— Разумеется, Ваше Величество! Иначе я и не мог бы за него так ручаться.
   — Вот что я хотел бы выяснить, — сказал король, глядя прямо в глаза Пардальяну. — Я хотел бы выяснить — и вы, полагаю, можете мне в этом помочь: кто же он такой на самом деле? Жеан Храбрый — это же не имя! А отзывы о нем самые неблагоприятные.
   Пардальян тоже посмотрел королю в глаза и спокойно сказал:
   — Он мой сын.
   — Ну конечно! — радостно хлопнул себя по ляжкам Генрих. — Теперь я совсем спокоен. Так вы отыскали сына? — продолжал он с живым участием. — Ведь вы его искали с тех пор, как вернулись из Испании — лет двадцать, иными словами? Я рад за вас, друг мой! Быть может, мне удастся сделать для сына то, чего я не смог сделать для отца.
   Пардальян поклонился, но губы его искривила скептическая усмешка.
   — Однако, — говорил далее Генрих, — он, кажется, не знает, что вы его отец.
   — Не знает, Ваше Величество, и еще какое-то время не узнает.
   — Отчего же?
   — Есть причины, Ваше Величество.
   — Хорошо, хорошо — не стану мешаться в ваши семейные тайны. Так это ваш сын? И он, говорите вы, знает, кто замышляет мое убийство?
   — Кое-кого знает, сир, — невозмутимо ответил Пардальян.
   Лицо короля омрачилось; он протянул как бы в нерешительности:
   — А если я вас… или вашего сына… попрошу назвать мне имена этих врагов?
   Пардальян поднял голову и твердо ответил:
   — Что касается меня — король может потребовать мою жизнь… я готов жертвовать ею и, кажется, доказал это…
   — Но король не может требовать от вас доноса? — не без сожаления договорил Генрих IV.
   — Это слова Вашего Величества, — кратко отвечал Пардальян.
   — А ваш сын? — живо спросил король.
   — Едва ли… Впрочем, Ваше Величество может попытаться.
   Генрих увидел, с какой улыбкой произнес Пардальян эти слова, и ему все стало ясно.
   — Сын весь в отца! — тяжко вздохнул он. — Что ж — на нет и суда нет!
   Пардальян промолчал… Но не было сомнений: королю ничего не оставалось, как смириться.
   Впрочем, у Генриха IV было еще кое-что на уме. У Пардальяна тоже. Пардальян отлично понимал затаенную мысль государя и спокойно ждал, пока король выложит все начистоту.
   Король прервал молчание:
   — Быть может, ваш сын захочет зачем-нибудь встретиться со мной… Все может быть с этими темными делами.
   — Может быть, — рассеянно отвечал Пардальян.
   — Тогда ему или вам достаточно будет назвать ваше имя — и я вас тотчас приму, в любое время дня и ночи. Вы поняли меня, Пардальян?
   — Прекрасно понял, Ваше Величество. Вы рассуждаете так: чем с риском для жизни спешить выручать вас из всяких… неприятностей, лучше предупреждать о них заранее.
   — Именно, — улыбнулся король. — Ну, а теперь, друг мой, положа руку на сердце, по секрету — что там натворил ваш сынок на землях аббатисы Монмартрской?
   Пардальян не без труда сохранил серьезный и простодушный вид.
   — Он отправился в аббатство вызволить некую девицу, в которую влюблен. Ее туда заманили обманным путем и держали насильно.
   — Речь идет о Бертиль де Сожи? — спросил Генрих. Ему стало не по себе.
   — Именно о ней, Ваше Величество.
   — Значит, ее насильно заключили в Монмартрском аббатстве? Почему? Кто посмел?
   — Кто — не знаю, — преспокойно отвечал Пардальян. — Почему? Да потому, что у этой девушки хранятся очень нужные кое-кому бумаги.
   — Что же вы мне раньше не сказали? Вы думаете, я настолько забыл о своем ребенке, что не вызволю его из беды, не накажу виновных, кто бы они ни были?
   — Ваше Величество сами сказали: сын весь в отца. Мой сын привык со всем справляться сам… и я с ним согласен. Причем, как известно Вашему Величеству, у него хватает силы защитить тех, кого он любит.
   Король немного помолчал и тревожно спросил:
   — А что это за опасные бумаги?
   Пардальян понял, о чем тревожится король.
   — Не беспокойтесь, сир, — это бумаги семейные. Государственных дел они не касаются даже отдаленно.
   Король облегченно вздохнул и спросил:
   — Но теперь, надеюсь, Бертиль ничто не грозит?
   — Гм! По совести говоря, в полной безопасности она будет еще только через несколько недель… а то и месяцев. Но, — кивнул Пардальян на Жеана, бродившего по лугу близ кареты, — у нее есть защитник, причем такой, который не привык звать на помощь даже в исключительных обстоятельствах.
   — Нет, нет! — вскричал Генрих. — Знайте, Пардальян: только потому она сейчас не занимает высокого положения при дворе, что сама отвергла его — я же со своей стороны настойчиво предлагал ей это. Если кто-то угрожает моей дочери, я должен знать об этом и я сам, не колеблясь, приду на помощь. Ведь это же моя кровь, в конце концов!
   Пардальян кивнул головой — но усмешка вновь мелькнула у него на губах. Король еще немного помолчал.
   — С делом вашего сына теперь все ясно, — сказал он. — Но скажите ему, чтобы он какое-то время не появлялся у Монмартрского аббатства. Чтобы не было каких-нибудь новых недоразумений… в прежнем роде.
   Пардальян лукаво улыбнулся — вот он и дождался своего часа. Не отвечая на слова Генриха, он спокойно сказал:
   — Ваше Величество соизволили принять участие в нас с сыном, но вы не спросили, кто его мать.
   — Правда! — с любопытством ответил король. — И кто же?
   — Принцесса Фауста, — сказал Пардальян, заглядывая королю в глаза.
   Сначала Генрих не обратил внимания на это имя — вернее, не вспомнил о том, что имел в виду Пардальян: о сокровищах Фаусты, которые министр его, Сюлли, хотел беззастенчиво присовокупить к королевской казне. Нет — в короле-повесе заговорила только страсть к женскому полу.
   Глаза его разгорелись; он так и присвистнул от восхищения:
   — Черт возьми, надо же! Такая красавица… говорили мне: я, к несчастью, никогда ее не видел. Поздравляю, друг мой!
   Не шевельнув бровью, Пардальян ответил:
   — Да, Ваше Величество, красавица… и большое счастье для вас, что вы ее никогда не видели. Баснословно богатая, — добавил он как бы невзначай.
   Генрих вздрогнул, голова у него пошла кругом. Теперь он вспомнил о кладе. А ведь история эта, черт побери, ему не делает чести — совсем не делает… Он поглядел на Пардальяна и на сына его не без тревоги.
   Пардальян, словно не замечая внезапного смущения короля, продолжал:
   — До того богата, что зарыла в окрестностях Парижа десять миллионов для сына и нисколько от этого не обеднела.
   При этих словах шевалье все время смотрел Генриху прямо в глаза. Король думал — и думы его были невеселы. Пардальян, ясное дело, знает, что ищут в часовне Святого Мученика, и вот, напомнив, что никакой король не имеет прав на эти миллионы, он со всем почтением вынуждает его отступиться.
   Трудно, ужасно трудно было на это решиться, когда до клада осталось рукой подать… но что делать? Пардальян с Жеаном тут в своем праве — с этим никоим образом не поспоришь. А хоть бы и можно было спорить — неужели после всех великих услуг, оказанных ему с величайшим бескорыстием, король унизится до того, чтобы вести с Ними тяжбу о наследстве? Да ни за что!
   Партия проиграна, понял Генрих. Он был хороший игрок и умел проигрывать достойно. Пилюля, конечно, горькая, но надо ее проглотить, не особенно морщась. Король решился на это не без душевной борьбы, но надобно было все же попытаться избежать унижения.
   Он смело взял на себя инициативу.
   — Друг мой! — сказал он, изобразив веселье и величайшую развязность. — Вам известно, что я вас как раз собирался ограбить?
   Быть может, он ждал, что Пардальян что-нибудь возразит, разыграет минутное удивление… для того он и выбрал слово «ограбить». Ничего подобного. Шевалье лишь подумал: «Ну вот, наконец-то!»
   А вслух сказал так же весело:
   — Да, известно. Господин де Сюлли раздобыл бумагу на итальянском языке с подробными пояснениями и ведет теперь раскопки под капеллой Святого Мученика.
   — Откуда вы все знаете? — изумленно воскликнул король.
   — Господин де Сюлли получил эту бумагу на моих глазах.
   — Но он ничего не сказал «мне!
   — Он и не мог сказать, потому что не знает, что я наблюдал его встречу с человеком, передавшим бумагу.
   Пардальян говорил все это с невиннейшим видом… Генрих, не веря ушам своим, поглядел на него и прошептал не без тайного восхищения:
   — Дьявол, не человек!
   А вслух произнес:
   — Что же, вы с самого первого дня знали, что Сюлли хочет завладеть состоянием вашего сына, — и молчали? Не вмешивались?
   — Ни в коем случае, Ваше Величество.
   — Скажите пожалуйста! А почему?
   — Потому что, — с неподражаемым спокойствием отвечал Пардальян, — что миллионы зарыты совсем не там, где их ищут. Пояснения в той бумаге — фальшивые. Сами судите, сир: ведь ваши люди искали миллионы под часовней и были совершенно уверены, что найдут, а искать в другом месте никому и в голову не пришло. Вот я и был спокоен.
   — Тыща чертей! — огорченно буркнул король. — В хорошенькое дельце втянул меня Сюлли! Сколько денег-то даром ухлопали!
   — Утешьтесь, Ваше Величество, — улыбнулся Пардальян. — Лежи миллионы действительно в том самом месте — вам бы все равно ничего не досталось. Да вы ничего и не нашли бы.
   — Что это значит?
   — А то, что другие люди перебежали бы господину де Сюлли дорогу и утянули бы клад у него из-под носа.
   — Проклятье! Какое нахальство!
   — Мой сын, Ваше Величество, — учтиво объяснил Пардальян, — явился на свет в карцере дворца Сан-Анжело в Риме. И отпустили его оттуда лишь потому, что папа Сикст V знал про этот клад. Он подарил свободу младенцу и женщине, заменившей ему мать, но натравил на них всю монашескую братию Франции и Италии, чтобы через них выйти на след миллионов и забрать их себе.
   — Вот оно что!
   — С тех пор прошло двадцать лет, но церковники не расстались с надеждой получить вожделенные миллионы… Они бы опередили вас. Это одна из причин, по которым юношу стараются очернить в глазах Вашего Величества.
   — Да-да, теперь понимаю, — мрачно прошептал король. — Монахи — племя ненасытное; всюду пролезут, на все готовы, лишь бы добиться своего…
   Генрих дал волю своему тайному ужасу. С горькой усмешкой он прибавил:
   — Они убьют меня, друг мой! Именно они — я уверен!
   Он так побледнел и перепугался, что Пардальяну стало его жалко. Чтобы избавить короля от мрачных мыслей, он бодро ответил, хотя в глубине души вовсе не был так беззаботен:
   — Ну что вы, они до вас еще не добрались! У вас есть преданные друзья; они тайно охраняют вас… тайно, потому что и злоумышленники действуют втайне. Я о другом, государь: вы понимаете теперь, почему сыну моему необходимо бывать на землях госпожи аббатисы и в самой деревне Монмартр. Он стережет свое добро -это его полное право.
   — Конечно, черт возьми! — воскликнул Генрих (зловещие мысли оставили его). — Я бы на его месте поступал так же!
   — Рад слышать это от Вашего Величества. А злосчастное дело у Монмартрского эшафота объясняется совсем просто… Да, я знаю — Вашему Величеству представили все в дурном свете. В действительности же, государь, там замышлялось самое обыкновенное убийство по самому подлому из поводов — с целью грабежа. Мой сын защищал жизнь и достояние по тому же праву, по какому прохожий ночью отбивается от вооруженных разбойников.
   — Если так, то он был прав! — ответил Генрих, даже не подумав, что оскорбительные слова, употребленные Пардальяном, относились к войскам его министра, а, значит, отчасти, и к нему самому.
   На самом-то деле Пардальян имел в виду только Кончини, король же решил, что речь идет о церковниках. Про солдат он даже не вспомнил — это были покорные и безответные машины.
   — Я велю Сюлли прекратить поиски, — сказал король.
   — Нет-нет, Ваше Величество! Очень прошу вас — мне нужно, чтобы они продолжались! Велите только ему с начальником полиции не трогать Жеана Храброго. Пока он не совершит ничего противного закону и справедливости, это должно само собой разуметься.
   — Как вам будет угодно, — равнодушно, но твердо ответил Генрих IV. — Только объясните мне, Пардальян, раз вы все знаете: откуда ваш сын взял под эшафотом порох и как ему удалось спастись от страшного взрыва, погубившего столько жизней?
   — Все очень просто, — с улыбкой сказал Пардальян. — Под эшафотом есть подземелье, о котором никто не знает. Там-то принцесса Фауста и зарыла пресловутые миллионы, которых все кругом домогаются.
   — Надо же! — изумленно воскликнул Генрих. — Так вот почему ваш сын оказался там! Ну, а порох?
   — Принцесса, — ответил Пардальян, — знала, что клад попытаются похитить, и заранее приняла все меры. Прежде всего — внесла залог аббатисе, чтобы все решили, что клад в аббатстве.
   — А клад меж тем лежал посреди площади, где ходят все, кто угодно! — воскликнул Генрих, все более разгораясь любопытством. — Недурно придумано!
   — Да-а… — с протяжным вздохом согласился Пардальян. — Воображения принцессе хватало — уж я-то знаю…
   Он помолчал, глядя в пространство. Мысли шевалье витали в том времени, когда он вел ожесточенную борьбу с гением зла по имени Фауста.
   — Продолжайте, друг мой, — взволнованно проговорил король, желая отвлечь его от черных дум.
   Пардальян встрепенулся:
   — В подземелье есть пещерка, в которой Фауста оставила целый арсенал с порохом и пулями, так что можно выдержать настоящую осаду. Позднее, в Севилье, она раскрыла мне секрет и рассказала, как незаметно проникнуть туда. Я там побывал и увидел: в пещере нет съестных припасов.
   — Но это же неправильно! — воскликнул король. — При осаде мало иметь оружие для защиты — нужны еще средства для поддержания жизни!
   — Совершенно верно, Ваше Величество. Продовольствие туда я приносил сам, а когда оно портилось, заменял… Кроме, конечно, вина: оно там состарилось и стало настоящим нектаром. Как видите, государь, мой сын получил возможность сражаться оружием принцессы Фаусты.
   — И питаться отцовским провиантом, — засмеялся король. — Ну, теперь все понятно! Ваш сын взорвал эшафот, а сам спрятался в пещере. Правда, надо было еще поджечь порох и добежать до пещеры, пока не прогремел взрыв… Тыща чертей! Славный, однако, парень ваш сынишка! С ним надо держать ухо востро! -
   Пардальян благодарно поклонился. Такой комплимент дорогого стоил.
   Генрих, разумеется, заметил, что Пардальян добровольно открыл ему, где зарыты миллионы, и он был весьма признателен за такое доверие, хотя и словом об этом не обмолвился.
   Аудиенция закончилась; Пардальян добился своего — нейтралитета короля. Он прекрасно понимал: милость Беарнца к его сыну зиждется на эгоизме и страхе. Ну и что же? Главное — он не будет мешать. Что касается Кончини, д'Эпернона, монахов, Леоноры Галигаи с Марией Медичи — то все они в глазах Пардальяна были мелкой сошкой. Уж с ними он как-нибудь справится.
   Итак, он попросил дозволения выйти из кареты и подозвал сына к себе.
   Генрих же, не выходя наружу, пригласил к себе всех сановников. Те поспешно подошли. За ними в отдалении сгрудилась толпа любопытных. Генрих высунулся из окошка и громко, так что было слышно даже в задних рядах затаившей дыхание публики, объявил:
   — Вас ввели в заблуждение, Неви. Господин Жеан Храбрый -дворянин, честь и мужество которого достойны всеобщего уважения. Он спас мне жизнь, рискуя собственной.
   Слова короля встретила гробовая тишина. Д'Эпернон, ни жив, ни мертв, проклинал в душе все на свете.
   Кончини был вне себя; рот его кривила злая усмешка.
   «Если бы не этот чертов разбойник, — думал он, — король бы уже погиб и я бы властвовал королевством. Нет, сын Пардальяна, ты от меня не уйдешь! Я тебя раздавлю, как мерзкую гадину!»
   От ярости и отчаяния он позабыл всякую осторожность. Хотя итальянец отнюдь не принадлежал к числу друзей короля, он выступил вперед и громогласно произнес:
   — Ваше Величество! Этот мужественный и честный дворянин был у меня на службе. Я мог бы вам о нем немало рассказать.
   Генрих IV свысока, по-королевски, поглядел на него и сухо ответил:
   — Не стоит, сударь, — я и так все знаю.
   Но сын Пардальяна был из тех, кто всегда и немедленно поднимает брошенную перчатку. Он тоже выступил вперед и звонким голосом сказал:
   — Нижайше прошу Ваше Величество: пусть господин Кончини говорит. Это мой враг, государь, — смертельный и лютый, его свидетельство будет драгоценно. Я обращаюсь также к другому моему врагу, герцогу д'Эпернону. Если будет нужно, я вызову также некоего монаха — третьего смертельного врага. Кончини, д'Эпернон, стоит ли посылать за этим достойным служителем церкви?
   Весь он являл собой вызов. Королю показалось: в словах Жеана таится угроза. Что за угроза? Чего ожидать от этого дьявола во плоти, так похожего во всем на отца? Генрих подозрительно посмотрел на Кончини и герцога.
   Кончини побледнел, задрожал и попятился назад, словно над ним уже навис топор палача… Д'Эпернон, напротив, выступил вперед.
   — Вы с ума сошли? — еле слышным шепотом сказал он Кончини. — Осторожнее! Вы же погубите всех нас.
   И поспешно объявил:
   — Ваше Величество, я отдаю должное мужеству этого дворянина. Но объявляю при всех: он заблуждается, причисляя меня к своим врагам. Я никогда не забуду, что обязан ему жизнью моего сына Кандаля.
   Пока герцог говорил, Кончини пришел в себя. Король ждал и его слов… К тому же флорентиец видел горящие глаза Жеана.
   — Говори! — ясно читалось в этих глазах. — Только думай, что говоришь, — ведь я могу тебе и ответить.
   Выбора у Кончини не было…
   — Ваше Величество, — сказал он глухим от сдержанной ярости голосом. — Мы с этим господином действительно не любим друг друга, но я считаю своим долгом публично объявить, что признаю его честным человеком.
   Жеан кивком показал, что удовлетворен. Глаза Пардальяна заблестели; он лукаво улыбнулся в седеющую бородку. Король хотел было спросить, о каком монахе говорил сейчас Жеан, но передумал: все равно, решил он, тот ничего не скажет. Генрих только громко произнес, обведя взглядом склонившихся в поклоне дворян:
   — Господа! Объявляю вам, что господин Жеан — мой друг, а своих друзей, как вам известно, я в случае чего защищать умею. Не забывайте об этом.
   Все головы склонились еще ниже, а затем вновь, как по команде, раздался дружный клич:
   — Да здравствует король!
   И толпа подхватила его, по обыкновению приняв все на веру. Минутой раньше она собиралась разорвать Жеана на клочки — теперь же готова была носить его на руках. И только потому, что король вслух назвал его своим другом…
   Обернувшись к Жеану, Генрих IV милостиво произнес:
   — Я велел господину де Пардальяну кое-что передать вам. Смотрите, не пропустите мимо ушей — это чрезвычайно важно.
   — Ваше Величество, — с низким поклоном ответил Жеан, — повеления короля для меня закон.
   — Да уж, — от души рассмеялся король, — если только они вам по сердцу… а так вы, кажется, не всегда обращаете на них внимание.
   Жеан в ответ улыбнулся:
   — Вашему Величеству, насколько я вижу, угодно было признать, что, ослушавшись ваших приказов, я, случалось, спасал вам жизнь.
   Генрих в ответ только кивнул головой.
   Бельгард и Лианкур вновь сели в карету. Кучер влез на козлы и взял поводья. Начальник полиции понял, что гроза прошла стороной, подошел к королю и спросил:
   — Будем ли мы иметь честь сопровождать Ваше Величество?
   — Не стоит, Неви, — отвечал король после секундного размышления. — Меня проводят до Лувра господа де Пардальян и Жеан.
   Пардальян с сыном вскочили на коней и заняли места по сторонам кареты.
   — До свиданья, господа! — крикнул король, когда успокоившиеся лошади тронулись.
   И дворяне вместе с толпой ответили единодушным кличем:
   — Да здравствует король!

Глава 59
КОНЧИНИ ВЫЖИДАЕТ

   Королевская карета направилась к воротам Бюси. Кончини, д'Эпернон и Неви, расставшись, поехали каждый своей дорогой, — и каждый в ярости обдумывал, как отомстить молодому бретеру.
   Кончини оставался на лугу последним. Он подозвал к себе четверку телохранителей и спросил как бы невзначай:
   — А что у нас с похищением, Сен-Жюльен?
   В ответе клеврета звучало смятение, но Кончини этого не заметил:
   — Я надеюсь, монсеньор, управиться к завтрашнему дню, но я не уверен. Поспешишь — людей насмешишь.
   Кончини молчал, что-то обдумывая. В душе его шла тяжкая борьба… Сен-Жюльен не знал, чего ожидать: флорентиец был щедр, но прихотлив и часто нетерпелив, особенно обуянный страстью.
   Наконец Кончини принял решение — сразу видно, нелегкое. Лицо его передернулось, с губ сорвался тяжкий вздох. Мрачно и тревожно он ответил (к великой радости подручного Леоноры):
   — Да, я согласен, — спешить не надо.
   Опять что-то взвесил в уме и добавил:
   — Сегодня пятница. Отложим до середины будущей недели, скажем, до среды.
   Выговорил он это с трудом — флорентийцу было мучительно так долго ожидать Бертиль… Кончини впился черными глазами в своих приближенных и резко приказал:
   — А до тех пор я категорически запрещаю вам показываться вблизи домика.
   — Значит, нам и следить за ним не надо? — удивленно переспросил Сен-Жюльен.
   — Еще чего! Конечно, следить, но издалека… и осторожно, чрезвычайно осторожно. Чтобы никто не подозревал об этом!
   — Будет сделано. Ручаемся, что не найдется такого ловкача, который хоть что-нибудь заметит!
   Кончини, кивнув головой, продолжал еще суровей и повелительнее:
   — И вот еще что: на все это время я приказываю вам забыть о Жеане!
   Сен-Жюльен, Лонваль, Роктай и Эйно от изумления потеряли дар речи. Сын Пардальяна был им теперь ненавистен не меньше, чем их хозяину, — у них появились к нему свои счеты. Внезапно все взорвались:
   — Но почему, монсеньор? — закричал Сен-Жюльен. — Неужто вы отказались от мести? Да легче мне отказаться от места в раю!
   — Прогоните меня, ваше сиятельство, если угодно, — воскликнул Эйно, — но при случае ничто не помешает мне воткнуть разбойнику кинжал в грудь!
   — Покоя себе не найду, — подхватил Лонваль, — пока не выпушу ему кишки!
   — Я бы отца родного зарезал, — закончил Роктай, — если бы он встал между нами!
   Кончини был доволен.
   — Спокойно, волчата, спокойно, — возразил он им с мрачной улыбкой. — Ни от чего я не отказался. Я просто отступаю для разбега перед прыжком — ясно вам?
   Телохранители подошли к нему поближе. Глаза их пылали, зубы были оскалены.
   — Объяснитесь, ваше сиятельство, — сказал кто-то из них.
   Кончини, все еще бледный, немного подумал, а потом заговорил:
   — Сейчас я на несколько дней оставлю мерзавца в покое — пусть думает, что я позволил ему спокойно бегать за своей красоткой. Один Бог знает, чего мне это стоит! — Кончини и вправду жестоко страдал. — Пусть потеряет бдительность, пусть решит, что я испугался королевской угрозы и отпустил его с миром. Тем временем вы мне поможете расставить силки. Он сам в них попадется. А силки эти, клянусь вам, будут такие прочные и крепкие, что никому не удастся вырваться из них!
   Четыре головореза возликовали так же буйно и безудержно, как только что унывали:
   — Я же говорил! — Вот оно, все черти из ада! — Какие же мы тупицы! — Он, считай, в наших руках!
   — Слушайте меня, — поманил их рукой Кончини и жарким шепотом объяснил своим верным клевретам, что он придумал. С каждым словом хозяина лица их все больше светлели…
   Скоро мы узнаем, что это был за план. Выслушав его, телохранители громкими восклицаниями выразили свой восторг, а затем все пятеро сели на коней и легкой рысцой поехали ко дворцу Кончини.
   Пардальян с сыном тем временем добрались до Лувра и распрощались с королем. Тот был с ними весьма и весьма приветлив.
   Первым человеком, кого встретил шевалье во дворце, оказался капитан де Витри. Он стоял у ворот — якобы случайно — и вслед за каретой прошел на парадный двор.
   Пардальян, увидев его, усмехнулся. Когда король, дружески взяв под руку герцога де Бельгарда, отошел на несколько шагов, шевалье громко — так, чтобы Генрих слышал, — сказал:
   — А, господин де Витри! Вот ваш конь. Право же, отличный скакун! Я совсем без труда нагнал короля. И как раз в это время его лошади понесли, но я успел их остановить — вот как счастливо получилось! Так что король и вам отчасти обязан жизнью.
   Витри покосился на Генриха. Тот обернулся на ходу и, улыбнувшись, крикнул:
   — Будьте покойны, Витри, я этого не забуду!
   Не ожидая ответа, он скрылся во дворце.
   Витри, подойдя к Пардальяну, с признательностью пожал ему руку:
   — Право же, господин де Пардальян, я не видел еще такой любезности! Прошу считать меня вашим преданнейшим другом.
   — Поверьте, сударь, — степенно отвечал Пардальян, — я весьма польщен предложением вашей дружбы. Я подумал, — тут в его голосе появилась неприметная нотка насмешки, — королю нужно узнать, что вы принимали участие в этой истории. Это будет справедливо.
   — А я совсем и забыл! — беззаботно воскликнул Жеан Храбрый. — Ведь я тоже взял коня взаймы… правда, не спросив хозяина.
   — Я и то удивился, как вы вдруг разбогатели, — засмеялся Пардальян.
   Витри хорошо видел, что Жеан ехал рядом с королевской каретой — такой чести домогались первейшие сановники Франции. Ему было ясно, что юный незнакомец представлен Его Величеству. Но почему же он раньше не встречал его в Лувре? Капитан удивленно глядел то на Жеана, то на Пардальяна. Шевалье понял его взгляд и познакомил Витри с Жеаном.