Леонора с тоской покачала головой.
   — И я так думала, — произнесла она удрученно, — но больше уже не надеюсь.
   И, внезапно разгорячившись, добавила:
   — Вы всего не знаете! Я ревнива! Ревнива до безумия! Пусть мой Кончини не любит меня… но он принадлежит мне, ибо он мой супруг, и я никому его не уступлю… я буду защищать его от всех… увы! прежде всего, от него самого! Но жизнь моя… и без того унылая и мрачная, превращается в ад из-за этой постоянной, упорной борьбы против измены… А скольких измен я не смогла предотвратить? Это известно лишь одному Кончини. Но, несмотря на все, я люблю его и буду любить!
   — Я жалею вас всей душой, мадам!
   Мощным усилием воли Леонора, казалось, овладела собой.
   — Я призналась вам в своем несчастье, чтобы вы поняли, почему я вырвала вас из объятий Кончини. Вы были мне незнакомы, и мне до вас не было дела… Вы поблагодарили меня. Но вы ничем мне не обязаны. Я сделала это не ради вас… только ради себя. Вы понимаете?
   — Понимаю, мадам.
   — Вы подумали, что я хочу держать вас здесь в заточении. Я не сержусь за это предположение… оно вполне естественно в вашем положении. Тем не менее вы ошиблись. Я намеревалась спрятать вас здесь, пока Кончини не забудет о своей страсти… ведь Кончини забывает быстро.
   Бертиль встала, затрепетав от надежды.
   — О мадам, неужели вы так великодушны? Вы пришли отворить мне дверь темницы?
   — Я намеревалась это сделать, — уточнила Леонора. — Сегодня, увы, я уже не могу так поступить.
   Радость Бертиль угасла, зловещее предчувствие сжало ей сердце, и она всхлипнула:
   — Почему?
   — Потому, — произнесла Леонора с расчетливой медлительностью, — что Кончини оказался хитрее меня… Потому, что приехав сюда в надежде успокоить вас, я обнаружила вокруг дома стражу… Потому, что за этой дверью стоят люди Кончини… люди, которые закололи бы меня без колебаний, если бы я попыталась вывести вас отсюда… Потому, что Кончини жаждет обладать вами и уже через несколько мгновений, через несколько минут он будет здесь!
   Бертиль с отчаянием огляделась вокруг.
   — Я погибла! — прошептала она. — Никакого оружия… нет ничего, чтобы спасти себя от позора.
   Леонора, зловеще улыбаясь, безжалостно повторила ее слова:
   — Да, вы погибли безвозвратно, поскольку я не могу вас спасти.
   — О, лучше смерть, чем бесчестье! — вскричала Бертиль, заламывая свои белоснежные руки и глядя на Галигаи помутившимся взором.
   Улыбка Леоноры стала еще более ядовитой. Она поднялась и, запустив руку за корсаж, медленно произнесла:
   — Увы, я не могу спасти вам жизнь… но зато могу спасти честь! Вы хотите этого, мадемуазель?
   Бросившись вперед, Бертиль воскликнула с воодушевлением, заставившим Леонору вздрогнуть от радости:
   — Хочу ли я? Говорите, мадам, говорите. Богом молю!
   Леонора, вынув руку из-за корсажа, раскрыла ладонь. На ней лежал крохотный флакончик.
   — Вот это, — холодно произнесла Галигаи, — сделает вас хозяйкой своей судьбы. Всего две капли… и вы ускользнете от Кончини.
   — О, позвольте мне взять, мадам! — воскликнула Бертиль, с жадностью хватая флакончик.
   Леонора, пристально посмотрев на нее, произнесла очень странным тоном:
   — Мне хотелось бы сделать для вас больше, но не все желания исполняются.
   Бертиль, уверившись, что ускользнет от объятий Кончини — ускользнет в могилу! — обрела все свое хладнокровие. Со спокойным, достоинством, поразившим Леонору, она ответила:
   — Вы оказали мне бесценную услугу, мадам. Я проявила бы крайнюю неблагодарность, если бы потребовала чего-то еще.
   В последний раз окинув девушку острым взглядом, Леонора глубоко поклонилась и сказала с притворным сочувствием:
   — Прощайте, мадемуазель.
   Бертиль, присев в ответном реверансе, твердо произнесла своим певучим голоском с видом глубочайшей признательности:
   — Прощайте, мадам! Да благословит вас небо!
   Леонора выскользнула из комнаты, как тень.
   За дверями, которые якобы усиленно охранялись, не было никого. Галигаи даже не сочла нужным запереть пленницу на ключ. Правда, она не забыла задвинуть засов весьма внушительных размеров.
   А затем удалилась медленным шагом, напоминая зловещий призрак. В глубине сада виднелась калитка, выходившая в поле за оградой аббатства Сент-Антуан. Она отворила ее.
   Здесь стоял очень простой на вид портшез, а при нем находились двое лакеев без ливрей. Она вошла, и портшез тут же тронулся в путь, ритмично покачиваясь под неторопливой поступью мулов. Леонора же, удобно откинувшись на подушки, мысленно говорила себе с ужасной улыбкой на устах:
   — Да, конечно, мне хотелось бы сделать больше! Мне хотелось бы собственными руками вырвать сердце из ее груди! Как и у всех тех, кто подавляет меня своей красотой и крадет у меня моего Кончино! Но увы, на это нет времени. Кончини скоро будет здесь… Спеши, Concinetto mio, спеши! Лети вперед по Шарантонской дороге! Я тебя опередила, Кончино! И твои руки, дрожащие от страсти, сожмут в объятиях труп! Но ты не узнаешь, что это я ее убила!

Глава 75
СОБЫТИЯ В УСАДЬБЕ РЮЙИ

   Близился полдень. Солнце, стоявшее почти в зените, опаляло своими лучами потрескавшуюся землю. Это был час сиесты — все живое стремилось укрыться в тени.
   У входных ворот усадьбы Рюйи за одним из громадных столбов прятался человек. Это был Равальяк. С десяти часов утра он находился здесь в засаде. Засунув правую руку за колет, он конвульсивно сжимал рукоять кинжала. Глаза, горящие мрачным огнем, неотрывно следили за дорогой, словно бы заклиная свою жертву.
   Недалеко от ворот Сент-Антуан за стенами какой-то лачуги расположился Саэтта. В нескольких шагах пощипывал редкую траву его конь. Как и Равальяк, бывший учитель фехтования не сводил с дороги сверкающего взора.
   Через ворота на безумной скорости промчалась карета, запряженная шестью мощными лошадьми, и вскоре исчезла, словно метеор, на Шарантонской дороге по направлению к Рюйи.
   — Король! — прошептал Саэтта, и его жестокое лицо осветилось исступленной радостью.
   Но тут же фехтмейстер, встревоженно сдвинув брови, сказал себе:
   — Лишь бы он появился! Клянусь Мадонной! Если Кончини посмел сыграть со мной подобную шутку, то я… Да нет! Вот он!
   Из ворот бешеным галопом вылетели два всадника и помчались по следам кареты, от которой пока отставали довольно сильно. Несмотря на изнуряющую жару, оба были закутаны в плащи до самых глаз, что нисколько не удивило Саэтту, точно так же поднявшего ворот и надвинувшего шляпу на лоб.
   Впрочем, несмотря на плащи, браво, надо полагать, узнал всадников, ибо проскрежетал с еще более свирепой радостью:
   — Жеан! Спеши, малыш! Лети навстречу своей судьбе! На сей раз никто тебя не спасет! Даже спутник твой… а это, полагаю, не кто иной как господин де Пардальян, твой отец!
   Он побежал к воротам и вскоре оказался у мрачной каменной громады, носившей имя Бастилии. Устремив пронизывающий взгляд на улицу Сент-Антуан, он увидел приближавшийся галопом отряд всадников. Вернувшись к лачуге, он вскочил на коня и во весь опор помчался в предместье.
   В те времена знаменитое Сент-Антуанское предместье только зарождалось. От ворот до аббатства простирались поля, и только кое-где мелькали редкие домишки. Чуть больше их становилось вблизи аббатства. По сути, это был небольшой поселок, одну сторону которого занимало аббатство, а другую — довольно бедные халупы.
   Саэтта остановился у первого дома. За оградой его укрывались невидимые с дороги Кончини, Роктай, Эйно и Лонгваль вместе с двумя десятками наемных головорезов.
   — Ну что? — быстро спросил Кончини по-итальянски.
   — Недавно он проехал в своей карете. Жеан с отцом мчатся следом. Но они прибудут слишком поздно. Начальник полиции направляется к городским воротам. И вот он-то поспеет вовремя, чтобы схватить Жеана.
   Кончини был мрачен и казался озабоченным. Он глухо проворчал:
   — Я, наверное, обезумел, выпустив его… Ведь он уже был в моих руках!
   — Э, монсеньор! — насмешливо возразил Саэтта, и не думая скрывать свое ликование. — Это только небольшая отсрочка! С ним все кончено, ручаюсь вам.
   Кончини продолжал хмуриться.
   — Подождем, — бросил он коротко.
   Ждать пришлось недолго. Какой-то человек, запыхавшись, влетел за ограду.
   — Все в порядке, монсеньор! — вскричал он. — Удар нанесен. Хватило одного. Дорога свободна!
   Принесший эту весть был обыкновенным подручным, а потому и изъяснялся с поразительным цинизмом. Он не знал, что речь идет об убийстве короля. Из всех людей, окружавших Кончини, только Саэтте была известна ужасная правда. Все полагали, что засада устроена для Жеана Храброго и его барышни, которую предполагалось похитить после расправы с юношей.
   Кончини потребовал подробностей. Вестник сумел рассказать немногое: он увидел, как карета остановилась возле ворот усадьбы и как некий верзила, вскочив на подножку, нанес удар — только один, ибо, похоже, больше и не потребовалось. Сразу же после удара послышался душераздирающий крик. Согласно полученным инструкциям, оставленный в засаде подручный поторопился известить обо всем монсеньора.
   В сущности, детали эти не отличались определенностью. Но Кончини вполне ими удовлетворился. На лице его появилось выражение высокомерной гордыни. Выпрямившись во весь рост, он еле слышно прошептал:
   — Наконец-то! Теперь я хозяин!
   А. вслух повелительно произнес:
   — В путь, господа, в путь!
   И устремился вперед во весь опор через поля, в сопровождении своего отряда.
   Через несколько минут он осадил коня у той самой калитки, откуда несколько часов назад вышла Галигаи. Оставив на страже и при лошадях шестерых человек, он прошел с остальными в сад.
   — Монсеньор, — сказал Саэтта с присущей ему лукавой бесцеремонностью, — пока вы будете отлавливать вашу миленькую птичку в ее гнездышке, я пройдусь к воротам. Хочу узнать, что стало с Жеаном. Это единственное, что меня интересует!
   Они уже подошли к башне. Кончини вместо ответа кивнул, и Саэтта небрежной походкой направился ко входу в усадьбу. Кончини же, поднявшись к спальне Бертиль, дрожащей рукой отодвинул засов.
   С момента ухода Леоноры Бертиль ждала этого мгновения со стоическим спокойствием и непоколебимой решимостью. Поэтому Кончини не застал ее врасплох. Едва услышав скрежет засова, она поднялась и нащупала флакончик, спрятанный в корсаже. Теперь она была готова ко всему.
   Кончини распахнул дверь ногой. В соседней комнате хохотали и перебрасывались шутками его подручные. Итак, она не могла от него ускользнуть.
   Он встал прямо перед ней, не говоря ни слова, и захохотал. Этот отвратительный, мерзкий смех был ужаснее любой угрозы.
   Внезапно смех смолк. Лицо Кончини исказилось гримасой, и в черных глазах зажегся огонь: притянув руку, он схватил за плечо девушку, очень бледную, но полную решимости отвергнуть мерзавца, и вскричал голосом, в котором уже не было ничего человеческого:
   — Ты моя!
   Бертиль не потеряла хладнокровия. Она прошептала:
   — Прощай, Жеан! Прощай, жизнь! Прощай, любовь!
   И быстрым, как молния, движением, прежде чем ошеломленный Кончини успел ее остановить, поднесла к губам крохотный флакончик, который дала ей Леонора, выразив при этом сожаление, что не может сделать больше.
   Королевская карета, выехавшая, как мы видели, на безумной скорости из Сент-Антуанских ворот, вскоре достигла бывшей усадьбы. После покушения в Сен-Жермен-де-Пре, сорванного благодаря вмешательству Пардальяна и его сына, в карету монарха впрягли шесть лошадей, а на передке помещались двое берейторов.
   Карета остановилась за вторым жилым строением в небольшом тупичке, и в тот же момент изнутри послышалось звучное восклицание с характерным гасконским акцентом:
   — Клянусь Святой пятницей!
   Равальяк стремительно выскочил из своего убежища. Запрыгнув на подножку кареты, он размахнулся и нанес чудовищный по силе удар. Вслед за этим убийственным выпадом раздался пронзительный вопль.
   Именно это увидел и услышал подручный Кончини, поспешивший известить своего господина.
   Если бы он не торопился так, то стал бы свидетелем следующей сцены. Запястье Равальяка было перехвачено на лету железной рукой, остановившей убийцу без всяких усилий. Одновременно очень спокойный голос произнес тоном горького упрека:
   — Как, Жан-Франсуа? Ты хотел убить меня?
   Именно Равальяк, похолодев от ужаса, и испустил тот ужасный вопль, что был принят за предсмертный крик жертвы головорезом Кончини. Ибо несчастный убийца немедля узнал не только голос; но и того, кто говорил.
   Тщетно Равальяк пытался найти блуждающим взором короля: он видел перед собой Пардальяна, мертвой хваткой державшего его за запястье, Жеана Храброго, смотревшего на него с упреком, и, наконец, Эскаргаса — именно он и выкрикнул только что «Клянусь Святой пятницей», дабы никто не усомнился, что в карете находится король.
   — Господин Жеан Храбрый! — рыдающим голосом вскричал Равальяк. — Проклятие лежит на мне!
   Оцепенев, он глядел на Жеана безумными глазами. Пардальян отпустил его руку, уверенный, что попытки к бегству не будет. И, в самом деле, Равальяк не шелохнулся.
   В этот момент показались два всадника, которых Саэтта принял за Жеана и его отца. Спешившись возле кареты, Гренгай и Каркань сбросили плащи и шляпы, взятые у обоих Пардальянов.
   — Вожак,. — обратился к юноше Гренгай, — за нами следуют лучники! Они будут здесь через четверть часа.
   Жеан в ответ лишь кивнул. Он отворил дверцу, и все трое вышли из кареты.. Равальяк попятился, по-прежнему не помышляя о бегстве. Он переживал момент величайшего потрясения в своей жизни. С глубоким, искренним отчаянием он повторил:
   — На мне лежит проклятие! Уже второй раз я поднял кинжал на моего благодетеля!
   — Неужели ты хочешь моей смерти? — спросил Жеан.
   Равальяк глядел на него в изумлении, не в силах произнести ни слова. Он сумел лишь протестующе взмахнуть рукой. Тогда Жеан мягко пояснил:
   — Ты уже сделал одну попытку убить короля… А начальник полиции хотел арестовать меня. Сегодня все повторяется. Ты слышишь конский топот? Сюда мчится господин де Неви, чтобы схватить меня и предать в руки палача… Ибо те люди, несчастный, что тебя науськивают, решили, что за твое злодеяние должен ответить я. Поэтому если ты не откажешься от своего намерения, если покушение в конце концов удастся, то знай: этим ударом ты убьешь и меня.
   — О! — прохрипел Равальяк. — Неужели такое возможно? Но я во всем признаюсь… я скажу…
   — Ты скажешь правду, — жестко прервал его Жеан. — Но тебя схватят и бросят в какой-нибудь каменный мешок… Этим ты меня не спасешь.
   И он добавил немного мягче:
   — Единственное средство спасти меня — навсегда забыть об этом отвратительном убийстве. До сих пор ты не знал, чем оно грозит мне. Теперь я предупредил тебя, а потому спрашиваю: что ты собираешься делать, Равальяк? Станешь ли ты упорствовать? Обречешь ли ты во исполнение своего безумного намерения на ужасающие пытки человека, который спас тебе жизнь и был всегда добр к тебе? Говори!
   Равальяк, уронив голову на грудь, машинально повторял:
   — Проклятие лежит на мне!
   В душе его происходила страшная борьба. Ему, очевидно, была невыносима мысль, что заплатить за преступление придется его благодетелю. Но разве не обрекал он себя на муки ада, отказавшись от своего плана? Такова была жуткая дилемма.
   Однако, поскольку потрясение от неожиданной встречи с Жеаном было слишком велико, он стал склоняться к убеждению, что должен, прежде всего, оградить от опасности человека, которому был стольким обязан. Пардальян и Жеан, с удивлением следившие за фазами этой душевной борьбы, не понимая ее значения, услышали, как он в ужасе шепчет:
   — Вечное проклятие! Что бы я ни сделал, меня ждет вечное проклятие! Но тогда…
   Наконец он поднял голову. Искаженное мукой лицо его несколько прояснилось. Две слезы покатились по щекам, и он сказал тоном жертвенного смирения перед судьбой:
   — Я уезжаю… немедленно! Возвращаюсь в Ангулем, и будь что будет! Прощайте!
   Не прибавив более ни слова, он повернулся и зашагал в сторону ворот. Пардальян, догнав его несколькими широкими шагами, вложил ему в руку кошелек со словами:
   — На пропитание в дороге.
   Равальяк, казалось, не заметил этого великодушного жеста. Сгорбившись и сотрясаясь от глухих рыданий, он направился в сторону Шарантона, сжимая в ладони дар Пардальяна.
   — Уф! — вздохнул Жеан. — Наконец-то он уезжает!
   — Дай Бог, чтобы не передумал в пути, — сказал Пардальян скептически.
   — Мы сделали все, что в силах человеческих, — возразил Жеан. — Разве что не выдали его…
   И он добавил с доброй улыбкой:
   — Теперь, когда дела короля улажены, я, кажется, имею право заняться своими? Что вы на это скажете, сударь?
   Вместо ответа Пардальян двинулся к дверям жилого строения, которая распахнулась прежде, чем он протянул руку. В проеме показался Саэтта, открывший ее изнутри.
   — Смотри-ка! — насмешливо бросил Пардальян. — Да это же синьор Гвидо Лупини!
   — Саэтта! — прорычал Жеан. — Черт возьми! Я так и думал, что ты не пропустишь счастливого мгновения, когда меня ожидают в засаде убийцы и когда лучники гонятся за мной по пятам, чтобы схватить меня!
   С этими словами Пардальян и Жеан переступили порог, не дав удивленному Саэтте захлопнуть дверь.
   Люди Кончини находились вместе с ним в башне, стоявшей сзади. Они не могли видеть, что происходит у двери. Саэтта хорошо знал это, но ему достаточно было громко крикнуть, чтобы помощь подоспела немедленно. Однако Саэтта был храбр. К тому же он знал, чего можно ожидать от Жеана, которого сам воспитал; равным образом не сомневался он и в Пардальяне, чья репутация безупречного рыцаря была ему прекрасно известна.
   Перед ним стояли пятеро. Но он был уверен, что эти пятеро не станут нападать одновременно — и шпага его встретит только одну шпагу. А Саэтта, много раз доносивший на Жеана, Саэтта, только что предупредивший начальника полиции, который уже мчался в Рюйи, так вот, этот самый Саэтта счел бы себя опозоренным, если бы позвал на помощь, имея против себя лишь одного противника.
   Он не произнес ни слова, отступив назад, обнажив шпагу и мысленно говоря себе:
   — Мне надо продержаться всего две минуты, и начальник полиции будет здесь. Тогда, если король убит — во что я не особенно верю, поскольку очень уж все спокойно в этой карете, — Жеана схватят. Если нет, я дам Кончини время увезти малышку… и с Жеаном можно будет делать все, что угодно.
   Разумеется, эти мысли пронеслись в его голове с быстротой молнии.
   Что до Жеана, то он, возможно, и не собирался сражаться с Саэттой. Но поскольку противник обнажил шпагу и встал в позицию с такой непринужденностью, как если бы дело происходило в фехтовальном зале, юноша, даже не успев подумать, схватился за рапиру. Клинки со звоном скрестились.
   Схватка двух мастеров своего дела была, вопреки обычаям эпохи, безмолвной. Под обличьем холодной решимости Саэтта скрывал тревогу. Жеан сказал ему, что получил несколько уроков от отца. До сих пор итальянец был уверен в своем превосходстве, однако теперь начал в нем сомневаться. Впрочем, он все же надеялся на победу, ибо ему не требовалось убивать Жеана — он хотел всего лишь выиграть время.
   Жеан, напротив, торопился. И без того много времени было потеряно. Только что пробил полдень. Кончини был здесь — присутствие Саэтты доказывало это, — и Бертиль угрожала страшная опасность. Каждая минута могла оказаться для девушки роковой. Нанеся несколько ошеломительных по быстроте ударов, юноша выбил шпагу из рук противника.
   — Vacca madonna! — выругался Саэтта.
   Он сделал движение, чтобы броситься за своей рапирой, но Жеан, приставив острие шпаги ему к горлу, холодно произнес:
   — Не двигайся или умрешь!
   Саэтта, скрестив руки на груди, промолвил с непередаваемой интонацией:
   — Очень хорошо, убей меня!
   Жеан покачал головой и, сделав знак Гренгаю, шепнул ему на ухо несколько слов. Затем, не обращая более внимания на Саэтту, он устремился в сопровождении Пардальяна к башне, громко крича:
   — Бертиль! Бертиль! Я здесь!

Глава 76
ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!

   Именно в этот момент Бертиль поднесла к губам яд Галигаи. Одна сотая секунды, и все было бы кончено. Но рука ее застыла. Быстрым движением высвободившись от Кончини, она бросилась к двери, и с губ ее, уже ощутивших дыхание смерти, сорвался призыв:
   — Ко мне, Жеан! Ко мне!
   — Я здесь! — отвечал уже близкий голос Жеана.
   Кончини также услышал и узнал этот голос. Он зарычал в ярости:
   — Проклятый бандит! Значит, его не арестовали… Клянусь кровью Христовой, я его убью!
   Оттолкнув Бертиль, он выскочил за дверь, задвинул засов и, опустив голову, хотел броситься на врага со шпагой в руке.
   Вокруг него раздавались ругательства, проклятия, богохульственные крики… а также хрипы и стоны. Он оказался прижатым к двери и, бледный и всклокоченный, принужден был, скрежеща от бессильного бешенства зубами, наблюдать за грандиозной схваткой, не принимая в ней участия.
   Жеан и Пардальян продвигались вперед бок о бок твердым шагом, ни на йоту не отклоняясь от прямой линии. Жеан сразу же заметил Кончини, застрявшего у двери. И все его страхи исчезли. Слава Богу, он поспел вовремя! Что значили перед этим восемнадцать наемных убийц, вставших у него на пути? Он, возможно, и не видел их — просто шел вперед, отбрасывая все, что мешало.
   Оба неумолимо приближались к заветной двери. У обоих была в руке шпага, но они держали ее за клинок, нанося удары эфесом. И при каждом их взмахе падал человек. Роктай лежал на полу с проломленным черепом. У Эйно были сломаны ребра. Оглушенный Лонваль хрипел. А двое все наступали, хотя головорезы Кончини пытались оказать сопротивление. Их приводило в ярость то, что противники не желали скрестить с ними оружие, предпочитая пользоваться рапирой, как дубиной.
   Впрочем, вскоре они получили, что хотели. На помощь отцу и сыну подоспели Гренгай, Эскаргас и Каркань. И уж эти-то, черт возьми, не отказали себе в удовольствии пустить в ход клинки, нанеся врагу значительный урон.
   Силы становились неравными: все шло к тому, что убийцам предстояло сражаться один на один, а это было уж слишком! Некоторые сочли за лучшее потихоньку покинуть поле боя.
   Пардальян вложил шпагу в ножны. Затем, ухватив двух ближайших бандитов за шиворот, он развел их в стороны и с силой столкнул лбами, повторив эту операцию, требующую железной хватки, несколько раз. Удовлетворившись произведенным эффектом, он отпустил их со словами:
   — Вон отсюда, мерзавцы! И чтобы я вас здесь больше не видел!
   Можете мне поверить, что несчастные не заставили повторять это дважды — они умчались прочь с резвостью зайцев.
   Схватка завершилась. Кончини стоял у двери один. Жеан двинулся к нему. Если бы фаворит обнажил шпагу, с ним все было бы кончено. Но Кончини не шелохнулся. Он не был трусом… просто оцепенел от изумления. В это мгновение он напрочь забыл, что вооружен.
   Видя это, Жеан удовольствовался тем, что отстранил его рукой. Однако в этом движении заключалась такая сила, что Кончини покатился по полу. Когда он пришел в себя, его уже крепко держали трое храбрецов… и вырваться из их рук не представлялось возможным.
   Тогда Кончини понурил голову, и по смуглым щекам его потекли слезы — слезы стыда и бессильной ярости.
   В этот момент появился Жеан, ведя за руку освобожденную Бертиль. Они нежно улыбались друг другу, безмолвно признаваясь в любви и забыв, казалось, обо всем на свете.
   И в этот же момент входную дверь, тщательно запертую тремя храбрецами, сотрясли мощные удары; в этот же самый момент перед Кончини возник вспотевший и пропыленный человек, который, задыхаясь, с поклоном сказал ему:
   — Монсеньор, мадам прислала меня предупредить вас, что король в полдень выехал из Лувра! Король направился сюда, монсеньор, через несколько минут он будет здесь!
   Кончини поднял на Жеана полубезумный взор. Мертвенно бледные губы его зашевелились, не в силах произнести ни единого звука — он мог теперь только ожидать решения Жеана.
   Жеан услышал слова посланца и все понял. Он посмотрел сначала на Бертиль, улыбавшуюся ему, а затем на Пардальяна, глядевшего на него пристально и с холодным выражением на лице.
   Сделав знак троим храбрецам, которые немедленно отошли от своего пленника, он сказал:
   — Спасайся, Кончини! Беги, я дарю тебе жизнь!
   Улыбка Бертиль стала еще более нежной, а в холодном взоре Пардальяна зажегся огонек.
   Кончини, озираясь в смятении, пробормотал:
   — От меня этого не жди! Я тебя никогда не пощажу!
   — Вне всякого сомнения, — промолвил Жеан тоном величайшего презрения. — Спасайся! Несмотря ни на что, я дарю тебе жизнь.
   И Кончини исчез — не столько из страха перед неизбежным арестом, сколько пытаясь бежать как можно дальше от этих слов, обжигающих, словно пощечина.
   А Жеан, обращаясь к Бертиль, с невероятной нежностью произнес только:
   — Пойдемте!
   Бертиль послушно двинулась вперед, с восхитительной доверчивостью глядя на Жеана.
   Пардальян и его сын, заняв место по правую и по левую руку от девушки, направились к двери, которую пытались взломать люди начальника полиции. Замыкали шествие Каркань, Эскаргас и Гренгай со шпагами наголо. Все были покрыты пылью и кровью, одежда висела на них клочьями, но глаза сверкали такой решимостью, что перед ними отступили бы храбрейшие из храбрых.