ей на пути, думали, должно быть, что она терзается угрызениями совести и
стыдится смотреть им в глаза.
С трудом дотащилась она до деревни и брела теперь вдоль высокой живой
изгороди, окружавшей сад органиста. Вдруг садовая калитка отворилась, кто-то
вышел из сада на дорогу.
Невольно Шарлотта подняла голову. Это был Карл-Артур. Волнение ее при
мысли о встрече с ним здесь, без свидетелей, было столь велико, что она
замерла на месте. Но он не успел дойти до нее; кто-то позвал его назад из
глубины сада.
В последнее время погода переменилась. Не было больше ясных,
безоблачных дней, какие стояли в течение всего лета. Короткие бурные ливни
выпадали в любое время дня, и фру Сундлер, которая заметила, что над
лесистым склоном показалась туча и на землю упало несколько капель дождя,
выбежала в палисадник с большим плащом своего мужа, чтобы предложить его
Карлу-Артуру.
Когда Шарлотта проходила мимо калитки, Тея Сундлер как раз помогала ему
надевать плащ. Они находились в каких-нибудь двух шагах от девушки, и она не
могла не видеть их. Фру Сундлер застегивала плащ на молодом пасторе, а он
смеялся своим мальчишеским смехом, забавляясь тем, что она так тревожится за
него.
Тея Сундлер казалась довольной и радостной, и во всей этой сцене не
было ровно ничего предосудительного. Но Шарлотту, которая увидела, как Тея
Сундлер опекает Карла-Артура, точно она была ему матерью или женой, вдруг
осенила догадка.
"Она любит его",- подумала девушка.
Она поспешила прочь, чтобы не смотреть дальше, но не переставала
твердить про себя:
"Разумеется, она любит его. И как же это я раньше не догадалась! Этим
все и объясняется. Оттого-то она и разлучила нас".
Ей тотчас же стало ясно, что Карл-Артур ни о чем не догадывается. Он,
верно, занят мыслями о своей красивой далекарлийке. Разумеется, он теперь
все вечера проводит в доме органиста, но его, должно быть, более всего
влекут сюда красивое пение и музыка, которыми его здесь потчуют. К тому же
ему надо ведь и поговорить с кем-нибудь, а Тея Сундлер - старый друг их
семьи.
Собственно говоря, можно было ожидать, что открытие, сделанное
Шарлоттой, опечалит или испугает ее, но этого не произошло. Напротив, она
подняла голову, ее поникшие плечи распрямились, и в осанке ее снова
появились обычная гордость и независимость.
"Стало быть, это Тея Сундлер виновница всех бед,- подумала она.- Ну, с
ней-то я могу справиться".
Она чувствовала себя, точно больной, который наконец понял, каким
недугом страдает, и уверен, что сможет найти против него средство. Она вновь
преисполнилась надежды и уверенности.
- А я-то думала, что это злосчастный перстень снова навлекает на нас
беду! - бормотала она про себя.
Ей вспомнилось, что она когда-то слышала рассказ отца о том, что
Левеншельды не сдержали обещания, данного Мальвине Спаак, матери Теи
Сундлер, и за это им было предсказано тяжкое наказание. Она и шла к сестре
затем, чтобы подробнее узнать об этой истории. До этой минуты она видела в
событиях последних недель нечто роковое, нечто непреодолимое, чего она не в
силах была ни избежать, ни предотвратить. Но если все ее несчастья
объясняются лишь тем, что Тея любит Карла-Артура, то она найдет средство
избавиться от них.
Внезапно она отказалась от намерения идти к сестре и повернула домой.
Нет, это не по ней. Нечего ей верить в какие-то древние проклятия. Она
доверится собственному разуму, собственной силе и собственной
изобретательности и откажется от мыслей о непонятном мистическом вздоре.
Раздеваясь вечером в своей комнате, она долго смотрела на маленького
фарфорового амура, стоявшего у нее на секретере.
- Стало быть, все это время ты покровительствовал ей,- сказала она,
обращаясь к статуэтке.- Ты простер свои руки над ней, а не надо мной. Из-за
нее, из-за того, что она любит Карла-Артура, Шагерстрем должен был
посвататься ко мне, и все должно было случиться так, как случилось.
Из-за нее поссорились мы с Карлом-Артуром, из-за нее Карл-Артур
посватался к далекарлийке, из-за нее Шагерстрем послал мне этот букет и
помешал мне помириться с Карлом-Артуром. Ах, амур, отчего покровительствуешь
ты ее любви? Оттого ли, что она запретна? Так, значит, это правда, что ты
всего благосклоннее бываешь к той любви, которой не должно быть?
Стыдись, мой милый амур. Я поставила тебя здесь стражем моей любви, а
ты, ты помогаешь другой!
Из-за того, что Тея Сундлер любит Карла-Артура, ты допустил, чтобы я
вытерпела клевету, кошачьи концерты, хулительные песни, и не защитил меня!
Из-за того, что Тея Сундлер любит Карла-Артура, допустил, чтобы я
приняла предложение Шагерстрема, ты допустил оглашение в церкви и теперь
намерен, быть может, повести нас к алтарю.
Из-за того, что Тея Сундлер любит Карла-Артура, ты допустил, чтобы мы
все жили в страхе и отчаянии.
Ты не щадишь никого. Ты заставил страдать бедных стариков здесь и в
Карлстаде оттого лишь, что покровительствуешь толстухе Сундлер с ее рыбьими
глазами.
Из-за того, что Тея Сундлер любит Карла-Артура, ты отнял у меня
счастье. Я думала, что меня хочет погубить какой-то злой волшебник, а
оказалось, что это не кто иной, как ты, мой милый амур.
Вначале она говорила шутливым тоном, но перечисление всех свалившихся
на нее несчастий глубоко взволновало ее, и она продолжала голосом, дрожащим
от слез:
- О ты, божок любви, разве не доказала я тебе, что умею любить? Отчего
же ее любовь тебе более угодна, чем моя? Разве не умею я быть такой же
верной в любви, разве в ее сердце горит более чистый и сильный огонь, чем в
моем? Отчего же, амур, ты покровительствуешь ее любви, а не моей?
Что мне сделать, чтобы умилостивить тебя? О амур, амур, вспомни о том,
что ты влечешь к гибели того, кого я люблю. Неужто ты намерен подарить ей
еще и его любовь? Это единственное, в чем ты до сих пор отказывал ей. О
амур, амур, неужто ты намерен подарить ей его любовь?
Она больше не спрашивала, не удивлялась. Вся в слезах легла она в
постель.

    ПОХОРОНЫ ВДОВЫ СОБОРНОГО НАСТОЯТЕЛЯ



Спустя несколько дней после возвращения полковницы Экенстедт из
Корсчюрки в Карлстад явилась очень красивая далекарлийка-коробейница со
своим неизменным кожаным мешком за плечами. Но в городе, где держали лавки
настоящие купцы, ей запрещалось заниматься ее обычным промыслом. Поэтому
коробейница оставила громоздкий мешок на квартире, где она стояла, и вышла
на улицу, подвесив на руку корзинку, в которой лежали изготовленные ею
браслеты и часовые цепочки из волос.
Молодая далекарлийка ходила по домам, предлагая свой товар, и,
разумеется, не прошла мимо дома Экенстедтов.
Ее искусные поделки привели полковницу в совершенный восторг, и она
предложила коробейнице пожить несколько дней в ее доме, чтобы изготовить
сувениры из длинных белокурых локонов, которые полковница срезала у сына,
когда он был ребенком, и с тех пор тщательно берегла.
Предложение это пришлось, как видно, по душе молодой далекарлийке. Она
без долгих раздумий приняла его и уже на следующее утро взялась за работу.
Мадемуазель Жакетта Экенстедт, которая сама была весьма искусна в
рукоделии, часто наведывалась к далекарлийке, жившей в пристройке для слуг,
чтобы взглянуть на ее работу. Таким образом, между ними завязалось
знакомство и, можно даже сказать, дружба. Юную горожанку привлекала в
простой коробейнице ее красивая наружность, выгодно подчеркиваемая ярким
нарядом. Жакетта искренне восхищалась усердием и прилежанием этой искусницы,
ее умом, который проявлялся в способности давать краткие и меткие ответы на
любой вопрос.
Разумеется, она была поражена, обнаружив, что этот острый ум
принадлежит девушке, которая не умеет ни читать, ни писать. Кроме того, она,
к своему удивлению, несколько раз заставала далекарлийку за курением
короткой железной трубки. Это обстоятельство несколько охладило восторги
Жакетты, не помешав, впрочем, дружеским отношениям между обеими девушками.
Забавляло мадемуазель Экенстедт также и то, что далекарлийка
употребляет множество слов и выражений, которых она не могла уразуметь. Так
однажды, когда она привела свою новую подругу в господский дом, чтобы
показать ей красивые вещи, украшавшие комнаты, бедняжка сумела выразить свой
восторг лишь восклицанием: "Вот так грубо!" Мадемуазель Экенстедт
почувствовала себя глубоко уязвленной, но затем, к немалой потехе домашних,
выяснила, что слово "грубо" в устах далекарлийки означает нечто
восхитительное и великолепное.
Сама полковница редко посещала прилежную мастерицу. Она, казалось,
предпочитала с помощью дочери выведать ее ум, характер и привычки, чтобы
таким путем решить, годится ли она в жены ее сыну. Ибо всякий, кому хоть
сколько-нибудь известен был проницательный ум полковницы, ничуть не
усомнился бы в том, что она с первого же мгновения признала в этой молодой
женщине новую невесту сына.
Между тем пребывание далекарлийки в доме Экенстедтов было прервано
одним весьма прискорбным обстоятельством. С сестрой полковника, фру Элизой
Шеборг, вдовой настоятеля собора Шеборга, которая после кончины мужа жила в
доме своего брата, случился удар, и через несколько часов ее не стало.
Необходимо было подобающим образом подготовиться к похоронам, и каждое
помещение в доме оказалось на учете, ибо нужно было разместить пекарих, швей
и, наконец, обойщиков, приглашенных, чтобы обтянуть стены черным штофом.
Далекарлийку тотчас же отослали со двора.
Ей велели зайти к полковнику, чтобы получить за труды, и прислуга
заметила, что беседа в кабинете длилась необычно долго, а когда далекарлийка
вышла оттуда, глаза ее были красны от слез. Добросердечная экономка
подумала, что коробейница огорчена тем, что ей приходится раньше времени
покидать дом, где все были столь добры к ней, и, желая утешить девушку,
пригласила ее прийти на кухню в день похорон, чтобы отведать лакомств,
которые будут подаваться на поминках.
Похороны были назначены на четверг, тринадцатое августа. Хозяйский сын,
магистр Карл-Артур Экенстедт, был, разумеется, вызван из Корсчюрки и прибыл
в среду вечером. Его встретили с большой радостью, и все время до отхода ко
сну он рассказывал родителям и сестрам о той любви, которой он теперь
окружен в своей общине. Не так-то легко было заставить скромного молодого
пастора рассказать о своих триумфах, но полковница, которая была осведомлена
обо всем благодаря письму Шарлотты Левеншельд, своими расспросами вынудила
его рассказать о всех знаках любви и благодарности, которые выказывают ему
прихожане, и нетрудно понять, что она при этом испытала чистейшую
материнскую гордость.
Вполне естественно, что в этот вечер не представилось случая упомянуть
о поденщице, которая прожила в доме несколько дней. На другое утро все были
целиком поглощены приготовлениями к похоронам, так что Карл-Артур и на этот
раз ничего не услышал о пребывании красивой далекарлийки в доме его
родителей.
Полковник Экенстедт желал, чтобы сестра была достойно предана земле. На
похороны были приглашены епископ и губернатор, а также лучшие фамилии
города, которые имели касательство к покойной госпоже Шеборг.
В числе гостей был и заводчик Шагерстрем из Озерной Дачи. Он был
приглашен, поскольку через свою покойную жену находился в свойстве с
настоятелем собора Шеборгом, и, чувствуя себя весьма обязанным за внимание
со стороны людей, которые имели веские основания быть на него в претензии, с
благодарностью принял приглашение.
После того как старую фру Шеборг под пение псалмов вынесли из дома и в
сопровождении длинной процессии отвезли к месту упокоения, все
присутствовавшие на похоронах возвратились в дом скорби, где их ожидал
поминальный обед. Само собою, обед был долгим и обильным, и едва ли стоит
упоминать о том, что на нем строго соблюдались приличествующие случаю
серьезность и торжественность.
Как родственника усопшей, Шагерстрема посадили подле хозяйки, и ему,
таким образом, представился случай поговорить с этой необыкновенной
женщиной, с которой он никогда прежде не встречался. В глубоком трауре она
производила весьма поэтическое впечатление, и хотя ее остроумие и искрящаяся
веселость, которыми она славилась, в этот день, разумеется, не могли
обнаружиться, Шагерстрем все же нашел беседу с ней необычайно интересной. Ни
минуты не колеблясь, он также впрягся в триумфальную колесницу этой
очаровательницы и был, в свою очередь, рад доставить ей удовольствие,
рассказав о проповеди ее сына в прошедшее воскресенье и о том впечатлении,
которое она произвела на слушателей.
За обедом молодой Экенстедт поднялся и произнес речь в память почившей,
выслушанную всеми присутствующими с величайшим восхищением. Все были
захвачены его простым, безыскусственным, но в то же время увлекательным,
умным изложением и живым описанием характера покойной тетки, которая, по
всей вероятности, была очень привязана к нему. Однако внимание Шагерстрема,
а также и многих других гостей время от времени обращалось от оратора к его
матери, которая сидела, полная восторга и обожания. От соседа по столу
Шагерстрем узнал, что полковнице лет пятьдесят шесть или пятьдесят семь, и
хотя лицо ее, пожалуй, выдавало ее возраст, он подумал, что ни у одной юной
красавицы нет таких выразительных глаз и такой обворожительной улыбки.
Итак, все шло наилучшим образом, но когда гости встали из-за стола и
нужно было подавать кофе, на кухне случилась небольшая беда. Горничная,
которая должна была обходить гостей с подносом, разбила стакан и до крови
порезалась осколком стекла. Впопыхах никто не сумел унять кровотечение, и
хотя рана была невелика, девушка не могла выйти к гостям с подносом, так как
из пальца, не переставая, сочилась кровь.
Когда же стали искать ей замену, то оказалось, что никто из наемной
прислуги не хочет нести в комнаты тяжелый поднос. Отчаявшись, экономка
обратилась к рослой и крепкой далекарлийке, явившейся отведать поминальных
лакомств, и попросила ее взять этот труд на себя. Нимало не колеблясь,
девушка подняла поднос, а служанка, обмотав раненую руку салфеткой, вышла в
залу вместе с нею присмотреть, чтобы при этом соблюдался должный порядок.
Горничная с подносом обычно не привлекает к себе особого внимания, но в
ту минуту, когда статная далекарлийка в своем ярком наряде появилась среди
одетых в черное людей, все взоры устремились на нее.
Карл-Артур обернулся к ней вместе с другими. Несколько секунд он
смотрел на нее, ничего не понимая, а затем кинулся к ней и выхватил у нее
поднос.
- Ты моя невеста, Анна Сверд,- сказал он,- и тебе не пристало обходить
гостей с подносом в этом доме.
Красивая далекарлийка взглянула на него не то с испугом, не то с
радостью.
- Нет, нет! Позвольте мне закончить,- запротестовала она.
Все находились теперь в большой зале. И епископ с епископшей,
губернатор с губернаторшей, а также остальные увидели, как сын хозяев дома
взял у далекарлийки поднос и поставил его на ближайший стол.
- Повторяю,- сказал он, возвысив голос,- ты моя невеста, и тебе не
пристало ходить с подносом в этом доме.
В ту же минуту послышался громкий, проникновенный голос:
- Карл-Артур, вспомни, какой сегодня день!
Это сказала полковница. Она сидела в центре залы на большом диване, как
и подобает представительнице погруженного в траур дома.
Перед нею находился массивный стол, а справа и слева от нее сидели
почтенные, дородные дамы. Она попыталась выбраться из своего угла, но это
потребовало немало времени, ибо соседки ее, всецело поглощенные происходящим
на другом конце залы, не трогались с места, чтобы пропустить ее.
Карл-Артур взял далекарлийку за руку и потянул ее за собой. Она робела
и закрывалась рукавом, как ребенок, но выглядела, впрочем, очень счастливой.
Наконец Карл-Артур остановился с нею перед епископом.
- До этой минуты я не подозревал о присутствии моей невесты у себя в
доме,- сказал он,- но теперь, увидев, что она здесь, я хочу прежде всего
представить ее моему духовному пастырю, епископу. Я прошу, господин епископ,
вашего разрешения и благословения на мой союз с этой молодой женщиной,
которая обещала мне быть моей спутницей на пути нужды и лишений, коим
пристало следовать слуге Господа.
Нельзя отрицать, что этим своим поступком, пусть даже во многих
отношениях неуместным, Карл-Артур привлек к себе симпатии всех. Его
мужественное признание в том, что он избрал себе в невесты девушку из
простонародья, а также его одушевленная речь расположили к нему многих из
присутствовавших в доме. Его бледное, тонкое лицо дышало необычайной
решимостью и силой, и многие из свидетелей этой сцены принуждены были
сознаться в душе, что он шел путем, на который сами они никогда не
отважились бы вступить.
Карл-Артур хотел, должно быть, прибавить еще что-то, но тут позади него
послышался крик. Полковница выбралась наконец из своего угла и поспешила к
группе, стоящей перед епископом. Но в волнении и спешке она наступила на
свое длинное траурное платье, споткнулась и упала. При этом она ударилась об
острый угол стола и сильно поранила себе лоб.
Послышались возгласы сочувствия, и лишь епископ, которого это
происшествие вывело из весьма щекотливого положения, в глубине души, должно
быть, вздохнул с облегчением. Карл-Артур выпустил руку невесты и поспешил к
матери, чтобы помочь ей подняться на ноги. Но сделать это было не так-то
легко. Полковница не лишилась чувств, как это, вероятно, произошло бы с
любой другой женщиной на ее месте, но она, должно быть, сильно ушиблась при
падении и не могла подняться. Наконец полковнику Экенстедту, сыну, домашнему
врачу и зятю, поручику Аркеру, удалось усадить ее в кресло и отнести в
спальню, где экономка и дочери захлопотали вокруг нее, раздели и уложили в
постель.
Легко вообразить, какой переполох вызвало это несчастье. Гости в полной
растерянности стояли в большой зале, не желая расходиться, пока им не станет
что-либо известно о состоянии полковницы. Они видели, как полковник, дочери
и служанки пробегают по зале с озабоченными лицами в поисках холста для
повязки, мази, деревянной дощечки для лубка, так как рука у полковницы была
сломана.
Наконец, расспросив прислугу, выяснили, что рана на лбу, которая
внушала наибольшую тревогу, оказалась вовсе не опасной, что левую руку нужно
положить в лубок, но что это не внушает особых опасений. Серьезнее же всего
оказался ушиб на ноге. Коленная чашечка раздроблена, и, пока она заживет,
полковнице придется оставаться в постели и лежать неподвижно бог знает
сколько времени.
Выслушав это, все поняли, что хозяевам сейчас не до них, и потянулись к
выходу. Но когда мужчины разбирали свои шляпы и пальто, в прихожую поспешно
вышел полковник Экенстедт. Он искал кого-то взглядом и наконец увидел
заводчика Шагерстрема, который как раз застегивал перчатки.
- Если вы, господин заводчик, не слишком торопитесь,- обратился к нему
полковник,- то я просил бы вас задержаться.
На лице Шагерстрема отразилось легкое удивление, но он снял шляпу и
пальто и последовал за полковником в залу, теперь почти пустую.
- Я хотел бы переговорить с вами, господин Шагерстрем,- сказал
полковник.- Если время позволяет вам, то будьте добры посидеть некоторое
время, покуда вся эта суматоха не уляжется.

Шагерстрему пришлось ожидать полковника довольно долго. Поручик Аркер
тем временем занимал его и, будучи чрезвычайно взволнован всем происшедшим,
рассказал заводчику о появлении далекарлийки в Карлстаде и о ее пребывании в
доме Экенстедтов.
Бедная экономка, которая была в отчаянии оттого, что позволила девушке
выйти к гостям с подносом, рассказывала всем, как ей вздумалось пригласить
коробейницу в день похорон, и таким путем Шагерстрему вскоре стало ясно, как
все произошло.
Наконец появился полковник.
- Слава Богу, повязки наложены, и Беата спокойно лежит в постели.
Надеюсь, самое худшее уже позади.
Он сел и утер глаза большим шелковым платком. Полковник был высокий,
статный мужчина с круглой головою, румяными щеками и огромными усами. Он
казался храбрым и бравым воякой, и Шагерстрем подивился его
чувствительности.
- Вы, господин заводчик, должно быть, находите меня малодушным, но эта
женщина, господин Шагерстрем, была счастьем всей моей жизни, и если с ней
что-нибудь случится, то я конченый человек.
Но Шагерстрем, разумеется, ничего подобного не думал. Он сам почти две
недели жил одиноко в Озерной Даче, борясь со своей несчастной любовью к
Шарлотте Левеншельд, и в своем теперешнем настроении вполне мог понять
полковника. Он был покорен прямодушием, с которым этот благородный человек
говорил о своей любви к жене. Он тотчас же почувствовал к полковнику
расположение и доверие, какого никогда не чувствовал к его сыну, хотя и не
мог не признавать одаренности молодого пастора.
Между тем оказалось, что полковник просил его остаться затем, чтобы
поговорить с ним о Шарлотте.
- Простите старика,- начал он,- за то, что я вмешиваюсь в ваши дела,
господин заводчик! Но я, разумеется, слышал о вашем сватовстве к Шарлотте и
хочу сказать вам, что мы здесь, в Карлстаде...
Он внезапно умолк. Одна из дочерей стояла в дверях залы, встревоженно
глядя на него.
- В чем дело, Жакетта? Ей хуже?
- Нет, нет, папенька, вовсе нет. Но маменька спрашивает Карла-Артура...
- Я полагал, что он в комнате у маменьки,- сказал полковник.
- Он пробыл там очень недолго. Он вместе с другими внес маменьку в ее
спальню, и больше мы его не видели.
- Ступай к нему в комнату и погляди, там ли он,- сказал полковник.- Он,
верно, пошел туда снять парадное платье.
- Иду, папенька.
Она удалилась, и полковник снова обернулся к Шагерстрему:
- На чем я остановился, господин заводчик?
- Вы сказали, что вы здесь, в Карлстаде...
- Да, да, разумеется. Я хотел сказать, что мы здесь, в Карлстаде, с
самого начала были убеждены, что Карл-Артур совершил ошибку. Моя жена
поехала в Корсчюрку, чтобы разузнать, как обстоит дело, и нашла, что все
это, должно быть...
Он снова умолк. Фру Аркер, замужняя дочь, появилась в дверях залы.
- Папенька, вы не видели Карла-Артура? Маменька спрашивает его и никак
не может успокоиться.
- Пришлите ко мне Мудига! - сказал полковник.
Молодая женщина исчезла, но полковник был теперь слишком встревожен для
того, чтобы продолжать разговор с Шагерстремом. Он беспокойно расхаживал по
зале, пока не явился денщик.
- Скажите, Мудиг, эта далекарлийка все еще на кухне?
- Упаси боже, господин полковник. Она прибежала из залы вся зареванная
и тотчас же ушла. Она не оставалась в доме ни минуты.
- А мальчик... то есть, я хочу сказать, магистр Экенстедт?
- Он пришел на кухню вслед за ней и спросил, где она. А как услыхал,
что она ушла, побежал на улицу.
- Отправляйтесь тотчас же в город и разыщите его. Скажите, что
полковница опасно больна и спрашивает его.
- Слушаюсь, господин полковник.
С этими словами денщик вышел, и полковник возобновил прерванную беседу
с Шагерстремом.
- Едва только нам стало известно, как все обстоит на самом деле,-
сказал он,- мы решили добиться примирения молодых. Но для этого нужно было
сперва устранить далекарлийку, а затем устранить...
Полковник запнулся, смущенный тем, что высказался столь бесцеремонно.
- Я, должно быть, выражаюсь недостаточно учтиво, господин заводчик. Это
моей жене следовало бы говорить с вами, уж она-то сумела бы подобрать нужные
слова.
Шагерстрем поспешил успокоить его:
- Вы, господин полковник, выражаетесь как должно. И я желал бы тотчас
уведомить вас: что касается меня, то я уже устранен. Я дал фрекен Левеншельд
обещание приостановить оглашение, как только она этого пожелает.
Полковник встал, горячо пожал Шагерстрему руку и рассыпался в
благодарностях.
- Это обрадует Беату,- сказал он,- для нее это будет самая лучшая
новость.
Шагерстрем не успел ничего ответить на это, потому что в залу снова
вошла фру Аркер.
- Папенька, я, право, не знаю, как быть. Карл-Артур приходил домой, но
не зашел к маменьке.
Она рассказала, что стояла у окна спальни и увидела идущего по улице
брата.
"Я вижу Карла-Артура! - воскликнула она, обращаясь к полковнице.- Он,
как видно, очень тревожится за вас, маменька. Чуть ли не бегом бежит".
Она ожидала, что брат вот-вот появится в спальне. Но вдруг Жакетта,
которая все еще оставалась у окна, воскликнула:
"О, боже мой! Карл-Артур снова убежал в город! Он лишь заходил домой
переодеться".
При этих словах полковница села на постели.
"Нет, нет, маменька! Доктор велел вам лежать! - вскричала фру Ева.- Я
позову Карла-Артура обратно".
Она поспешила к окну, чтобы позвать брата. Но верхнюю задвижку заело,
и, пока Ева возилась с ней, мать успела сказать, что запрещает открывать
окно.
"Прошу тебя, оставь! - произнесла она слабым голосом.- Не нужно его
звать".
Но фру Аркер все же распахнула окно и высунулась, чтобы позвать
Карла-Артура. Тогда полковница самым строгим тоном запретила ей делать это и
велела немедленно затворить окно. Затем она решительно объявила, что ни
дочери, ни кто-либо другой не должны звать Карла-Артура домой. Она послала
дочь за полковником, желая, вероятно, дать такое же приказание и ему.
Полковник встал, чтобы пойти к жене, а Шагерстрем, пользуясь случаем,