вам оставаться. Когда понадобится, я, если позволите, опять приду к вам в
сад за травами для салата, - хозяин мой говорит, что таких хороших трав ни в
одном саду нет".
"Можешь приходить, когда тебе вздумается, - сказал Хаджи Мурат, - моя
дочь сказала так не потому, чтобы ей было неприятно видеть тебя или же еще
кого-нибудь из христиан, - это она туркам хотела сказать: уходите, а сказала
тебе, а быть может, она подразумевала, что тебе пора идти за травами".
Тут я с ними обоими простился. Зораида, у которой, должно думать, душа
разрывалась, пошла с отцом, а я под видом сбора трав не спеша, как мне
только хотелось, обошел весь сад: высмотрел все входы и выходы, проверил,
сколь крепки засовы и что может способствовать успеху нашего предприятия.
Затем я дал подробный отчет обо всем отступнику и моим товарищам и уже не
чаял, как дождаться минуты, когда можно будет беспрепятственно упиваться тем
счастьем, которое в лице прекрасной и чудной Зораиды судьба мне послала.
Время шло, и наконец настал долгожданный день и час, и, следуя плану и
замыслу, который был нами одобрен лишь по зрелом размышлении и после долгого
и многократного обсуждения, мы достигли желанной цели: на другой день после
моего разговора с Зораидой в саду, а именно в пятницу, вероотступник, чуть
только смерклось, бросил якорь почти против самого дома прекраснейшей
Зораиды.
Христиане, коим предстояло грести, уже предуведомленные, попрятались в
разных местах неподалеку от дома. Они ждали меня с радостным нетерпением, их
подмывало напасть на фелюгу, до которой от них было рукой подать: ведь они
ничего не знали о нашем уговоре с отступником, - они полагали, что им
придется своими руками завоевать себе свободу и перебить всех находящихся в
фелюге мавров. И вот, как скоро я с моими товарищами здесь появился, они,
завидев нас, выбежали навстречу. Городские ворота в это время уже
закрывались, и на берегу не было ни души. Тут все мы стали думать, что
лучше: идти прямо к Зораиде или же захватить врасплох мавров-мореходов,
сидевших на веслах. И мы все еще раздумывали, когда к нам подошел отступник
и спросил, отчего мы медлим: пора, мол, мавры в фелюге ничего не
подозревают, а многие уже спят. Мы поделились с ним своими сомнениями, он же
на это сказал, что самое важное - захватить сначала фелюгу, тем более что
сделать это чрезвычайно легко и что тут нет никакого риска, а потом,
дескать, пойдем к Зораиде. Мы с ним согласились и, не задерживаясь более,
под его предводительством двинулись к фелюге, - он первый прыгнул в нее и,
выхватив саблю, крикнул по-мавритански:
"Ни с места, иначе вам всем конец!"
В это время почти все христиане были уже на борту. Слова арраиса {4}
напугали малодушных мавров, и, так и не взявшись за оружие, которого,
впрочем, почти ни у кого из них не было, они молча дали христианам себя
связать, христиане же, пригрозив маврам, что, только посмей они пикнуть, их
тут же всех перережут, связали их с поспешностью чрезвычайною. После этого
половина христиан осталась сторожить мавров, прочие под предводительством
того же самого отступника направились к дому Хаджи Мурата и уже хотели было
ломать ворота, как вдруг по счастливой случайности они отворились сами, да
так легко, точно не были заперты. И вот, в полной тишине и молчании,
оставшись незамеченными, приблизились мы к самому дому.
Прелестнейшая Зораида ждала нас у окна и, заслышав шаги, спросила
вполголоса, не низарани {5} ли мы, то есть не христиане ли. Я отвечал
утвердительно и попросил спуститься к нам. Узнав меня, она уже не
колебалась, - ни слова не говоря, мгновенно спустилась вниз, отперла дверь и
предстала пред нами столь прекрасною и в таком богатом уборе, что я не
берусь ее описать. Увидев ее, я сейчас же схватил ее руку и стал целовать,
за мною отступник и два моих товарища, да и остальные последовали нашему
примеру, - правда, они не были посвящены в нашу тайну, но им было понятно
одно - что мы ее благодарим и почитаем нашею избавительницею. Отступник
спросил ее по-мавритански, дома ли ее отец. Она ответила, что дома и что он
спит.
"Что ж, придется разбудить его и увезти с собою, - объявил отступник, -
а также все ценное, что есть в этом великолепном доме".
"Нет, - сказала она, - моего отца никак нельзя трогать, а все ценное,
что есть в нашем доме, я беру с собой, и этого вполне довольно, чтобы
обогатить и удовлетворить вас всех: погодите, увидите сами".
И тут она, сказав, что сейчас вернется и чтобы мы не двигались и не
шумели, вошла в дом. Я спросил отступника, о чем он с ней говорил, и он
ответил на мой вопрос, тогда я ему сказал, что ни в чем не должно нарушать
волю Зораиды, а Зораида между тем уже возвращалась с ларцом, полным золотых,
коих было так много, что она еле его несла. Нужно же было случиться так,
чтобы в это самое время проснулся отец Зораиды и услышал доносившийся из
сада шум. И, высунувшись в окно, он тотчас узнал, что это христиане, и
громко и дико закричал по-арабски: "Христиане, христиане! Воры, воры!" Крики
эти повергли нас в превеликое смятение и трепет, однако же отступник,
представив себе, какая грозит нам опасность, и решив, что необходимо с этим
покончить, прежде нежели в доме начнется переполох, с величайшею
поспешностью бросился к Хаджи Мурату, а за ним кое-кто из нас, я же не
решился оставить Зораиду, которая почти замертво упала в мои объятия. Словом
сказать, те, что поднялись по лестнице, выказали такое проворство, что
мгновение спустя они уже вели Хаджи Мурата со связанными за спиной руками и
с платком во рту, чтобы он не мог выговорить ни слова, и они еще грозили
ему, что одно, мол, слово - и прощайся с жизнью. Зораида закрыла лицо
руками, чтобы не смотреть на отца, отец же ее, не подозревавший, что она по
своей доброй воле предалась в наши руки, пришел в ужас. Однако мы могли
надеяться теперь только на свои ноги, а потому быстрым и торопливым шагом
двинулись к фелюге, где нас с нетерпением ждали, ибо уже начинали бояться,
не случилось ли с нами недоброе.
Еще не было двух часов ночи, а мы все уже собрались в фелюге, и тут мы
развязали отцу Зораиды руки и вынули у него изо рта платок, однако отступник
еще раз повторил, что если он скажет хоть слово, то его убьют. Он же, как
скоро увидел здесь свою дочь, начал тяжко вздыхать, особливо когда заметил,
что я сжимаю ее в объятиях, а она не противится, не ропщет и не уклоняется,
- что она спокойна. И все же он молчал, боясь, что мы приведем страшную
угрозу отступника в исполнение. Между тем Зораида, видя, что она уже в
фелюге и что мы собираемся отчаливать, а ее отец и прочие мавры связаны,
попросила отступника передать мне, чтобы я сделал ей милость: отпустил
мавров и освободил ее отца, ибо легче-де ей броситься в море, нежели видеть
пред собою отца, который так горячо ее любит и которого из-за нее везут в
плен. Отступник мне это передал, и я ответил согласием, но он возразил, что
это не дело, ибо если их отпустить, то они кликнут клич и поднимут на ноги
весь город, и тогда в погоню за фелюгой снарядят корветы, и нам и на суше и
на море все пути к спасению будут отрезаны, - единственно, что можно было,
по его мнению, сделать, это выпустить их, как скоро мы очутимся на
христианской земле. На том мы и порешили, и Зораида, которой объяснили,
почему мы не можем сей же час исполнить ее просьбу, объяснениями этими
удовольствовалась. И вот могучие наши гребцы в безмолвном восторге и с
радостною живостью взялись за весла, и, всецело поручив себя воле божией, мы
легли на курс Майоркских островов, ибо то была ближайшая к нам христианская
земля. Но тут подул северный ветер, море стало неспокойным, и держать курс
прямо на Майорку оказалось невозможным - пришлось идти в виду берега, держа
курс на Оран, что было весьма огорчительно, ибо нас могли заметить из
Сарджела, гавани, расположенной на том же побережье, что и Алжир, в
шестидесяти милях от него. А еще боялись мы повстречать в этих водах один из
тех галиотов, которые обыкновенно возвращаются с грузом товаров из Тетуана.
Впрочем, каждый из нас и все мы, вместе взятые, склонны были думать, что
коли повстречается нам галиот с товаром, если только это не корсарский
галиот, то мы не только не погибнем, но завладеем судном и уже с меньшим для
себя риском сможем окончить наше путешествие. Зораида как опустила голову
мне на руки, так, дабы не видеть отца, во все время плавания и не поднимала
ее, и я слышал, как она молила о помощи Лелу Мариам.
Мы прошли добрых тридцать миль, когда наконец занялась заря, при свете
которой мы обнаружили, что находимся на расстоянии трех аркебузных выстрелов
от берега, берег же в этот час был пустынен, никто не мог нас заметить, но
со всем тем мы дружными усилиями вывели судно в море, которое к тому времени
утихло, а пройдя в открытом море около двух миль, мы предложили грести
посменно, чтобы гребцы имели возможность перекусить, в провианте же у нас
недостатка не было; гребцы, однако ж, объявили, что сейчас не время
отдыхать, - пусть, мол, покормят их те, кто не гребет, они же ни за что не
выпустят весел из рук. Так мы и сделали, и в это самое время подул пассатный
ветер, вследствие чего мы принуждены были, оставив весла, поднять паруса и
взять курс на Оран, ибо идти куда-либо еще не было никакой возможности. Все
это было совершено с поспешностью чрезвычайною, и под парусами мы стали
делать более восьми миль в час, не опасаясь уже ничего, кроме встречи с
корсарскими судами. Маврам-гребцам мы дали поесть, а отступник утешил их,
сказав, что они не пленники - что их отпустят при первом случае. То же самое
было объявлено отцу Зораиды, и он на это сказал:
"Чему угодно я готов, христиане, поверить, и чего угодно мог ожидать от
вашей доброты и от вашего великодушия, но чтобы вы меня освободили, - нет, я
не так прост, как вы полагаете. Вы не стали бы с такой для себя опасностью
лишать меня свободы для того, чтобы теперь столь великодушно мне ее
возвратить, особливо зная, кто я таков и сколь великий выкуп можете вы за
меня получить. Если же вы соизволите назначить сумму выкупа, то я не
колеблясь отдам вам все, что вы ни потребуете за меня самого и за несчастную
дочь мою, или же за нее одну, ибо она есть большая и лучшая часть моей
души".
Тут он горько заплакал, так что все мы прониклись к нему жалостью, а
Зораида невольно на него взглянула и, уверившись, что он плачет, до того
растрогалась, что вскочила с моих колен и бросилась его обнимать, и тут они
оба, прижавшись друг к другу лицом, столь жалобный подняли плач, что многие
из присутствовавших начали им вторить. Однако ж, увидев на ней праздничный
наряд и множество драгоценных камней, отец сказал ей на их языке:
"Что это значит, дочь моя? Вечор, перед тем как случиться ужасному
этому несчастью, на тебе было простое домашнее платье, - между тем у тебя не
было времени переодеться, и ты не получила никакой радостной вести, ради
которой следовало бы наряжаться и прихорашиваться, и вдруг сегодня я вижу,
что на тебе лучшее из платьев, какое я только знаю и какое я только мог тебе
подарить, когда судьба была еще к нам благосклонна. Отвечай же, ибо это
приводит меня в еще большее изумление и недоумение, нежели свалившееся на
меня несчастье".
Все, что мавр говорил своей дочери, нам переводил отступник, а она не
отвечала ни слова. Когда же мавр увидел у борта ларец, в котором Зораида
хранила свои драгоценности, - а он был уверен, что Зораида оставила его в
Алжире и не взяла с собой в загородный дом, - то удивление его возросло, и
он спросил, каким образом ларец попал к нам в руки и что в нем спрятано.
Отступник же, не дожидаясь ответа Зораиды, ответил за нее:
"Не трудитесь, сеньор, задавать дочери вашей Зораиде столько вопросов,
- я отвечу сразу на все. Итак, да будет вам известно, что она христианка и
что это она распилила наши цепи и вывела нас на свободу. Она едет с нами по
своей доброй воле, и я уверен, что она счастлива и что у нее теперь такое
чувство, точно из мрака вознесли ее к свету, из смерти к жизни, из мук к
блаженству".
"Он правду говорит, дочь моя?" - спросил мавр.
"Да", - отвечала Зораида.
"Так, значит, ты христианка, - продолжал старик, - так, значит, ты
предала отца в руки врагов?"
На это ему Зораида ответила так:
"Да, я христианка, это правда, но я тебя не предавала, - все помыслы
мои были устремлены не к тому, чтобы тебя покинуть или же причинить тебе
зло, но единственно к собственному моему благу".
"Какое же это благо, дочь моя?"
"Об этом ты спроси Лелу Мариам, - отвечала Зораида, - она лучше меня
сумеет тебе объяснить".
Стоило мавру это услышать, и он с невероятною быстротою бросился вниз
головой в море и, без сомнения, утонул бы, если б из-за длинного и
неудобного своего одеяния некоторое время не продержался на поверхности.
Зораида стала кричать, чтобы мы его спасли, и мы поспешили ему на помощь и,
ухватив за альмалафу, втащили его, полумертвого, лишившегося чувств, в
фелюгу. Зораида же, отягченная печалью, начала по нем, как по покойнике,
горько и жалобно плакать. Мы положили его на живот, изо рта у него полилась
вода, и спустя два часа он пришел в себя, а тем временем ветер переменил
направление, и нас понесло к берегу, так что, дабы нашу фелюгу не выбросило
на сушу, пришлось налечь на весла. Однако ж по счастливой случайности нас
пригнало в бухту, которая находится за небольшим мысом, или же косою, и
которую мавры называют Кава Румия {6}, что на нашем языке означает
блудница-христианка, ибо у них существует предание, что здесь погребена
Кава, из-за которой погибла Испания, кава же на их языке означает блудница,
а румия - христианка, и когда нужда заставляет их в этой бухте становиться
на якоре, то они почитают это за дурное предзнаменование и без крайней нужды
на якоре здесь не становятся; для нас же это был не вертеп блудницы, но
тихое и спасительное пристанище, ибо море все еще волновалось. Мы выслали на
берег дозор, а между тем сами ни на секунду не выпускали весел из рук;
отступник накормил нас из своих запасов, а затем мы стали горячо молиться
богу и царице небесной и просить их о том, чтобы они были помощниками нашими
и покровителями и чтобы столб счастливо начатое дело увенчалось
благополучным концом. Зораида снова стала умолять нас высадить на берег ее
отца и всех связанных мавров, ибо у нее не было сил смотреть на связанного
отца и плененных соотечественников, при виде коих нежная ее душа
содрогалась. Мы обещали отпустить их перед самым отплытием, ибо высадить их
в этом безлюдном месте не представляло для нас опасности. Молитвы наши были
отнюдь не напрасны, и небо услышало нас: на наше счастье ветер упал, отчего
море снова утихло, как бы призывая нас безбоязненно продолжать путешествие.
По сему обстоятельству мы развязали мавров и, к вящему их удивлению, одного
за другим высадили на берег. Когда же мы стали высаживать отца Зораиды,
который был теперь уже в твердой памяти, он сказал:
"Как вы думаете, христиане, почему эта тварь радуется моему
освобождению? Думаете, из жалости ко мне? Разумеется, что нет, -
просто-напросто мое присутствие мешает ей привести в исполнение низкий ее
замысел. Не думайте также, что она пожелала оставить свою веру, убедившись в
преимуществе вашей, - просто-напросто она узнала, что развратникам у вас
вольнее живется, нежели у нас".
И, обратясь к Зораиде, меж тем как я и еще один христианин держали его
за руки, дабы он снова не решился на какой-либо отчаянный шаг, воскликнул:
"О беспутная девка, о дитя неразумное! Почто отдалась ты во власть этих
псов, исконных врагов наших! Да будет проклят тот час, когда я тебя породил,
и да будут прокляты веселья и приятности, в коих я взрастил тебя!"
Видя, что он не собирается скоро умолкнуть, я поспешил высадить его на
берег, но он и там продолжал громко сетовать и проклинать и просил Магомета
умолить аллаха истребить нас, уничтожить и умертвить. Когда же мы снова
пошли под парусами, до нас перестали долетать его слова, но зато мы видели
его поступки, каковые заключались в том, что он хватал себя за бороду, рвал
на себе волосы и катался по земле, однако ж ему потом удалось возвысить
голос, и мы услышали, что он говорил:
"Воротись, возлюбленная дочь моя, воротись ко мне, я тебе все прощу!
Отдай этим людям деньги, - все равно теперь это уже их достояние, - и приди
утешить скорбящего твоего отца, который расстанется с жизнью на этом
пустынном бреге, если ты расстанешься с ним".
Зораида все это слышала, она страдала и плакала и наконец ответила ему
так:
"Я стала христианкой по милости Лелы Мариам, - да будет же угодно
аллаху, отец мой, чтобы она утешила тебя в твоем горе. Аллах видит, я не
могла поступить иначе, христиане не склоняли на то моей воли: ведь если бы
даже я порешила остаться дома и не ехать с ними, то это было бы свыше моих
сил, - так жаждала моя душа сделать то, что мне столь добрым представляется
делом, вам же, возлюбленный отец мой, столь злым".
Когда она это говорила, отец уже не слышал ее, а мы не видели его, и
тут я стал утешать Зораиду, и все мы были теперь поглощены мыслью о
путешествии нашем, которое облегчал попутный ветер, так что мы уже были
уверены, что на рассвете следующего дня увидим берега Испании. Однако же
счастье так просто почти никогда не приходит и безоблачным не бывает, вместе
с ним или же следом за ним непременно приходит несчастье, которое спугивает
и омрачает его, и вот - то ли так угодно было судьбе, то ли подействовали
проклятья, которые посылал своей дочери мавр: ведь каковы бы ни были
отцовские проклятья, их всегда должно страшиться, - словом, часа в три ночи,
когда, развернув паруса и сложив весла, ибо благодаря попутному ветру
необходимость в гребле отпала, шли мы в открытом море, то при ярком свете
луны мы увидели, что нам наперерез, держа руль к ветру, идет корабль с
развернутыми четырехугольными парусами {7}. И шел он на таком близком от нас
расстоянии, что, боясь наскочить на него, мы принуждены были убрать паруса,
а там, чтобы пропустить нас, изо всех сил налегли на руль. С палубы
встречного судна нас окликнули и спросили, кто мы такие и откуда и куда
идем, но как вопросы свои они задавали на языке французском, то отступник
сказал:
"Не отвечайте ни слова. Без сомнения, это французские корсары, от них
пощады не жди".
После такого предостережения мы рассудили за благо молчать. Мы прошли
немного вперед, и встречный корабль остался у нас с подветренной стороны,
как вдруг раз за разом грянули два орудийных выстрела, и, должно полагать,
то были цепные ядра {8}, ибо первое ядро срезало половину нашей мачты, и
мачта вместе с парусом упала в воду, а ядро, выпущенное следом за ним из
другого орудия, попало в середину нашей фелюги и пробило ее насквозь,
никакого другого ущерба, однако ж, не причинив. Мы же, видя, что идем ко
дну, начали громко взывать о помощи и просить вражеское судно спасти нас,
ибо мы, дескать, тонем. Тогда они убрали паруса и спустили на воду шлюпку, и
туда вошли человек двенадцать отлично вооруженных французов с аркебузами и
зажженными фитилями и приблизились к нам. Видя, что нас немного и что фелюга
идет ко дну, они нас подобрали, объявив при этом, что все это произошло
потому, что мы были так невежливы и ничего им не ответили. Отступник схватил
ларец с драгоценностями Зораиды и незаметно бросил его в море. Коротко
говоря, все мы попали к французам, и те, расспросив нас обо всем, что им
хотелось знать, как злейшие наши враги ограбили нас дочиста - у Зораиды они
отняли даже каркаджи, которые были у нее на ногах. Но меня не столь огорчало
то огорчение, какое они этим доставили Зораиде, сколь горько мне было
думать, что, отняв у нее богатейшие и редкостнейшие сокровища, они отнимут у
нее сокровище иное, коему нет цены и коим она сама особенно дорожила. Однако
ж все помыслы этих людей вращаются вокруг наживы, алчность их ненасытима, и
доходила она тогда до того, что они и невольничьи наши одежды отняли бы у
нас, если б только это было им на что-нибудь нужно. И они уже склонялись к
тому, чтобы завязать нас всех в парус и бросить в море, ибо они намеревались
торговать в испанских гаванях, выдавая себя за бретонцев, и если б они
оставили нас в живых, то грабеж был бы раскрыт и они подверглись бы
наказанию, однако ж капитан, тот самый, который ограбил любезную мою
Зораиду, сказал, что с него этой добычи довольно и что ни в какие испанские
гавани он заходить не намерен, а хочет пройти Гибралтарский пролив ночью,
или уж как там придется, и направиться в Ла Рошель, откуда они и вышли на
разбой. Того ради порешили они дать нам со своего корабля шлюпку и наделить
нас всем необходимым для остававшегося нам недолгого пути, что они на другой
день и сделали - уже в виду берегов Испании, при виде коих мы позабыли все
горести наши и бедствия, как будто бы с нами ничего не случилось - так
велика радость обретения утраченной свободы.
Было, наверное, около полудня, когда нас посадили в шлюпку и дали нам
два бочонка с водой и немного сухарей. Когда же в лодку спускалась
прелестнейшая Зораида, капитан, внезапным состраданием движимый, вручил ей
сорок золотых и не позволил морякам снять с нее те самые одежды, в коих вы
ее сейчас видите. Мы сели в шлюпку и, стараясь показать французам, что мы не
только на них не в обиде, но, напротив того, признательны им, поблагодарили
их за ту милость, какую они нам сделали. Они удалились, держа курс на
Гибралтарский пролив, а нашею путеводною звездою была земля, видневшаяся
впереди, и мы столь усердно начали грести, что на закате были уже совсем
близко от берега и, по нашим расчетам, вполне могли высадиться до
наступления ночи. Но луна все не показывалась, небо было темное, местность
же эта была нам незнакома, а потому мы почли небезопасным сей же час
высаживаться на берег, хотя многие держались противоположного мнения и
утверждали, что нам должно пристать к берегу, пусть даже к скалистому и
безлюдному, и таким образом рассеять вполне естественный страх наш перед
судами тетуанских корсаров, которые ночуют в Берберии, а зарю обыкновенно
встречают уже у берегов Испании и, захватив добычу, возвращаются к себе
домой. В конце концов восторжествовали те, что советовали не спеша подойти к
берегу и, если море будет спокойно, высадиться где придется. Так мы и
сделали и незадолго до полуночи приблизились к подошве громадной и крутой
горы, возвышавшейся не на самом берегу, так что между нею и морем оставалось
небольшое пространство, на котором вполне удобно было высаживаться. Шлюпка
врезалась в песок, мы сошли на берег, облобызали землю и со слезами
несказанной радости и счастья возблагодарили господа бога нашего за
неизреченную его милость. Вытащив шлюпку на берег и забрав припасы, мы стали
взбираться на гору, но и поднявшись на большую высоту, мы все не могли унять
волнение и не смели верить, что под нами земля христиан.
Мы не чаяли, как дождаться рассвета. Наконец поднялись на вершину горы
и стали смотреть, не видно ли отсюда какого-нибудь селения или пастушьей
хижины, однако ж, куда ни обращали мы взор, ни людей, ни селений, ни троп,
ни дорог не было видно. Со всем тем порешили мы идти дальше, ибо, думалось
нам, не может быть, чтобы вскоре нам кто-нибудь не повстречался и не сказал,
где мы находимся. Меня же особенно мучило то, что Зораида шла через эти
дебри пешком, - надобно сказать, что я попробовал посадить ее к себе на
плечи, но ее больше утомляло мое утомление, нежели мог ей дать отдохновения
ее отдых, и потому она не захотела более меня обременять, - всю дорогу она,
держа меня за руку, безропотно шла сама и даже казалась веселою. И вот,
когда мы прошли около четверти мили, до слуха нашего долетел звон
колокольчика - это был явный знак того, что поблизости пасется стадо. И,
внимательно оглядевшись, не видать ли кого-нибудь, заприметили мы юного
пастуха: безмятежный и беззаботный, он, сидя под дубом, вырезывал ножом
палочку. Мы окликнули его, - он вскинул голову, мигом вскочил, и, как мы
узнали потом, первые, кто представился его глазам, были отступник и Зораида
в мавританских одеждах, и тут он, вообразив, что все берберийские мавры идут
на него, стремглав пустился в лес, крича во всю мочь:
"Мавры, мавры на нашей земле! Мавры, мавры! К оружию, к оружию!"
Крики эти смутили нас, и мы не знали, как быть. Приняв, однако ж, в
рассуждение, что крики пастуха поднимут на ноги местных жителей и что конная
береговая охрана {9} мгновенно примчится узнать, в чем дело, мы уговорились,
что отступник снимет с себя турецкое платье и наденет невольничий йелек, то
есть куртку, которую один из нас, сам оставшись в одной сорочке, тут же ему
и уступил. Итак, положившись на волю божию, пошли мы в ту сторону, куда
побежал пастух, и все время ждали нападения береговой охраны. И предчувствие
не обмануло нас, ибо не прошло и двух часов, едва успели мы выбраться из
дебрей на равнину, как показалось около полусотни всадников, с необычайною
быстротою летевших прямо на нас, и, увидев их, мы остановились в ожидании.
Но когда они подскакали и вместо мавров, за которыми они гнались, увидели
перед собою нищих христиан, то смутились, и один из них спросил, не мы ли
явились причиной того, что некий пастух взывал к оружию.
"Да", - отвечал я и только было хотел рассказать, что со мною сталось,
откуда мы и кто мы такие, как один из христиан, наших спутников, узнал
всадника, который нас допрашивал, и, перебив меня, воскликнул: