Врач перебила его размышления:
   — Алло, вы слушаете?
   — Дада, слушаю.
   — У вас есть какиенибудь конкретные вопросы?
   — Да. Прежде всего, хотелось бы знать, на чем основана ваша гипотеза о самоубийстве.
   — Уважаемый господин комиссар, — ответила она озадаченно, — тело было доставлено нам полицией. Перед тем как произвести вскрытие, я разговаривала по телефону с сотрудником, который, насколько я понимаю, отвечал за дознание. Он сказал, что случай рядовой и ему нужен ответ только на один вопрос.
   — Какой же?
   — Идет ли речь о самоубийстве.
   Мартин Бек сердито потер костяшками пальцев грудь. Рана до сих пор давала себя знать. Ему объяснили, что это психосоматическое явление, все пройдет, как только подсознание отключится от прошлого. Но сейчас его раздражало как раз не прошлое, а самое натуральное настоящее. И подсознание тут вовсе ни при чем.
   Допущена элементарная ошибка. Вскрытие должно производиться объективно. Наводить судебного врача на версию — чуть ли не должностное преступление, особенно когда патологоанатом, как в данном случае, молод и неопытен.
   — Вы запомнили фамилию сотрудника, который говорил с вами?
   — Следователь Альдор Гюставссон. Я поняла так, что он ведет это дело. Он произвел на меня впечатление опытного и сведущего человека.
   Мартин Бек не имел никакого представления о следователе Альдоре Гюставссоне и его профессиональных качествах.
   — Итак, полиция дала вам определенные установки? — спросил он.
   — Можно сказать и так. Во всяком случае, мне дали ясно понять, что подозревается суицид.
   — Вот как.
   — Разрешите напомнить, что суицид означает «самоубийство».
   Мартин Бек оставил эту шпильку без ответа.
   — Вскрытие было сопряжено с трудностями? — осведомился он.
   — Да нет. Если не считать обширных органических изменений. Это всегда накладывает свой отпечаток.
   Интересно, много ли самостоятельных вскрытий на ее счету?
   — Процедура долго длилась?
   — Нет, недолго. Поскольку речь шла о самоубийстве или остром заболевании, я начала с вскрытия торакса.
   — Почему?
   — Покойный был пожилой человек. При скоропостижной смерти естественно предположить сердечную недостаточность или инфаркт.
   — Откуда вы взяли, что смерть была скоропостижной?
   — Ваш сотрудник намекнул на это.
   — Как намекнул?
   — Довольно откровенно, помнится мне.
   — Что он сказал?
   — Сказал? Что старичок либо покончил с собой, либо у него был разрыв сердца. Чтото в этом роде.
   Еще одна вопиющая ошибка. В деле нет никаких данных, исключающих возможность того, что Свярд перед смертью несколько суток пролежал парализованный или в забытьи.
   — Ну хорошо, вы вскрыли грудную клетку.
   — Да. И почти сразу мне все стало ясно. Версия напрашивалась сама собой.
   — Самоубийство?
   — Вот именно.
   — Каким способом?
   — Покойник выстрелил себе в сердце. Пуля осталась в тораксе.
   — Он попал в самое сердце?
   — Почти. А точнее, в аорту. — Она помолчала. Потом спросила не без яда: — Я выражаюсь достаточно понятно?
   — Да.
   Мартин Бек постарался возможно тщательнее сформулировать следующий вопрос:
   — У вас большой опыт работы с огнестрельными ранами?
   — Полагаю, вполне достаточный. К тому же данный случай представляется не таким уж сложным.
   Сколько убитых огнестрельным оружием довелось ей вскрывать? Троих? Двоих? А может быть, всего лишь одного?
   Словно угадав его невысказанные сомнения, она дала справку:
   — Я работала в Иордании во время гражданской войны два года назад. Там хватало огнестрельных ран.
   — Но вряд ли было много самоубийств.
   — Это верно.
   — Так вот, самоубийцы редко целят в сердце, — объяснил Мартин Бек. — Большинство стреляют себе в рот, некоторые — в висок.
   — Не спорю. Но все равно он далеко не первый. В курсе психологии сказано, что самоубийцам как раз присуще побуждение направлять оружие в сердце. Особенно это касается лиц, которым самоубийство представляется романтичным. А таких достаточно много.
   — Как повашему, сколько мог прожить Свярд с таким ранением?
   — Очень мало. Минуту, от силы две или три. Внутреннее кровоизлияние было обширным. Я бы сказала — минуту, и вряд ли я намного ошибусь. Это играет какуюнибудь роль?
   — Может быть, и не играет. Но меня интересует еще один вопрос. Вы исследовали останки двадцатого июня.
   — Да, двадцатого.
   — Как вы считаете, сколько дней прошло тогда с его смерти?
   — Ну, как вам сказать…
   — В заключении этот пункт сформулирован не совсем четко.
   — Это довольно затруднительный вопрос. Возможно, более опытный патологоанатом смог бы ответить точнее.
   — А выто как считаете?
   — Не меньше двух месяцев, но…
   — Но?
   — Все зависит от условий в помещении. Температура и влажность воздуха играют большую роль. Например, если было жарко, срок мог быть и меньше. С другой стороны, как я уже говорила, процесс разложения зашел достаточно далеко…
   — Что вы скажете о входном отверстии?
   — На этот вопрос трудно ответить по той же причине.
   — Выстрел произведен в упор?
   — Помоему, нет. Но учтите, что я могу ошибаться.
   — И всетаки, вы как считаете?
   — Помоему, он застрелился вторым способом. Если не ошибаюсь, основных способов известно два?
   — Совершенно верно, — подтвердил Мартин Бек.
   — Либо дуло приставляют вплотную к телу и спускают курок. Либо держат пистолет или другое оружие в вытянутой руке, дулом к себе. В этом случае, насколько я понимаю, курок спускают большим пальцем?
   — Верно. И вы склоняетесь к этой версии?
   — Да. Правда, это не окончательный вывод. Когда налицо такие изменения в тканях, трудно определить, произведен ли выстрел в упор.
   — Понятно.
   — Выходит, одна я такая непонятливая, — небрежно произнесла девушка. — К чему столько вопросов? Неужели вам так важно знать, когда именно он застрелился?
   — Похоже, что да. Свярда обнаружили мертвым в его квартире, окна и двери были заперты изнутри, он лежал рядом с электрокамином.
   — Вот вам и причина разложения, — оживилась она. — Тогда достаточно было и месяца.
   — Правда?
   — Ну да. Оттого и трудно определить, был ли выстрел произведен в упор.
   — Ясно, — сказал Мартин Бек. — Благодарю за помощь.
   — Что вы, не за что. Звоните, если чтонибудь еще будет непонятно.
   — До свидания.
   Он положил трубку.
   Здорово она все объясняет. Этак скоро лишь один вопрос останется невыясненным.
   Правда, вопрос весьма заковыристый.
   Свярд не мог покончить с собой.
   Какникак, чтобы застрелиться, надо иметь чем.
   А в квартире на Бергсгатан не было обнаружено огнестрельного оружия.

VII

   Мартин Бек снова взялся за телефонную трубку.
   Он хотел разыскать полицейских из патрульной машины, которая выезжала на Бергсгатан, но их не было на дежурстве. Немало времени ушло на то, чтобы выяснить, что один из них в отпуску, а другого вызвали в суд свидетелем по какомуто делу.
   Гюнвальд Ларссон гдето заседал, Эйнар Рённ ушел по делам. В конце концов Мартин Бек нашел сотрудника, который переправил дело из участка в городскую уголовную полицию. Однако долго же он раскачивался — только в понедельник двадцать седьмого оформил отправку… Мартин Бек счел нужным осведомиться:
   — Это верно, что заключение судебного врача поступило к вам еще в среду?
   — Ейбогу, точно не знаю. — В голосе сотрудника сквозила неуверенность. — Во всяком случае, я прочитал его только в пятницу.
   И так как Мартин Бек молча ждал объяснения, он продолжал:
   — В нашем участке только половина людей на месте. Елееле управляемся с самыми неотложными делами. А бумаги все копятся, что ни день — только хуже.
   — Значит, до пятницы никто не знакомился с протоколом?
   — Почему же, начальник оперативного отдела смотрел. В пятницу утром он и спросил меня, у кого пистолет.
   — Какой пистолет?
   — Которым застрелился Свярд. Сам я пистолета не видел, но решил, что ктото из полицейских, которые первыми приехали по вызову, обнаружил оружие.
   — Передо мной лежит их донесение, — сказал Мартин Бек. — Если в квартире находилось огнестрельное оружие, они обязаны были упомянуть об этом.
   — Я не вижу никаких ошибок в действиях нашего патруля, — защищался голос в телефоне.
   Старается выгородить своих людей… Что ж, его нетрудно понять. За последние годы полицию критикуют все острее, отношения с общественностью резко ухудшились, а нагрузка почти удвоилась. В итоге люди пачками увольняются из полиции, причем уходят, как правило, лучшие. И хотя в стране растет безработица, полноценную замену найти невозможно. А кто остался, горой стоят друг за друга.
   — Допустим, — сказал Мартин Бек.
   — Ребята действовали правильно. Как только они проникли в квартиру и обнаружили покойника, они вызвали следователя.
   — Вы имеете в виду Гюставссона?
   — Совершенно верно. Он из уголовной полиции, ему положено делать выводы и докладывать обо всем, что замечено. Я решил, что они обратили его внимание на пистолет и он его забрал.
   — И умолчал об этом в своем донесении?
   — Всякое бывает, — сухо заметил сотрудник.
   — Так вот, похоже, что в комнате вовсе не было оружия.
   — Да, похоже. Но я узнал об этом только в прошлый понедельник, когда разговаривал с Кристианссоном и Квастму. И сразу переслал все бумаги на Кунгсхольмсгатан.
   Полицейский участок и уголовная полиция находились в одном и том же квартале, и Мартин Бек позволил себе заметить:
   — Не такое уж большое расстояние.
   — Мы действовали, как положено, — отпарировал сотрудник.
   — По правде говоря, меня больше интересует вопрос о Свярде, чем о промахах той или иной стороны.
   — Если ктонибудь допустил промах, то уж во всяком случае не служба охраны порядка.
   Намек был достаточно прозрачный, и Мартин Бек предпочел закруглить разговор.
   — Благодарю за помощь, — сказал он. — Всего доброго.
   Следующим его собеседником был следователь Гюставссон, основательно замотанный, судя по голосу.
   — Ах, это дело, — вспомнил он. — Да, непонятная история. Что поделаешь, бывает.
   — Что бывает?
   — Непонятные случаи, загадки, которые просто нельзя решить. Безнадежное дело, сразу видно.
   — Я попрошу вас прибыть сюда.
   — Сейчас? На Вестберга?
   — Вот именно.
   — К сожалению, это невозможно.
   — В самом деле? — Мартин Бек посмотрел на часы. — Скажем, к половине четвертого.
   — Но я никак не могу…
   — К половине четвертого, — повторил Мартин Бек и положил трубку. Он встал и начал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину. Все правильно. Так уж повелось последние пять лет, все чаще приходится для начала выяснять, как действовала полиция. И нередко это оказывается потруднее, чем разобраться в самом деле.
   Альдор Гюставссон явился в пять минут пятого.
   Фамилия Гюставссон ничего не сказала Мартину Беку, но лицо было знакомо. Худощавый брюнет лет тридцати, манеры развязные и вызывающие. Мартин Бек вспомнил, что ему случалось видеть его в дежурке городской уголовной полиции и в других, не столь достославных местах.
   — Прошу сесть.
   Гюставссон опустился в самое удобное кресло, положил ногу на ногу и достал сигару. Закурил и сказал:
   — Муторное дельце, верно? Ну, какие будут вопросы?
   Мартин Бек покрутил между пальцами шариковую ручку, потом спросил:
   — Когда вы прибыли на Бергсгатан?
   — Вечером, чтонибудь около десяти.
   — И что вы увидели?
   — Жуть. Жирные белые черви. И запах паскудный. Одного из полицейских вырвало в прихожей.
   — Где находились полицейские?
   — Один стоял на посту у дверей. Второй сидел в патрульной машине.
   — Они все время держали дверь под наблюдением?
   — Сказали, что все время.
   — Ну, и что вы… что ты предпринял?
   — Как что — вошел и посмотрел. Картина, конечно, была жуткая. Но ведь проверитьто надо, вдруг дело нечистое.
   — Однако ты пришел к другому выводу?
   — Ну да. Дело ясное, как апельсин. Дверь была заперта изнутри на кучу замков и задвижек. Ребята елееле взломали ее. И окно заперто, и штора опущена.
   — Окно попрежнему было закрыто?
   — Нет. Они сразу открыли его, как вошли. А иначе пришлось бы противогаз надевать.
   — Сколько ты там пробыл?
   — Недолго. Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы убедиться, что уголовной полиции тут делать нечего. Картина четкая: либо самоубийство, либо естественная смерть, а этим местный участок занимается.
   Мартин Бек полистал донесение.
   — Я не вижу описи изъятых предметов.
   — Правда? Выходит, забыли. Да только что там описывать? Барахлато почти не было. Стол, стул, кровать, да в кухонной нише разная дребедень, вот и все.
   — Но ты произвел осмотр?
   — Конечно. Все осмотрел, только потом дал разрешение.
   — Какое?
   — Чего — какое? Не понял.
   — Какое разрешение ты дал?
   — Останки увозить, какое же еще. Старичка ведь надо было вскрывать. Даже если он своей смертью помер, все равно, есть такое правило.
   — Ты можешь изложить свои наблюдения?
   — Запросто. Труп лежал в трех метрах от окна. Примерно.
   — Примерно?
   — Я не взял с собой рулетки. Месяца два пролежал, должно быть, совсем сгнил. В комнате было два стула, стол и кровать.
   — Два стула?
   — Ага.
   — Ты только что сказал — один.
   — Правда? Нет, кажется, всетаки два. Так, еще полка с книгами и старыми газетами. Ну и на кухне дветри кастрюли, кофейник и все такое прочее.
   — Все такое прочее?
   — Ножи там, вилки, консервный нож, мусорное ведро…
   — Понятно. На полу чтонибудь лежало?
   — Ничего, не считая покойника. Полицейские тоже ничего не нашли, я спрашивал.
   — В квартиру еще ктонибудь заходил?
   — Нет, ребята сказали, что никто не заходил. Только я да они. Потом приехали мужики с фургоном и увезли труп в полиэтиленовом мешке.
   — И причина смерти Свярда уже установлена.
   — Ага, вот именно. Застрелился. Уму непостижимо! Куда же он пушкуто дел?
   — У тебя есть какиенибудь предположения на этот счет?
   — Ноль целых. Дурацкий случай. Этого дела не раскрыть, я точно говорю. Редко, но бывает.
   — А полицейские что сказали?
   — Да ничего. Что они могут сказать — обнаружили труп, убедились, что все было заперто, и точка. Если бы в квартире пушка была, неужели мы ее не нашли бы. Да и где ей быть, если не на полу рядом с покойничком.
   — Ты выяснил личность покойника?
   — А как же. Фамилия — Свярд, на двери написано. С одного взгляда видно, что за человек.
   — Нуну?
   — Обычный алкаш, надо думать. Клиент для органов призрения. Такие частенько кончают с собой. Или упиваются до смерти, или с инфарктом на тот свет отправляются.
   — Больше ничего существенного не добавишь?
   — У меня все. В общем, головоломка… Загадочный случай. Тут и ты не справишься, помяни мое слово. Да и будто нету дел поважнее.
   — Возможно.
   — Как пить дать. Мне можно сматываться?
   — Погоди, — ответил Мартин Бек.
   — У меня все. — Альдор Гюставссон ткнул сигару в пепельницу.
   Мартин Бек встал и подошел к окну.
   — Зато у меня не все, — заметил он, стоя спиной к собеседнику.
   — А что такое?
   — Сейчас услышишь. Например, на прошлой неделе на место происшествия выезжал криминалист. Большинство следов было уничтожено, но на коврике он сразу обнаружил пятна крови, одно большое и два поменьше. Ты видел пятна крови?
   — Нет. Да я их и не искал.
   — Это чувствуется. А чего же ты искал?
   — Да ничего. Ведь все и так было ясно.
   — Если ты не заметил крови, мог и другое пропустить.
   — Во всяком случае, огнестрельного оружия там не было.
   — Ты обратил внимание, как был одет покойный?
   — Не так чтобы очень. И ведь трупто сгнил уже. Что на нем могло быть, тряпье какоенибудь. И вообще, я не вижу, чтобы это играло какуюнибудь роль.
   — Но ты сразу определил, что покойный был бедняк и жил одиноко. Не какаянибудь приметная личность.
   — Точно. Насмотришься, как я, на всяких алкашей и прочую шушеру…
   — И что же?
   — А то, что я свою публику знаю.
   — Ну а если бы покойник занимал более высокое положение в обществе? Тогда, надо понимать, ты работал бы тщательнее?
   — Само собой, тут приходится все учитывать. Нам ведь тоже достается дай Бог.
   Альдор Гюставссон обвел взглядом кабинет.
   — Вам тут, может, и невдомек, но у нас работы выше головы. Охота была изображать Шерлока Холмса каждый раз, как тебе попадется мертвый босяк. Ты еще чтонибудь хочешь сказать?
   — Да. Хочу отметить, что это дело ты вел из рук вон плохо.
   — Что?
   Гюставссон встал. Похоже, до него только теперь дошло, что Мартин Бек вполне может испортить ему карьеру.
   — Погоди, — бормотал он. — Только потому, что я не заметил кровавых пятен и несуществующего пистолета…
   — Эти упущения еще не самое главное, — сказал Мартин Бек. — Хотя тоже грех непростительный. Хуже то, что ты позвонил судебному врачу и дал указания, которые основывались на предвзятых и неверных суждениях. Кроме того, заморочил голову полицейским, и они поверили, что дело элементарное, тебе, мол, достаточно войти в комнату и окинуть ее взглядом, и все станет ясно. Заявил им, что никаких специалистов вызывать не нужно, потом велел забирать тело и даже не позаботился о том, чтобы были сделаны снимки.
   — Господи, — произнес Гюставссон. — Но ведь старикашка сам покончил с собой.
   Мартин Бек повернулся и молча посмотрел на него.
   — Эти замечания… надо понимать как официальный выговор?
   — Вот именно, строгий выговор. Всего хорошего.
   — Погоди, зачем же так, я постараюсь исправить…
   Мартин Бек отрицательно покачал головой. Следователь встал и направился к выходу. Он был явно озабочен, но, прежде чем дверь затворилась, Мартин Бек услышал, как он произнес:
   — Черт старый.
   По правде говоря, такому, как Альдор Гюставссон, не место в уголовной полиции и вообще в полиции. Бездарный тип, заносчивый, развязный, и совсем неверно понимает свою службу.
   Прежде в городскую уголовную полицию привлекали лучших сотрудников. Да и теперь, наверно, к этому стремятся. Если такого человека сочли достойным два года назад, что же будет дальше?
   Ладно, первый рабочий день окончен. Завтра надо будет пойти и посмотреть на эту запертую комнату.
   А сегодня вечером? Поест, что дома найдется, потом посидит и полистает книги, которые следует прочесть. Будет лежать в постели и ждать, когда придет сон. Одинодинешенек.
   В собственной запертой комнате.

VIII

   Эйнар Рённ любил природу, он и в полицейские пошел потому, что работа живая, много времени проводишь на воздухе. Но с годами, поднимаясь по служебной лестнице, он все больше превращался в кабинетного работника и на свежем воздухе — если это выражение применимо к Стокгольму — бывал все реже. Для него стало жизненной потребностью проводить отпуск в родных горах у Полярного круга. Стокгольм он, по чести говоря, крепко невзлюбил и уже в сорок пять начал мечтать о том, как уйдет на пенсию и навсегда вернется в Арьеплуг.
   Близился очередной отпуск, но Эйнар Рённ опасался, как бы его не попросили повременить с отдыхом, пока не будет раскрыто это дело с ограблением банка.
   И, стремясь хоть както ускорить расследование, он в понедельник вечером, вместо того чтобы ехать в Веллингбю, где его дома ждала жена, решил отправиться в Соллентуну и побеседовать с одним свидетелем.
   Мало того, что Эйнар Рённ добровольно взялся посетить свидетеля, которого вполне можно было вызвать обычным порядком, — он проявил при этом такое рвение, что Гюнвальд Ларссон, не подозревая об эгоистических мотивах товарища, спросил его, уж не поссорился ли он с Ундой.
   — Ага, не поссорился, — ответил Рённ с обычным для него презрением к логике фразы.
   Свидетель, которого собрался проведать Эйнар Рённ, был тот самый тридцатидвухлетний рабочийметаллист, который давал показания Гюнвальду Ларссону о виденном возле банка на Хурнсгатан.
   Звали его Стен Шёгрен, он жил один в типовом домике на Сонгарвеген. Когда Рённ вышел из машины, Шёгрен стоял в садике перед домом и поливал розовый куст, но при виде гостя поставил лейку и отворил калитку. Вытер ладони о брюки, поздоровался, потом поднялся на крыльцо и предложил Рённу войти.
   Домик был маленький, на первом этаже, кроме прихожей и кухни, — всего одна комната. Дверь в комнату была приоткрыта. Пусто… Хозяин перехватил взгляд Рённа.
   — Только что развелся с женой, — объяснил он. — Она забрала часть мебели, так что здесь сейчас не оченьто уютно. Пошли лучше наверх.
   На втором этаже находилась довольно просторная комната с камином, перед которым стояли низкий белый столик и несколько разномастных кресел. Рённ сел, но хозяин остался стоять.
   — Хотите пить? — спросил он. — Могу сварить кофе, а еще в холодильнике должно быть пиво.
   — Спасибо, мне то же, что и вам, — ответил Рённ.
   — Значит, пиво.
   Он сбежал вниз по лестнице и загремел посудой на кухне. Эйнар Рённ осмотрелся кругом. Мебели не густо, зато стереофоническая радиола и довольно много книг. В газетнице у камина — газеты и журналы: «Дагенс нюхетер», «Ви», «Ню даг», «Металларбетарен».
   Стен Шёгрен вернулся со стаканами и двумя банками пива и поставил их на белый столик. Он был жилистый и худощавый. Косматые рыжие волосы нормальной, на взгляд Рённа, длины. Спортивная рубашка защитного цвета. Лицо в веснушках, веселая искренняя улыбка. Открыв банки и наполнив стаканы, он сел напротив гостя, приветственно поднял свой стакан и выпил. Рённ глотнул пива и сказал:
   — Мне хотелось бы услышать, что вы видели в пятницу на Хурнсгатан. Лучше не откладывать, пока воспоминание не слишком потускнело.
   «Кажется, складно получилось», — удовлетворенно подумал он.
   Стен Шёгрен кивнул и отставил бокал.
   — Да знать бы, что там было ограбление и убийство, я бы получше пригляделся и к девчонке, и к тем мужикам, и к машине.
   — Во всяком случае, вы пока наш лучший свидетель, — поощрительно сказал Рённ. — Итак, вы шли по Хурнсгатан. В какую сторону?
   — Я шел от Слюссена в сторону Рингвеген. А эта дева выскочила у меня изза спины и побежала дальше, да еще толкнула меня.
   — Вы можете описать ее?
   — Боюсь, не очень хорошо. Ведь я ее видел со спины, да сбоку мельком, когда она садилась в машину. Ростом поменьше меня, сантиметров на десять. Во мне метр семьдесят восемь. Возраст точно не скажу, но, помоему не моложе двадцати пяти и не старше тридцати пяти, чтонибудь около тридцати. Одета в джинсы, синие такие, обыкновенные, и голубая блузка или рубашка, навыпуск. На обувь я не обратил внимания, а на голове — шляпа, тоже из джинсовой материи, с широкими полями. Волосы светлые, прямые и не такие длинные, какие сейчас носят многие девчонки. В общем, средней длины. На плече сумка висела, зеленая, американская, военного фасона.
   Он достал из грудного кармашка пачку сигарет и предложил Рённу, но тот отрицательно мотнул головой и спросил:
   — Вы не заметили, у нее было чтонибудь в руках?
   Хозяин встал, взял с камина спички и закурил.
   — Не знаю, не уверен. Может, и было.
   — А сложение? Худая, полная?..
   — В меру, я бы сказал. Не худая и не толстая. В общем, нормальная.
   — А лица, значит, совсем не видели?
   — Только одну секунду, когда она в машину садилась. Но ведь на ней эта шляпа была, да и очки большие…
   — Узнаете, если она вам гденибудь попадется?
   — По лицу не узнаю. И в другой одежде, в платье скажем, тоже вряд ли.
   Рённ задумчиво пососал пиво. Потом спросил:
   — Вы абсолютно уверены, что это была женщина?
   Хозяин удивленно посмотрел на него, насупил брови и нерешительно произнес:
   — Не знаю, мне показалось, что женщина… Но теперь… теперь я начинаю сомневаться. Просто я ее так воспринял, ведь обычно сразу чувствуешь, кто перед тобой — парень или девчонка, хотя по виду и не всегда разберешь. Но побожиться я не могу, спросите, какая грудь у нее, — не приметил.
   Он поглядел на Рённа сквозь сигаретный дым, потом медленно продолжал:
   — Да, это вы верно говорите. Почему непременно девчонка, мог быть и парень. Так больше на правду похоже, мне чтото не приходилось слышать, чтобы девчонки грабили банки и убивали людей.
   — Значит, вы допускаете, что это мог быть мужчина, — сказал Рённ.
   — Да, после того, что вы сказали… Ясное дело, парень, а как же.
   — А остальные двое? Вы можете их описать? И машину?
   Шёгрен затянулся в последний раз и бросил окурок в камин, где уже лежала куча окурков и обгорелых спичек.
   — Машина — «реношестнадцать», это точно. Светлосерая или бежевая — не знаю, как цвет называется, в общем, почти белая. Номер весь не скажу, но мне запомнилась буква «А» и две тройки. Или три… во всяком случае, не меньше двух, и, помоему, они стояли рядом, гдето посередине.
   — Вы уверены, что «А»? Может, «АА» или «АБ»?
   — Нет, только «А», точно помню. У меня зрительная память на редкость.
   — Это очень кстати, — заметил Рённ. — Нам бы всегда таких очевидцев.
   — Вот именно. I am a camera. [6]Читали?
   Ишервуд написал.
   — Не читал, — ответил Рённ.
   Он не стал говорить, что смотрел одноименный фильм. Пошел на него только ради своей любимой актрисы Джулии Харрис, а фамилия Ишервуд ему ничего не говорила, он и не подозревал, что фильм снят по книге.