нибудь знатный влюбленный, которого жестокость и презрение его дамы
долженствовали толкнуть на некий отчаянный шаг. Но как в этом безлюдном и
суровом краю расспросить было некого, то он, даром времени не теряя, поехал
дальше - тою дорогою, которую избрал Росинант, а именно тою, где Росинант в
состоянии был проехать, и его преисполняла уверенность, что в этих теснинах
без какого-нибудь необычайного приключения дело не обойдется.
Занятый этою мыслью, внезапно увидел он, что прямо перед ним, на верху
невысокой горы, какой-то человек с неимоверною легкостью перескакивает с
гребня на гребень и прыгает через кусты. Еще он заметил, что человек этот
полураздет, что у него густая черная борода, шапка всклокоченных волос, ноги
босы и обнажены колени; бедра его прикрывали штаны, по-видимому из рыжего
бархата, до того рваные, что во многих местах просвечивало голое тело;
голова у него была непокрыта. И хотя, как уже было сказано, человек тот
промчался стремглав, однако же все эти подробности Рыцарь Печального Образа
разглядел и отметил; и хотя он сделал попытку его догнать, но это ему не
удалось, ибо немощный Росинант не создан был для передвижения по этим
кручам, особливо если принять в рассуждение короткий его шаг и врожденную
неповоротливость. Дон Кихот тотчас догадался, что это и есть владелец
подушки и чемодана, и дал себе слово разыскать его, хотя бы ему целый год
пришлось странствовать в горах, прежде чем его найти; того ради велел он
Санчо сойти с осла {2} и обогнуть один склон горы, он же, дескать, объедет
противоположный, - может статься, что так они в конце концов встретятся с
человеком, столь стремительно скрывшимся из виду.
- Это выше моих сил, - объявил Санчо, - потому стоит мне удалиться от
вашей милости - и страх уже тут как тут, и на меня лезут всякие ужасы и
привидения. Так что, не извольте гневаться, я вас упреждаю заранее: от вашей
особы я до скончания века не отойду ни на шаг.
- Быть по сему, - сказал Рыцарь Печального Образа, - я чрезвычайно рад,
что ты ищешь прибежища в твердости моего духа, и она с тобою не расстанется,
хотя бы твоя душа рассталась с телом. Следуй же за мной по пятам или как
сумеешь и смотри во все глаза. Мы объедем эту гору и, может статься,
повстречаем человека, которого мы только что видели, - вне всякого сомнения,
это не кто иной, как владелец найденных нами вещей.
На это Санчо ему сказал:
- Давайте лучше не искать: ведь если мы его встретим и вдруг окажется,
что деньги его, то ясно, что я принужден буду их ему возвратить, а потому уж
лучше я без лишних хлопот и не мудрствуя лукаво буду считать себя их
хозяином, пока сам собою, без особых с нашей стороны проявлений усердия и
любознательности, не объявится их законный владелец. И может статься, что
деньги к тому времени будут истрачены, а на нет и суда нет.
- Ты не прав, Санчо, - заметил Дон Кихот. - Коли мелькнула у нас
догадка, что хозяин денег - тот, который промчался в двух шагах от нас, то
мы обязаны его сыскать и возвратить деньги. Буде же мы не отправимся на
розыски, от одной этой весьма правдоподобной догадки, что он таковым
является, наша вина становится не меньше, чем если бы мы это знали наверное.
Итак, друг Санчо, да не огорчают тебя эти розыски хотя бы потому, что я
перестану огорчаться, как скоро сыщу его.

С этими словами он пришпорил Росинанта, а Санчо по милости Хинесильо де
Пасамонте побрел за ним на своих на двоих и притом навьюченный; и вот когда
уже часть горы осталась позади, на берегу ручья обнаружили они валявшегося
на земле, дохлого и наполовину обглоданного собаками и исклеванного воронами
мула, оседланного и взнузданного, каковое обстоятельство подтвердило их
предположение, что беглец и есть хозяин мула и подушки.
Они все еще смотрели на мула, как вдруг послышался свист, похожий на
свист пастуха, стерегущего стадо, слева неожиданно показалось изрядное
количество коз, а затем на горе показался и стороживший их козопас, человек
преклонного возраста. Дон Кихот окликнул его и попросил спуститься. Тот,
возвысив голос, обратился к ним с вопросом: что занесло их в такие места,
где редко, а может, и ни разу, не ступала нога человека и где бродят одни
лишь козы, волки и другие дикие звери? Санчо, однако ж, попросил его
спуститься, - тогда, мол, ему дадут полный отчет. Козопас спустился и,
приблизившись к Дон Кихоту, молвил:
- Бьюсь об заклад, что глядите вы на мула, который пал в этом рву. Да
ведь он, чтобы не соврать, вот уде полгода, как здесь валяется. А скажите на
милость, не повстречался ли вам его хозяин?
- Нет, не повстречался, - отвечал Дон Кихот, - но неподалеку отсюда мы
нашли подушку и чемодан.
- Да ведь они и мне попались, - сказал козопас, - но только я не то что
поднять, а и подойти-то к ним не решился: боюсь, как бы не нажить беды, еще,
не ровен час, за вора примут. Нечистый хитер, подставит ногу - вот ты и
споткнулся и полетел, а там поди разбирайся, что, да как, да почему.
- Я тоже так думаю, - отозвался Санчо. - Вещи эти и мне было попались,
но я на сто шагов не осмелился к ним подойти. Я их оставил в покое, и лежат
они там, где лежали, а то еще, пожалуй, свяжешься - не обрадуешься.
- А скажите, добрый человек, - спросил Дон Кихот, - не знаете ли вы,
кому принадлежит это имущество?
- Я знаю одно, - отвечал козопас: - Назад тому полгода или около того к
одному пастушьему загону, мили за три отсюда, подъехал юноша, пригожий и
статный, верхом на том самом муле, что валяется во рву, с подушкой и
чемоданом, который вы нашли и, говорите, не тронули. Спросил он нас, с какой
стороны этот горный хребет особенно дик и пустынен. Мы ему сказали, что там,
где мы сейчас находимся, и так оно и есть на самом деле, потому если вы
пройдете еще с полмили вглубь, то выбраться, пожалуй что, и не выберетесь. Я
диву даюсь, как вы и здесь-то оказались: ведь сюда ни одна дорога и ни одна
тропа не ведет. Ну так вот: выслушал нас юноша, поворотил мула и поехал в ту
сторону, куда мы ему указали, и мы все, как один, полюбовались его
статностью и подивились его вопросу, а также той поспешности, с какою он
снова направил путь в горы. И только мы его и видели, однако ж несколько
дней спустя вышел он на дорогу как раз, когда по ней проходил один из наших
пастухов, и, не говоря худого слова, надавал ему колотушек да пинков, а
затем подскочил к его ослице и забрал весь хлеб и весь сыр, которым тот ее
нагрузил. После этого он с невиданною быстротою снова скрылся в горах.
Кое-кто из нас, пастухов, услышал об этом, и мы почти два дня разыскивали
его в самой неприступной части гор и наконец нашли в дупле кряжистого и
могучего дуба. Он встретил нас весьма миролюбиво, одежда на нем была уже
изорвана, а лицо обезображено и обожжено солнцем, так что узнали мы его с
трудом, и все-таки как раз по одежде, хотя и порванной, но нам хорошо
знакомой, мы и догадались, что перед нами тот, кого мы разыскиваем. Он
учтиво приветствовал нас и в кратких и вполне разумных словах объявил нам,
что мы не должны удивляться его образу жизни, ибо за великие свои грехи
наложил он на себя некое покаяние. Мы просили его назвать себя, но он
остался непреклонен. Еще мы ему сказали, что как скоро ему понадобится
продовольствие, без коего он все равно не проживет, то пусть уведомит нас,
где он находится, и мы с превеликою охотою и старанием все ему принесем, а
коли и это ему неприятно, то, по крайности, пусть он, выходя на дорогу,
просит у пастухов съестного, но не отнимает. Он поблагодарил нас, извинился
за совершенное нападение и впредь обещал просить Христовым именем, никому
ничем не досаждая. Касательно постоянного местожительства он объявил, что
такового у него не имеется и что он довольствуется случайным, где его
застигнет ночь. И закончил он свою речь столь жалобным плачем, что у нас
были бы каменные сердца, когда бы мы, заслышав этот плач и мысленно сравнив,
каким мы увидели юношу в первый раз и каким он стал теперь, тоже не
прослезились. Повторяю, это был юноша очень красивый и статный, и его
учтивые и рассудительные речи обличали в нем человека знатного и
благовоспитанного, и хотя только деревенские и слушали его, но любезность
его даже деревенщине невольно в глаза бросалась. И вот в пылу красноречия он
вдруг остановился, умолк и уставил глаза в землю, мы же, остолбеневшие и
ошеломленные, ждали, чем кончится это его длительное оцепенение, и с великим
участием на него взирали, ибо по тому, как он то открывал глаза и, не мигая,
долго и пристально глядел в землю, то снова закрывал их, стискивал зубы и
хмурил брови, мы без труда могли догадаться, что с ним случился припадок
умоисступления. И вскоре предположение наше подтвердилось, ибо он повалился
на землю, но тут же в превеликом гневе вскочил и бросился на пастуха,
стоявшего рядом, с такою запальчивостью и бешенством, что, если б мы его не
отняли, он загрыз бы его или ударом кулака убил наповал. Бросился же он на
него с криком: "А, вероломный Фернандо! Сей же час, сей же час заплатишь ты
за то, что так вероломно со мной обошелся. Вот эти самые руки вырвут из
твоей груди сердце, в коем обретаются и гнездятся все, какие только есть,
пороки, преимущественно коварство и ложь!" К этим речам присовокупил он
другие, но все они сводились к тому, чтобы осыпать Фернандо новыми
проклятиями и заклеймить его как предателя и обманщика. Итак, с немалым
трудом освободили мы пастуха, а юноша, ни слова не говоря, от нас удалился и
- бегом сквозь чащу кустарника, так что мы никакими силами не могли бы его
догнать Из всего этого мы заключили, что у него по временам мутится рассудок
и что некто по имени Фернандо причинил ему зло, и, уж верно, немалое, судя
по тому состоянию, в котором он теперь находится. Впоследствии догадки наши
подтверждались всякий раз, как он выходил на дорогу (а это с ним случалось
не однажды) и иной раз просил пастухов поделиться с ним пищей, а иной раз
отнимал силою, ибо когда он не в своем уме, то он отвергает доброхотные
даяния пастухов и набрасывается на них с кулаками. Когда же он в здравом
уме, то вежливо и учтиво просит Христовым именем и сердечно, даже со
слезами, благодарит. И даю вам слово, сеньоры, - продолжал козопас, - что
вчера я и четыре молодых парня - два подпаска и два моих приятеля - порешили
искать его, пока не найдем, и, найдя, не добром, так силой препроводить в
город Альмодовар, до которого отсюда восемь миль, и там мы его вылечим, если
только эта болезнь излечима, или уж, по крайности, узнаем, кем он был до
того, как свихнулся, и есть ли у него родственники, коих надлежит известить
о постигшем его несчастье. Вот и все, сеньоры, что я могу вам поведать в
ответ на ваш вопрос, и разумейте, что владелец найденных вами вещей и есть
тот самый полураздетый человек, который с такою быстротою пробежал мимо вас.
(Должно заметить, что Дон Кихот успел рассказать ему, как тот лазал по
горам.)
Дон Кихот подивился всему, что услышал от козопаса, и теперь ему еще
больше захотелось узнать, кто же этот несчастный безумец, так что он дал
себе слово довести до конца задуманное предприятие, а именно: объездить всю
гору и, заглядывая во все уголки и пещеры, во что бы то ни стало сыскать
его. Судьба, однако ж, устроила лучше, чем он мог предполагать или ожидать,
ибо в это мгновенье прямо перед ними в расселине горы показался тот самый
юноша, которого они искали: он шел, говоря сам с собою о чем-то таком, чего
нельзя было бы понять и вблизи, а тем паче издали. На нем было вышеописанное
одеяние; кроме того, Дон Кихот. подъехав вплотную, заметил, что разорванный
его колет надушен амброй, каковое обстоятельство окончательно уверило нашего
рыцаря, что особа, носящая подобное платье, не может быть из простонародья.
Подойдя к ним, юноша приветствовал их голосом сдавленным и хриплым, с
отменною, впрочем, учтивостью Дон Кихот ответил на его поклон не менее
любезно и, спешившись, с чрезвычайным дружелюбием и непринужденностью обнял
его, и так долго сжимал он его в своих объятиях, словно они были век
знакомы. Юноша, которого мы могли бы назвать Оборванцем Жалкого Образа,
подобно как Дон Кихот есть Рыцарь Печального Образа, прежде дал себя обнять,
а затем слегка отстранил Дон Кихота и, положив ему руки на плечи, стал в
него всматриваться с таким видом, будто желая уяснить себе, знаком он с ним
или нет; по всей вероятности, облик, фигура и доспехи Дон Кихота повергли
его в такое же точно изумление, в какое он сам поверг Дон Кихота. В конце
концов после объятия первым заговорил оборванец и повел речь, о которой
будет речь впереди.

1 ...в ушах гудит от его стрел... - Казнь, которой Святое братство
подвергало преступников, состояла в том, что их привязывали к столбу и
стреляли в них из лука.
2 ...велел... Санчо сойти с осла... - Несколько дальше сказано: "Санчо
по милости Хинесильо де Пасамонте побрел за ним на своих двоих", -
противоречие, которое Сервантес объясняет во второй части "Дон Кихота".


    ГЛАВА XXIV,


в коей продолжается рассказ о приключении в Сьерре Морене

В истории сказано, что Дон Кихот с величайшим вниманием слушал вконец
обносившегося Рыцаря Гор, а тот начал свою речь так:
- Разумеется, сеньор, кто бы вы ни были, - ибо я вас не знаю, - я
почитаю своим долгом изъявить вам признательность за те знаки уважения, коих
вы меня удостоили, и мне бы хотелось иметь возможность не одною только своею
готовностью ответить на вашу готовность выказать радушие, с каковым вы и
отнеслись ко мне, однако ж судьба пожелала устроить так, чтобы я был
способен отблагодарить за доброе дело, которое мне кто-либо делает, одним
лишь добрым намерением за него отплатить.
- Что до меня, то я твердо намерен быть вам полезным, - подхватил Дон
Кихот, - я даже решился остаться в горах до тех пор, пока не встречусь с
вами и не узнаю, есть ли какое-нибудь средство от недуга, который, судя по
вашему необычайному образу жизни, вас снедает, и, коли надобно искать это
средство, искать его со всем возможным рвением. Когда же горесть ваша
принадлежит к числу тех, что любым утешениям путь преграждает, то я вместе с
вами стану крушиться и проливать слезы, ибо в несчастье обрести человека,
который вам сострадает, - это тоже своего рода утешение. Если же благие мои
намерения заслуживают награды в виде какого-либо знака учтивости, то я
заклинаю вас, сеньор, тою великою учтивостью, какою, я вижу, вы отличаетесь,
и ради того, что вы больше всего на свете любили или же любите, молю вас:
скажите мне, кто вы таков и почему вы приняли решение жить и умереть,
подобно дикому зверю, в пустынных этих местах, где вы принуждены нарушить
весь свой привычный уклад жизни, о котором свидетельствуют одежда ваша и
облик? Я же, грешный и недостойный, - примолвил Дон Кихот, - клянусь тем
рыцарским орденом, к коему я принадлежу, и саном странствующего рыцаря, что
если вы, сеньор, уважите мою просьбу, то я буду служить вам с тою
преданностью, к которой меня обязывает мое звание, и либо выручу вас из
беды, если только она поправима, либо, как я вам уже обещал, вместе с вами
буду лить слезы.
Рыцарь Леса, слушая речи Рыцаря Печального Образа, вглядывался в него,
приглядывался к нему, снова оглядывал с ног до головы и, только когда
вдосталь на него нагляделся, сказал:
- Если у вас найдется поесть, то дайте ради Христа, и, поевши, я
исполню все, что от меня требуется, в благодарность за ваше столь доброе ко
мне расположение.
Санчо незамедлительно полез в мешок, козопас - в котомку, и оборванец,
набросившись на еду как полоумный, стал утолять голод с поспешностью
необычайной: он не успевал проглотить один кусок, как уже засовывал в рот
другой; и пока он ел, ни он, ни окружающие не проронили ни слова. Когда же
он поел, то сделал знак следовать за ним, что и было исполнено, и он повел
их на зеленую лужайку, которая находилась неподалеку отсюда, за скалою.
Придя, он опустился на траву, а за ним и его спутники; при этом среди них
по-прежнему царило молчание - до тех пор, пока оборванец, устроившись
поудобнее, не заговорил:
- Если вам угодно, сеньоры, чтобы я вкратце рассказал о неисчислимых
моих бедствиях, то вы должны обещать мне, что ни одним вопросом и ни единым
словом не прервете нить печального моего повествования, иначе, как скоро вы
это сделаете, рассказ мой на этом самом месте и остановится.
Слова оборванца привели Дон Кихоту на память тот случай, когда он,
слушая сказку своего оруженосца, все никак не мог сосчитать коз, которых
переправляли через реку, вследствие чего конец этой истории остался