Третий свидетель, рабочийметаллист тридцати двух лет, дал более подробные показания. Он не слышал выстрела, во всяком случае, не обратил на него внимания. Шел по улице, вдруг из банка выскочила девушка. Она торопилась и, проходя мимо, толкнула его. Лица он не разглядел. Возраст — лет около тридцати. На ней были синие брюки, синяя рубашка, шляпа, в руке она держала темную сумку. Он видел, как она подошла к машине с буквой «А» и двумя тройками в номере. Машина — «рено-16», светлобежевая. За рулем сидел худощавый мужчина лет двадцатидвадцати пяти. У него длинные, косматые черные волосы, белая футболка, очень бледное лицо. Второй мужчина, постарше, стоял на тротуаре рядом с машиной. Он открыл девушке заднюю дверцу, потом закрыл и сел рядом с водителем. Плечистый, рост около ста восьмидесяти сантиметров, волосы пепельные, курчавые, очень пышные, румяное лицо. Одет в черные расклешенные брюки и черную рубашку из какогото блестящего материала. Машина развернулась и ушла в сторону Слюссена.
   Показания металлиста привели Гюнвальда Ларссона в замешательство, и он прочел свою запись еще раз, прежде чем пригласить последнего свидетеля.
   Это был пятидесятилетний часовщик, он сидел в своей машине перед самым банком и ждал жену, которая зашла в обувной магазин через улицу. Боковое окошко было опущено, и он слышал выстрел, но не понял, в чем дело: на Хурнсгатан большое движение, всяких шумов хватает. В пять минут четвертого из банка вышла женщина. Он обратил на нее внимание, потому что она очень спешила, толкнула пожилую даму и даже не извинилась. Он еще подумал, как это типично для стокгольмцев — вечно торопятся и до других им дела нет. Сам он из Сёдертелье. Женщина была в брюках, на голове — чтото вроде ковбойской шляпы, в руке она держала черную сетку. Добежала до угла и свернула в переулок. Нет, она не садилась ни в какую машину и не останавливалась по пути, а проследовала прямиком до угла и скрылась.
   Гюнвальд Ларссон передал по телефону в управление приметы обоих пассажиров «рено», затем поднялся, собрал свои бумаги и поглядел на часы. Уже шесть…
   И скорее всего, он трудился впустую. Данные насчет машин давно сообщены полицейскими, которые первыми прибыли на место. К тому же в свидетельских показаниях слишком много расхождений. Словом, все кошке под хвост. Как обычно.
   Может быть, еще поработать с тем свидетелем, который потолковее? Да нет, не стоит. Всем им явно не терпится поскорее отправиться домой.
   По чести говоря, больше всех не терпелось уехать домой ему самому.
   Да только на это теперь нечего надеяться.
   Гюнвальд Ларссон отпустил свидетелей, надел куртку и вернулся к банку.
   Останки доблестного учителя гимнастики уже увезли, но из патрульной машины вышел молодой полицейский и доложил, что старший следователь Рённ ждет старшего следователя Ларссона у себя в кабинете. Гюнвальд Ларссон вздохнул и пошел к своей машине.

III

   Он открыл глаза и удивился — живой…
   И в этом не было ничего нового, вот уже пятнадцать месяцев он каждое утро, проснувшись, недоуменно спрашивал себя:
   «Как же я жив остался?»
   И второй вопрос:
   «Почему так вышло?»
   Перед тем как проснуться, он видел сон. Этому сну тоже год и три месяца.
   Только частности меняются, суть все та же.
   Он скачет на коне. Мчится галопом, пригнувшись к холке, и холодный ветер треплет ему волосы.
   Потом бежит по вокзальному перрону. Впереди — человек с пистолетом в руке. Он знает этого человека, знает, что сейчас будет. Это Чарлз Гито, у него спортивный пистолет марки «хаммерли интернешнл». [5]
   Гито нажимает спуск, а он в ту же секунду бросается наперехват и принимает выстрел на себя. Удар в грудь, как от кувалды… Он пожертвовал собой. И уже очевидно, что жертва была напрасной. Президент лежит навзничь, блестящий цилиндр слетел с головы и катится по земле, описывая полукруг…
   Он просыпается. Сначала все черно, мозг опаляет волна жгучего пламени, затем он открывает глаза.
   Мартин Бек лежал дома на кровати и смотрел в потолок. В комнате было светло.
   Он размышлял о своем сне. Дурацкий сон, а эта версия — особенно. И слишком много несуразицы. Взять, например, оружие: при чем тут спортивный пистолет, когда должен быть револьвер, на худой конец — «деррингер». И почему Гарфилд оказался смертельно раненным, ведь Мартин Бек принял пулю на себя?
   Он не знал, как выглядел убийца на самом деле. Может, и видел когданибудь портрет, но память никаких примет не сохранила. В его снах Гито чаще всего был голубоглазый блондин с гладкой прической и светлыми усиками, но сегодня он больше всего напоминал какогото известного киноактера.
   Ну конечно — Джон Каррадин в роли игрока из «Дилижанса». Одним словом, сплошная романтика.
   Впрочем, пуля в груди — отнюдь не романтика. Он знал это по собственному опыту. Если пуля, пройдя правое легкое, застрянет рядом с позвоночником, она временами вызывает острую боль и вообще основательно докучает человеку.
   Вполне реалистичными были и другие детали его сна. Например, спортивный пистолет. На самом деле его держал в руке бывший полицейский, голубоглазый блондин с гладкой прической и светлыми усиками. Они встретились на крыше дома под холодным весенним небом. Весь обмен мнениями свелся к пистолетному выстрелу.
   Вечером того же дня он очнулся в комнате с белыми стенами, точнее, в отделении грудной хирургии Каролинской больницы. И хотя ему сказали, что рана не смертельная, он с удивлением спрашивал себя, как это вышло, что он остался жив.
   Потом ему сказали, что рана уже не угрожает жизни, однако пуля неудачно расположена. Он оценил тонкость намека, заключенного в словечке «уже», но ему от этого не стало легче. Хирурги не одну неделю штудировали рентгеновские снимки, прежде чем извлекли из его груди чужеродное тело. После этого ему объявили, что теперь опасность окончательно миновала. Он совершенно оправится при условии, что будет вести спокойный, размеренный образ жизни. Да только к тому времени он перестал им верить.
   Тем не менее он вел спокойный, размеренный образ жизни. Собственно, у него не было выбора.
   Теперь его уверяют, что он совершенно оправился. Правда, опять с небольшим прибавлением: физически.
   Кроме того, ему не следует курить. Он и раньшето не мог похвастаться хорошими бронхами, а тут еще и легкое прострелено. После заживления вокруг рубцов отмечены какието подозрительные тени.
   Ладно, пора вставать.
   Мартин Бек прошел через гостиную в холл и поднял газету с коврика у двери. По пути на кухню пробежал глазами заголовки на первой странице. Погода хорошая, и метеорологи обещают, что она еще продержится. В остальном ничего отрадного, как обычно.
   Он положил газету на стол, достал из холодильника пакет йогурта и выпил. Нда, вкусным его не назовешь, как всегда, отдает чемто затхлым, ненатуральным. Должно быть, срок хранения истек еще в магазине. Давно прошли те времена, когда в Стокгольме можно было без особого труда и не слишком переплачивая купить чтонибудь свежее.
   Теперь — в ванную. Умывшись и почистив зубы, он вернулся в спальню, убрал постель, снял пижамные штаны и начал одеваться.
   Глаза его равнодушно скользили по комнате. Большинство стокгольмцев сказали бы, что у него не квартира — мечта. Верхний этаж дома на Чёпмангатан в Старом городе, всего три года, как вселился. И он хорошо помнил, как славно ему жилось вплоть до той злополучной стычки на крыше.
   Теперь он чаще всего чувствует себя как в одиночке, даже когда его ктонибудь навещает. И квартира тут, пожалуй, ни при чем — в последнее время он и на улице подчас чувствует себя как в заточении.
   Чтото беспокойно на душе, сейчас бы сигарету. Правда, врачи сказали, что ему надо бросить курить, но мало ли что врачи говорят. Хуже то, что государственная табачная фирма перестала выпускать его любимую марку, а папирос теперь вообще не купишь. Дватри раза пробовал другие марки — не то…
   Сегодня Мартин Бек одевался особенно тщательно. Повязывая галстук, он безучастно разглядывал модели на полке над кроватью. Три корабля, два совсем готовые, один собран наполовину. Увлечение началось лет восемь назад, но с апреля прошлого года он ни разу не прикасался к моделям.
   С тех пор они успели основательно запылиться.
   Дочь много раз вызывалась протереть корабли, но он упросил ее не трогать их.
   Половина восьмого, понедельник, 3 июля 1972 года.
   Не простой день, особенный.
   Сегодня он вновь приступает к работе.
   Ведь он попрежнему полицейский, точнее, комиссар уголовной полиции, руководитель группы расследования убийств.
   Мартин Бек надел пиджак и сунул газету в карман, с тем чтобы прочесть ее в метро. Еще одна частица привычного распорядка, к которому предстоит вернуться.
   Идя вдоль набережной Шеппсбрун под яркими лучами солнца, он вдыхал отравленный воздух. И чувствовал себя обессилевшим стариком.
   Внешне это никак не выражалось. Напротив, он выглядел бодрым, сильным, двигался быстро и ловко. Высокий загорелый мужчина, энергичная челюсть, широкий лоб, спокойные сероголубые глаза.
   Мартину Беку исполнилось сорок девять. До пятидесятого дня рождения оставалось немного, но большинство считало, что он выглядит моложе.

IV

   Кабинет в здании на аллее Вестберга красноречиво свидетельствовал, что ктото другой долго исполнял обязанности руководителя группы расследования убийств.
   Конечно, кабинет был тщательно убран, и чьято заботливая рука даже поставила на письменном столе вазу с васильками и ромашками, и всетаки давали себя знать отсутствие педантизма и явная склонность к милому беспорядку.
   Особенно в ящиках письменного стола.
   Вне всякого сомнения, ктото совсем недавно извлек из них кучу предметов, но коечто осталось. Например, квитанции за такси, старые билеты в кино, исписанные шариковые ручки, коробочки изпод пилюль. На канцелярских подносиках цепочки из скрепок, круглые резинки, куски сахара, конвертики с заваркой… Две косметические салфетки, пачка бумажных носовых платков, три пустые гильзы, сломанные часы марки «Экзакта»… Не говоря уже о многочисленных клочках бумаги с различными записями, сделанными крупным, четким почерком.
   Мартин Бек уже обошел другие кабинеты, поздоровался с коллегами. Большинство были старые знакомые, но он увидел и немало новых лиц.
   Теперь он сидел за письменным столом, штудируя ручные часы. Они годились только в утиль, стекло запотело изнутри, а в корпусе, если встряхнуть, гремело так, словно весь механизм рассыпался.
   В дверь постучали, и вошел Леннарт Колльберг.
   — Привет, — сказал он. — Добро пожаловать.
   — Спасибо. Твои часы?
   — Ага, — мрачно подтвердил Колльберг. — Они побывали в стиральной машине. Забыл карманы опростать.
   Он поглядел кругом и виновато добавил:
   — Честное слово, я начал прибирать в пятницу, но меня оторвали. Сам знаешь, как это бывает…
   Мартин Бек кивнул. Колльберг чаще других навещал его в больнице и дома, и они обменивались новостями.
   — Худеешь?
   — Еще как, — ответил Колльберг. — Утром взвешивался, уже полкило долой, было сто четыре, теперь сто три с половиной.
   — Значит, на диете всего десять кило прибавил?
   — Восемь с половиной, — возразил Колльберг с оскорбленным видом. Потом пожал плечами и добавил:
   — Черт те что. Дурацкая затея. Гюн только смеется надо мной. И Будиль тоже… А тыто как себя чувствуешь?
   — Хорошо.
   Колльберг насупился, но ничего не сказал. Открыв свой портфель, он достал прозрачную папку из розового пластика. В папке лежало чтото вроде сводки, небольшой, страниц на тридцать.
   — Что это у тебя?
   — Считай, что подарок.
   — От кого?
   — Допустим, от меня. Вернее, не от меня, а от Гюнвальда Ларссона и Рённа. Такие остряки, дальше ехать некуда.
   Колльберг положил папку на стол. Потом добавил:
   — Извини, мне пора.
   — Далеко?
   — В цепу.
   Что означало: ЦПУ, Центральное полицейское управление.
   — Зачем?
   — Да все эти чертовы ограбления банков.
   — Но ведь этим специальная группа занимается.
   — Спецгруппа нуждается в подкреплении. В пятницу опять какойто болван на пулю нарвался.
   — Знаю, читал.
   — И начальник цепу сразу же решил усилить спецгруппу.
   — Тобой?
   — Нет, — ответил Колльберг. — Тобой, насколько я понимаю. Но приказ был получен в пятницу, а тогда еще я заправлял здесь и принял самостоятельное решение.
   — А именно?
   — А именно: пожалеть тебя и самому отправиться в этот сумасшедший дом.
   — Спасибо, Леннарт.
   Мартин Бек был искренне благодарен товарищу. Работа в спецгруппе влекла за собой ежедневное соприкосновение с начальником ЦПУ, минимум с двумя его заместителями и кучей заведующих отделами, не считая прочих важных шишек, ни черта не смыслящих в деле. И вот Колльберг добровольно принимает огонь на себя.
   — Не за что, — продолжал Колльберг, — взамен ты получишь вот это.
   Его толстый указательный палец уперся в папку.
   — И что же это такое?
   — Дело, — ответил Колльберг. — Понастоящему интересное дело, не то что ограбление банка и прочая дребедень. Жаль только…
   — Что жаль?
   — Что ты не читаешь детективы.
   — Почему?
   — Может, лучше оценил бы подарок. Рённ и Ларссон думают, что все читают детективы. Собственно, дело это по их ведомству, но они так перегружены, что только рады поделиться с желающими. Тут надо поработать головой. Сидеть на месте и думать, думать.
   — Ладно, погляжу, — безучастно произнес Мартин Бек.
   — В газетах ни слова не было. Ну как, завел я тебя?
   — Завел, завел. Пока.
   — Пока.
   Выйдя из кабинета, Колльберг остановился, нахмурил брови, несколько секунд постоял около двери, потом озабоченно покачал головой и зашагал к лифту.

V

   Мартин Бек покривил душой, когда ответил утвердительно на вопрос Леннарта Колльберга. На самом деле содержимое розовой папки его ничуть не волновало.
   Почему же он погрешил против истины?
   Чтобы сделать приятное товарищу? Вряд ли.
   Обмануть его? Ерунда. Вопервых, незачем, вовторых, из этого ничего не вышло бы. Они слишком хорошо и слишком давно знали друг друга, к тому же когокого, а Колльберга не такто просто провести.
   Сам себя обманывал? Тоже чушь.
   Продолжая мусолить этот вопрос, Мартин Бек довел до конца методическое обследование своего кабинета.
   После ящиков стола он принялся за мебель, переставил стулья, повернул письменный стол, пододвинул шкаф чуть ближе к двери, привинтил настольную лампу справа. Его заместитель, видимо, предпочитал держать ее слева. А может, это вышло чисто случайно. В мелочах Колльберг нередко поступал как Бог на душу положит. Зато в важных делах он был предельно основателен. Так, с женитьбой прождал до сорока двух лет, не скрывая, что ему нужна идеальная жена. Ждал ту, единственную.
   На счету Мартина Бека числилось почти двадцать лет неудачного брака с особой, которая явно не была той, единственной.
   Правда, теперь он опять холостяк, но, похоже, слишком долго тянул с разводом. За последние полгода Мартин Бек не раз ловил себя на мысли, что, пожалуй, всетаки зря развелся. Может быть, нудная, сварливая жена лучше, чем никакой… Ладно, это не самая важная из его проблем.
   Он взял вазу с цветами и отнес одной из машинисток. Она как будто обрадовалась.
   Мартин Бек вернулся в кабинет, сел за стол и посмотрел кругом. Порядок восстановлен.
   Уж не пытается ли он внушить себе, что все осталось попрежнему? Праздный вопрос, лучше выкинуть его из головы. Он потянул к себе прозрачную папку, чтобы отвлечься.
   Так, смертный случай… Что ж, порядок. Смертные случаи как раз по его части.
   Ну и где же произошел этот случай?
   Бергсгатан, пятьдесят семь. Можно сказать, под носом у полицейского управления.
   Вообщето он вправе заявить, что его группа тут ни при чем, этим делом должна заниматься стокгольмская уголовная полиция. Позвонить на Кунгсхольмен и спросить, о чем они там думают? Или еще того проще — положить бумаги в пакет и вернуть отправителю.
   Позыв к закоснелому формализму был настолько силен, что Мартину Беку пришлось сделать усилие над собой, чтобы не поддаться.
   Он поглядел на часы. Время ленча. А есть не хочется.
   Он встал, дошел до туалета и выпил теплой воды.
   Вернувшись, обратил внимание, что в кабинете душно, воздух застоялся. Тем не менее он не стал снимать пиджак, даже не расстегнул воротничок.
   Сел за стол, вынул бумаги из папки и начал читать.
   Двадцать восемь лет службы в полиции многому его научили, в частности как, читать донесения и сводки, отбрасывая все лишнее и второстепенное и схватывая суть. Если таковая имелась.
   Меньше часа ушло у него на то, чтобы внимательно изучить все документы. Тяжелый слог, местами ничего не поймешь, а некоторые обороты просто ни в какие ворота не лезут. Это, конечно, Эйнар Рённ — сей стилист от полиции явно пошел в печально известного чинушу, который в сочиненных им правилах уличного движения утверждал, что темнота наступает, когда зажигаются уличные фонари.
   Мартин Бек еще раз перелистал сводку, останавливаясь на некоторых деталях.
   Потом отодвинул бумаги в сторону, поставил локти на стол и обхватил ладонями лоб.
   Нахмурил брови и попробовал осмыслить, что же произошло.
   Вся история распадалась на две части. Первая из них была обыденной и отталкивающей.
   Две недели назад, то есть в воскресенье 18 июня, один из жильцов дома 57 по Бергсгатан на острове Кунгсхольмен вызвал полицию. Вызов был принят в 14.19, но патрульная машина с двумя полицейскими прибыла на место только через два часа. Правда, от полицейского управления до указанного дома всего пять минут пешком, но задержка объяснялась просто. Вопервых, в стокгольмской полиции вообще не хватало людей, а тут еще отпускная пора, да к тому же воскресенье. Наконец, дело явно было не такое уж срочное.
   Полицейские Карл Кристианссон и Кеннет Квастму вошли в дом и обратились к женщине, от которой поступил вызов. Заявительница жила на втором этаже. Она сообщила, что уже несколько дней на лестнице стоит неприятный запах, который заставил ее заподозрить неладное.
   Оба полицейских тоже сразу обратили внимание на запах. Квастму определил его как запах разложения, «очень похожий на вонь от тухлого мяса». Дальнейшее определение источника запаха (сообщал тот же Квастму) привело их к дверям квартиры этажом выше. По имеющимся данным, за дверью находилась однокомнатная квартира, с некоторых пор занимаемая жильцом примерно шестидесяти лет по имени Карл Эдвин Свярд. Фамилия установлена по сделанной от руки надписи на кусочке картона под кнопкой электрического звонка. Поскольку были основания предполагать, что в квартире может находиться тело самоубийцы, или покойника, умершего естественной смертью, или собаки (писал Квастму), а возможно, больной и беспомощный человек, было решено проникнуть внутрь. Электрический звонок явно не работал, а на стук никто не отзывался. Попытки найти управляющего домом, дворника или когонибудь еще, располагающего вторым ключом, не дали результата. Тогда полицейские обратились за инструкциями к начальству и получили приказание проникнуть в квартиру.
   Послали за слесарем, на это ушло еще полтора часа. Когда прибыл слесарь, он констатировал, что дверь заперта на замок с секретом, не поддающийся никаким отмычкам, и щель для почты отсутствует. С помощью специального инструмента замок удалось вырезать, но дверь тем не менее не открылась.
   Кристианссон и Квастму, дежурство которых давно кончилось, снова обратились за инструкциями и получили распоряжение выломать дверь. На вопрос, не будет ли при этом присутствовать ктонибудь из уголовной полиции, им сухо ответили, что больше послать некого.
   Слесарь уже ушел, сделав свое дело.
   Около семи вечера Квастму и Кристианссону удалось снять дверь с наружных петель, сломав шплинты. Но тут «возникли новые препятствия». Как выяснилось затем, дверь, помимо замка, запиралась двумя металлическими задвижками и железной балкой, которая «утапливалась в косяк». И только еще через час полицейские смогли проникнуть в квартиру, где царила страшная духота и стоял невыносимый трупный запах.
   В комнате, окно которой выходило на улицу, был обнаружен мертвец. Он лежал на спине примерно в трех метрах от окна, рядом с включенным электрокамином. Изза жаркой погоды и тепла от камина труп раздулся и стал «по меньшей мере вдвое больше обычной толщины». Разложение достигло высокой степени, «в изобилии наблюдались черви».
   Окно было заперто на щеколду изнутри, штора спущена.
   Второе окно, на кухне, выходило во двор. Рама была заклеена бумажной лентой и, судя по всему, давно не открывалась.
   Мебели было мало, обстановка убогая. Квартира «в смысле потолка, пола, стен, обоев и покраски» сильно запущена.
   Число обнаруженных предметов обихода на кухне и в жилой комнате совсем незначительно.
   Из найденных пенсионных документов было выяснено, что покойник — Карл Эдвин Свярд, 62 года, бывший складской рабочий, пенсия назначена по инвалидности шесть лет назад.
   После осмотра квартиры следователем Гюставссоном тело было отправлено на судебномедицинскую экспертизу.
   Предварительное заключение: самоубийство или смертный случай вследствие голода, болезни или иных естественных причин.
   Мартин Бек порылся в карманах пиджака, тщетно пытаясь нащупать снятые с производства сигареты «Флорида».
   Газеты ничего не писали о Свярде. Стишком банальная история. Стокгольм занимает одно из первых мест в мире по числу самоубийств, но об этом стараются не говорить, а когда уж очень прижмет, выкручиваются с помощью подтасованной и лживой статистики. Обычное и самое простое объяснение — в других странах со статистикой ловчат еще больше. Правда, в последние годы даже члены правительства не решаются официально прибегать к этому трюку. Должно быть, уразумели, что люди больше доверяют собственным глазам, чем уверткам политиканов.
   Ну а если это не самоубийство, то и вовсе ни к чему шум поднимать… Дело в том, что так называемое общество всеобщего благоденствия изобилует больными, нищими и одинокими людьми, которые в лучшем случае питаются собачьим кормом и чахнут без всякого ухода в крысиных норах, громко именуемых человеческим жильем.
   Словом, история явно не для широкой публики. Да и полиции как будто делать нечего.
   Если бы повесть о пенсионере Карле Эдвине Свярде этим исчерпывалась. Однако у нее было продолжение.

VI

   Мартин Бек был старый служака и хорошо знал: если в сводке не сходятся концы с концами, в девяноста девяти случаях из ста причина заключается в том, что ктото работал спустя рукава, совершил ошибку, небрежно оформил протокол, не уловил сути дела или попросту не умеет вразумительно излагать свои мысли.
   Вторая часть истории о покойнике в доме на Бергсгатан заставила Мартина Бека насторожиться.
   Поначалу все шло как положено. В воскресенье вечером тело увезли в морг. В понедельник в квартире произвели столь необходимую дезинфекцию, и в тот же день сотрудники полиции оформили надлежащий протокол.
   Вскрытие было произведено во вторник; заключение поступило в полицейское управление на следующий день.
   Исследовать старый труп отнюдь не весело, особенно когда заранее известно, что человек покончил с собой или умер естественной смертью. А если он к тому же не занимал видного места в обществе, скажем, был всегонавсего скромным пенсионером, бывшим складским рабочим, в таком деле и подавно нет ничего интересного.
   Подпись на протоколе вскрытия была незнакома Мартину Беку — скорее всего, какойнибудь временный работник… Текст пестрил учеными словами, и разобраться в нем было непросто.
   Возможно, оттого и дело продвигалось не слишком быстро. Ибо в отдел насильственных преступлений, к Эйнару Рённу, документы, судя по всему, попали только через неделю. И только там, похоже, произвели надлежащее впечатление.
   Мартин Бек пододвинул к себе телефон, чтобы впервые за много месяцев набрать служебный номер. Поднял трубку, положил правую руку на диск и задумался.
   Он забыл номер морга. Пришлось заглянуть в справочник.
   — Ну конечно, помню. — В голосе эксперта (это была женщина) звучало удивление. — Заключение отправлено нами две недели назад.
   — Знаю.
   — Там чтонибудь неясно?
   — Просто я тут коечего не понимаю…
   — Не понимаете? Как так?
   Кажется, она оскорблена?
   — Согласно вашему протоколу, исследуемый покончил с собой.
   — Совершенно верно.
   — Каким способом?
   — Разве это не вытекает из заключения? Или я написала так невразумительно?
   — Что вы, что вы.
   — Так чего же вы тогда не поняли?
   — По чести говоря, довольно много. Но виновато, разумеется, мое собственное невежество.
   — Вы подразумеваете терминологию?
   — И ее тоже.
   — Ну, такого рода трудности неизбежны, если у вас нет медицинского образования, — утешила она его.
   Высокий, звонкий голос — должно быть, совсем молодая.
   Мартин Бек промолчал. Ему следовало бы сказать: «Послушайте, милая девушка, это заключение предназначено не для патологоанатомов. Запрос поступил из полиции, значит, надо писать так, чтобы любой оперативный работник мог разобраться».
   Но он этого не сказал. Почему?