Страница:
не желает ли какой-нибудь господин из числа почтенной публики подняться на
сцену, чтобы стать перед черным щитом, то Эш наверняка бы согласился. Да,
для него это была почти что сладострастная мысль: он стоит там одинокий и
позабытый, а длинные ножи могут пришпилить его к щиту, словно какого-то
жучка, но ему все-таки пришлось бы, наверное, исправил он себя в мыслях,
повернуться лицом к щиту, ибо никакого жучка не пришпиливают брюшком кверху,
и мысль о том, что он повернулся бы к темной поверхности щита, не зная,
когда сзади подлетает смертельный нож, чтобы пронзить ему сердце и
пришпилить к щиту, была полна такой необыкновенной и таинственной прелести,
таким желанием новой мощи и зрелости, что он словно бы очнулся ото сна и
святости, когда барабанная дробь, звон литавр и звуки фанфар приветствовали
жонглера, который с победным видом метнул последний нож, после чего девушка
выпорхнула из своего теперь уже завершенного обрамления, и они оба, держась
за руки и описывая свободными руками круги, сделали пируэт и застыли перед
восхищенной публикой в поклоне, Это были фанфары судного дня, Виновный был
раздавлен, словно червь; почему не пришпилить его, словно жучка? Почему
смерть вместо косы не может держать булавку или, по крайней мере, копье?
Живешь-то в постоянном ожидании, что тебя призовут к ответу, ибо ведь
однажды можно было вступить в союз вольнодумцев, в любом; случае это
остается на твоей совести. До него донеслись слова Корна: "Это было
великолепно", и они прозвучали, словно кощунство; ну а когда фрейлейн Эрна
сказала, что она, если бы ее спросили, не хотела бы стоять в таком вот
обнаженном виде и чтобы в нее на глазах у всех швыряли ножами, то для Эша
это было уже более чем достаточно, он в высшей степени неделикатно оттолкнул
коленку Эрны, которая тесно прижалась к его колену; да такие люди и не стоят
того, чтобы им показывать что-нибудь хорошее; без роду, без племени да и без
совести -- вот кто они такие, ему вовсе не импонировало и то, что фрейлейн
Эрна использовала любую возможность, чтобы сбегать исповедаться, более того
-- ему казалось, что образ жизни его кельнских друзей все-таки более
радужный и приличный.
Не говоря ни слова, тянул Эш в "Шпатенброе" свое темное пиво. Он и
здесь не избавился от чувства, которое позволительно было бы назвать
чистейшей тоской, особенно потому, что вокруг открытки с видами города для
матушки Хентьен закрутились определенные события. То, что желание
примазаться со словами "Сердечные пожелания от Эрны Корн" изъявила Эрна,
было как-то само собой разумеющимся, но то, что сюда влез и Бальтазар и под
своим "Привет от таможенного инспектора Корна" твердой рукой подвел толстую
жирную итоговую черту, приобрело очертания своего рода почитания госпожи
Хентьен и столь слабо соответствовало позиции Эша, что он засомневался: а не
полностью ли он уже исполнил свой долг и отблагодарил ее как порядочный
человек? Ему, собственно говоря, для завершения праздника надо было бы
подкрасться к двери Эрны, и если бы он перед этим не оттолкнул ее столь
неделикатным образом, то наверняка нашел бы дверь не запертой изнутри. Да,
таким, наверное, должно было бы быть правильное и соответствующее
завершение, но он не предпринимал ровным счетом ничего для того, чтобы это
случилось, На него нашло своеобразное оцепенение, он уже больше не уделял
внимания Эрне, не искал ее коленок, ничего не произошло ни по дороге домой,
ни после, Где-то давала о себе знать нечистая совесть, ну а затем Август Эш
пришел к выводу, что он натворил все же достаточно много и что если он будет
очень уж выкладываться перед фрейлейн Эрной, это может повлечь за собой
плохие последствия; он ощущал нависшую над собой судьбу, поднявшую копье
грозящей кары и готовую пронзить его, если он и дальше будет вести себя
подобно свинье, он чувствовал, что должен сохранить верность кому-то, не
зная, правда, кому.В то время как Эш ощущал уколы совести на своей спине, да
так отчетливо, что уж было подумал, не протянуло ли его холодным сквозняком,
и вечером растирал спину, насколько мог достать, кусачей жидкостью, матушка
Хентьен обрадовалась обеим открыткам, которые он ей послал, и до того, как
они будут помещены для окончательного хранения в альбом с видовыми
открытками, вставила их в раму, обрамлявшую зеркало за стойкой. По вечерам
же она доставала их оттуда и показывала своим постоянным посетителям. Не
исключено, что делала она это еще и потому, чтобы никто не мог обвинить ее в
том, что она втайне переписывается с каким-то мужчиной: если она пускала
открытки по кругу, то это значило, что они уже предназначены не для нее, а
для забегаловки, которую она чисто случайно олицетворяет. Поэтому ей
показалось вполне справедливым, когда Гейринг взял на себя заботы о том,
чтобы дать ответ Эшу, но она не могла допустить, чтобы господин Гейринг
тратился, более того, на следующий день она сама купила особенно красивую,
так называемую панорамную открытку, которая была в три раза длиннее обычной
почтовой карточки и на которой во весь размах была представлена панорама
Кельна с набережной темно-синего Рейна и где имелось достаточно места для
множества подписей. Сверху она написала "Большое спасибо от матушки Хентьен
за прелестные открытки", Затем Гейринг скомандовал: "Сначала дамы", и свои
подписи поставили Хеде и Туснельда. Ну а затем последовали имена Вильгельма
Лассмана, Бруно Мэя, Хельста, Вробека, Хюльзеншмипа, Джона, было там имя
английского монтера Эндрю, рулевого Винга-ста и, наконец, после еще
нескольких имен, которые можно было с трудом разобрать, стояло имя Мартина
Гейринга. Затем Гейринг надписал адрес "Господину Августу Эшу, старшему
складскому бухгалтеру, экспедиционный склад АО "Среднерейнское пароходство",
Мангейм" и передал открытку госпоже Хентьен, которая, внимательно прочитав,
открыла выдвижной ящик кассы, чтобы достать из сплетенной из проволоки
шкатулки, в просторной емкости которой хранились банкноты, почтовую
штемпельную марку. Тут большая открытка со множеством подписей едва не
показалась ей слишком уж большой честью для Эша, который, увы, никак не
относился к числу лучших посетителей ее заведения. Но она во всем, что
делала, стремилась к совершенству, а поскольку на большой открытке осталось,
невзирая на множество имен, так много пустого места, что это не только
оскорбляло ее чувство красоты, но и давало желаемую возможность указать Эшу
на его место, позволив заполнить пустующее место подписью человека более
низкого положения, матушка Хентьен отнесла открытку на кухню, дав
расписаться на ней служанке, чем смогла доставить и ей благоговейную
радость.
Когда она вернулась в зал, то Мартин уже сидел на своем обычном месте в
углу рядом со стойкой, углубившись в чтение одной из своих социалистических
газет. Госпожа Хентьен подсела к нему и шутя, как она это часто делала,
сказала: "Господин Гейринг, вы можете дискредитировать мое заведение, если
будете здесь постоянно читать свои крамольные газеты". "Да меня самого в
достаточной степени бесят эти газетные писаки,-- раздалось в ответ,-- наш
брат может делать дело, а эти же распространяют всякую чушь". Госпожа
Хентьен в очередной раз испытала чувство определенного разочарования
Гейрингом, потому что она все еще ждала от него уничтожающих и пропитанных
ненавистью высказываний, на фоне которых она могла бы насладиться
собственным отвращением, какое вызывал у нее окружающий мир. Иногда она сама
заглядывала в социалистические газеты, правда, то, что она там находила,
всегда казалось ей довольно безобидным, так что она надеялась, что живое
слово может дать ей куда больше печатного. Таким образом, с одной стороны,
она испытывала чувство удовлетворения от того, что и Гейринг невысокого
мнения о газетчиках, но, с другой стороны, он не оправдывал всех ее
ожиданий. Нет, с этим анархистом, с таким, который восседает в своей
профсоюзной конторе, ничем не отличаясь от полицейского фельдфебеля на своем
посту, далеко не уедешь, и госпожа Хентьен снова убедилась в правильности
своего твердого убеждения в том, что весь мир -- это игра краплеными
картами, которую ведут мужчины, усевшиеся за стол с единственной
согласованной целью вредить женщинам и разочаровывать их, Она предприняла
еще одну попытку: "А что вас не устраивает в ваших газетах, господин
Гейринг?" "Они поднимают глупую трескотню,-- проворчал Мартин в ответ,--
своей революционной болтовней сдвигают людям мозги набекрень, а нам там, на
улице, приходится все это расхлебывать". Госпожа Хентьен мало что поняла,
но, впрочем, это ее уже и не интересовало, Больше из приличия она вздохнула:
"Да, все это не так-то легко". Гейринг перелистнул страницу и рассеянно
проговорил: "Вы правы, матушка Хентьен, все это не так-то легко". "И такой
человек, как вы, всегда на ногах, всегда неутомим с раннего утра до позднего
вечера..." Гейринг не без удовлетворения отметил: "Нашему брату
восьмичасовый рабочий день предоставят еще не скоро; получат его вначале все
другие.." "А такому человеку, как вы, достанутся все шишки"; госпожа Хентьен
удивленными глазами посмотрела на него, покачала головой, а затем бросила
короткий взгляд на свою прическу в зеркале напротив. "В рейхстаге и в
газетах они могут надрывать глотки, господа евреи-- сказал Гейринг,-- а вот
что касается профсоюзной работы, то тут они пытаются всячески увильнуть",
Это было вполне понятно госпоже Хентьен; оскорбленным тоном р; она добавила:
"Они везде, все деньги -- у них, они готовы волочиться за любой женщиной,
словно кобели". На ее лице снова застыла гримаса отвращения; Мартин
оторвался от газеты и не смог не улыбнуться: "Ну, не так уж все плохо,
матушка Хентьен", "Так, теперь и вы, наверное, с ними заодно?-- в ее голосе
пробивались слабые нотки истеричной агрессивности.-- Вы же не можете без
того, чтобы не поддерживать друг друга, вы, мужчины.,.-- и как-то в высшей
степени неожиданно добавила: -- Другие местечки, другие девочки". "Все может
быть, матушка Хентьен,-- засмеялся Мартин,-- но так вкусно, как у матушки
Хентьен, не скоро начнут где-нибудь еще готовить". Госпожа Хентьен не стала
упорствовать в своих обидах. "В Мангейме, наверное, тоже",-- сказала она,
передавая Гейрингу открытку Эшу, чтобы тот отправил ее почтой.
Директор театра Гернерт относился теперь к числу ближайших друзей Эша.
Поскольку Эш был человеком с очень деятельным характером, он на следующий же
день купил билет на представление, и не только потому, что снова хотел
увидеть отважную девушку, он сделал это еще и потому, что по окончании
представления хотел нанести визит слегка озадаченному Гернерту в его
директорском кабинете, что он и сделал, но при этом представился уже как
заплативший за удовольствие зри-
тель; Эш еще раз поблагодарил его за вчерашний прекрасный вечер, а
директор Гернерт, который вначале предполагал, что речь опять зайдет о
бесплатных билетах и уже почти что был готов полезть за ними в карман,
растрогался до глубины души. И перед лицом столь дружеского приема Эш, не
мудрствуя лукаво, принял приглашение присесть и достиг своей второй цели --
познакомиться с жонглером господином Тельчером и его отважной подругой
Илоной, они оба представились выходцами из Венгрии, это особенно было
заметно по Илоне, которая почти не говорила по-немецки, тогда как господин
Тельчер, работавший под актерским псевдонимом Тельтини и на сцене
изъяснявшийся по-английски, родом был из Прессбурга.
Господин же Гернерт был эгерландцем, что при их первой встрече
оказалось большой радостью для Корна; ибо Хоф и Эгер расположены настолько
близко, что Корн увидел примечательное совпадение в том, что два почти что
земляка встретились в Мангейме. Правда, бурные проявления его радости и
удивления носили скорее риторический характер, потому что в менее желанном
случае факт почти что землячества оставил бы его в непоколебимом равнодушии.
Он пригласил Гернерта к себе и своей сестре и сделал это, наверное, еще и
потому, что не смог стерпеть, чтобы его вероятный свояк самостоятельно
заводил частные знакомства, господин Тельчер тоже вскоре получил приглашение
на чашечку кофе.
Они сидели за круглым столом, на котором рядом с пузатым кофейником
возвышалась изящная пирамида из принесенных Эшем пирожных; по оконным
стеклам струился дождь, придававший послеобеденным часам воскресного дня
сумрачный характер. Господин Гернерт, пытаясь завязать разговор, сказал: "У
вас очень милая квартира, господин таможенный инспектор, просторная,
светлая..." И он посмотрел в окно на мрачную улицу пригородного района, на
которой стояли огромные дождевые лужи, Фрейлейн Эрна заметила, что то, как
они живут,-- это скромно, но вот собственный дом -- действительно,
единственное, что делает жизнь прекрасной. Господина Гернерта охватило
грустное настроение: собственный дом -- это на вес золота, да, она может так
говорить, но для актера сия мечта неисполнима; ах, для него нет пристанища,
квартира у него, впрочем, есть, прелестная уютная квартира в Мюнхене, где
живут его жена и дети, но со своей семьей он почти не видится. А почему в
таком случае он не возьмет ее с собой? Эта жизнь не для детей, каждый сезон
в другом месте. И вообще. Нет, его дети актерами не будут, его дети -- нет.
Он явно был хорошим отцом, и не только фрейлейн Эрна, но и Эш были тронуты
проявлением его сердечной доброты. Может, ощущая свое одиночество, Эш
сказал: "Я сирота и почти не помню своей матери". "О Боже",-- пролепетала
фрейлейн Эрна. Но господин Тельчер, которому эти грустные разговоры,
казалось, недоставляли удовольствия, запустил кофейную чашечку крутиться на
кончике пальца, да так, что все не смогли сдержаться дабы не расхохотаться,
все, за исключением Илоны, которая с невозмутимым видом сидела на стуле,
отдыхая, наверное, от той массы улыбок, которыми ей приходится украшать
вечер. Сейчас вблизи она была далеко не столь милой и очаровательной, как на
сцене, возможно даже немножечко грузноватой; ее лицо, слегка обрюзгшее, с
тяжелыми слезными мешками было густо усыпано веснушками, и Эш, испытав
разочарование, заподозрил, что прелестные белокурые волосы тоже были не
настоящими, а всего лишь париком; но мысль эта улетучилась, поскольку у него
перед глазами опять засвистели ножи, втыкающиеся рядом с ее телом. Затем он
заметил, что Корн тоже обшаривает глазами эту фигурку, и поэтому, пытаясь
привлечь внимание Илоны к себе, спросил, нравится ли ей в Мангейме,
познакомилась ли она уже с Рейном, задал еще пару подобных географических
вопросов. Эта попытка, к сожалению, не увенчалась успехом, потому что Илона
реагировала на все одной единственной фразой и то невпопад: "Да,
пожалуйста", возникало впечатление, что она не хочет никаких отношений ни с
ним, ни с Корном; напряженно и со всей серьезностью она пила свой кофе, и
даже когда сам Тельчер что-то шептал ей на своем языке-- очевидно, какие-то
неприятные вещи,-- она к нему практически не прислушивалась, Между тем
фрейлейн Эрна обратилась к Гернерту, сказав, что хорошая семейная жизнь --
это самое прекрасное, что есть на свете, при этом она слегка ткнула Эша
носком ноги, было это сделано, дабы побудить Эша к тому, чтобы он приободрил
Гернерта, а может, она преследовала иную цель -- отвлечь его внимание от
венгерки, красоту которой она тем не менее признала, от ее внимательного
змеиного взгляда не ускользнула та страстность, с которой смотрел на эту
женщину ее брат, и она считала вполне приемлемым, чтобы эта красавица
досталась брату, а не Эшу. Она поглаживала руку Илоны, восхищаясь ее
белизной, она даже слегка закатила ей рукав и сказала, что у фрейлейн
прекрасная кожа, Бальтазар может в этом убедиться. Бальтазар положил сверху
свою волосатую лапу, Тельчер засмеялся и заметил, что у всех венгерок кожа,
словно шелк, на что Эрна, которая сидела тоже вроде бы не без кожи,
ответила, что это зависит всего лишь от ухода за кожей -- она же ежедневно
моет лицо молочком. Ну конечно, вмешался Гернерт, у нее изумительная,
прямо-таки высшего класса кожа, и дряблая физиономия фрейлейн Эрны
расплылась в широкой улыбке, открыв желтоватые зубы и щербину слева вверху,
она залилась краской до корней редких коричневатых волос, которые были
собраны в довольно безликую прическу.
Опустились сумерки; Корн все крепче сжимал в своем кулаке руку Илоны, а
фрейлейн Эрна томилась ожиданием, что Эш или по крайней мере Гернерт сделают
то же самое с ее рукой, Она медлила зажигать лампу, не в последнюю очередь
потому, что Бальтазар основательно воспротивился бы такой помехе, но в конце
концов ей все же пришлось подняться, чтобы принести самодельный ликер,
который красовался в голубом графинчике на комоде. С гордым видом она
заявила, что рецепт приготовления ликера -- ее секрет, она налила этой
бурды, которая по вкусу напоминала выдохшееся пиво, Гернерт, правда, нашел
ее очень вкусной; в подтверждение своих слов он приложился губами к ее
ручке. Эшу вдруг вспомнилось, что матушка Хентьен не очень жаловала
любителей шнапса, особое удовлетворение он испытывал от мысли, что Корн в
любом случае не пользовался бы у нее популярностью, поскольку опрокидывал
рюмочку за рюмочкой, каждый раз при этом причмокивая и облизывая кустистые
темные усы, Корн налил и Илоне, ее невозмутимой безучастности и
неподвижности целиком соответствовало то, что она позволила ему поднести
рюмку к ее устам и не отреагировала на то, что он сам разок отхлебнул из
этой же рюмки, обмакнув туда свой ус и заявив, что это поцелуй. Илона,
очевидно, этого не поняла, но Тельчеру, в отличие от нее, должно было быть
понятно, к чему все это идет. Просто непостижимо, что он наблюдал за всем
этим с таким спокойствием. Может быть, он страдал внутренне, но был слишком
воспитан, чтобы устраивать скандал. Эшу доставило бы неимоверное
удовольствие учинить сцену ревности вместо него, но тут он вспомнил, как
грубо обращался Тельчер с отважной девушкой на сцене; или он совершенно
осознанно стремился к тому, чтобы унизить ее? Что-то должно было произойти,
необходимо было помешать этому! Но Тельчер с веселым видом хлопнул его по
плечу, назвал его своим коллегой и confrure (собрат, товарищ (фр.).), а
когда Эш с недоуменным видом уставился на него, тот кивнул в сторону обеих
пар и сказал: "Нам, холостякам, следует держаться вместе, не так ли". "Ну,
тут уж, видимо, мне придется сжалиться над вами",-- проворковала фрейлейн
Эрна и пересела так, что оказалась теперь между Тельчером и Эшем, на что
господин Гернерт обиженным тоном протянул: "Вот так вот всегда, как бедный
комедиант, так по носу... да, деловые люди". Тельчер задумчиво проговорил,
что Эшу, должно быть, не так-то просто узреть в чисто предпринимательском
положении солидность и хорошую перспективу. А к театральному делу тоже
неплохо было бы относиться, как к предпринимательству, причем в самой
сложной его форме, и он не может не высказать своего всецелого уважения к
господину Гернерту, который является не только его директором, но в
определенной степени и компаньоном и который в своей области по праву
пользуется репутацией толкового предпринимателя, даже если и не всегда
надлежащим образом использует те возможности, которые ему предоставляет
успех. Он, Тельчер-Тельтини, может судить об этом достаточно компетентно,
ибо сам, прежде чем стать актером, начинал предпринимателем. "И что же в
конце этой повести? Я сижу здесь, где мне могли бы предложить первоклассный
ангажемент в Америку... или я не номер первый в своем деле?" В душе у Эша
взбунтовалось какое-то смутное воспоминание: зачем им нужно так уж возносить
это предпринимательское сословие; не столь много у него той пресловутой
солидности. И он выдал им все, что думал по этому поводу, в заключение
сказав: "Встречаются, конечно, разные люди, например Нентвиг и президент фон
Бертранд, оба предприниматели, только один отъявленная свинья, а другой...
кое-что получше". Корн пренебрежительно буркнул, что Бертранд-- сбежавший со
службы офицер, и это всем известно, так что нечем тут особо восхищаться. Ну
что ж, Эш воспринял эту информацию не без удовольствия, значит, различия не
столь уж велики. Но это ничего не меняло; Бертранд все же чуть получше, и
вообще это были мысли, о которых, если честно, Эшу не очень хотелось
распространяться дальше. А Тельчер между тем продолжал об Америке: там
красота, там можно сделать карьеру, там нет необходимости бесцельно
надрываться так, как здесь, И он продекламировал: "Америка, ты -- лучше".
Гернерт вздохнул; да, будь он просто коммерсантом до мозга костей, сейчас
кое-что было бы совсем по-другому; сказочно богатым он уже однажды был, но,
невзирая на всю свою предпринимательскую хватку, он страдал всего лишь
детской доверчивостью комедианта и благодаря мошенникам снова лишился всего
капитала, почти миллиона марок. Так что господин Эш может себе только
представить, каким богачом был директор Гернерт! Tempi passati! (давно
ушедшие времена (итал,)). Но он снова добьется своего. Он планирует создать
театральный трест, крупное акционерное общество, за право участия в котором
люди еще и будут конкурировать между собой. Просто потребуется время, и
нужно достать денег, Поцеловав еще раз ручку фрейлейн Эрны, он позволил еще
разочек наполнить свою рюмку и полным блаженства тоном проворковал:
"Очаровательно", руку он уже больше не отпускал, и она охотно и с
удовлетворением была оставлена в его распоряжении, Эш же, впавший под
впечатлением услышанного в задумчивое настроение, почти что не замечал, что
туфля фрейлейн Эрны устроилась на его ноге, в сумерках он видел лишь желтую
руку Корна, она, собственно, лежала на плече Илоны, и несложно было
догадаться, что Бальтазар Корн обнял своей крепкой pyкой Илону за плечи.
В конце концов все же пришлось зажечь свет, завязалась; беседа, участия
в которой не принимала одна Илона. А поскольку приблизилось время
представления, а расходиться нехотелось, то Гернерт пригласил гостеприимных
хозяев посетить представление. Они собрались и на трамвае отправились в
город. Обе дамы прошли в вагон, мужчины же устроились на платформе, дабы
покурить сигары, Холодные капли дождя по падали на их разгоряченные лица, и
это было приятно.
Август Эш покупал обыкновенно свои дешевые сигары у торговца Фрица
Лоберга. Это был молодой человек приблизительно возраста Эша, и это вполне
могло быть причиной, по которой Эш, постоянно общавшийся с людьми более
старшего возраста, обращался с ним, словно с идиотом. Тем не менее идиот
этот занял, должно быть, определенное место в жизни, конечно, не ахти какое,
однако Эш, как, собственно, и многие другие, был озадачен тем, что столь
быстро привык именно к этому магазинчику и стал постоянным клиентом Лоберга.
Удобно то, что магазинчик был ему по дороге, но это еще далеко не причина,
чтобы сразу же ощутить себя там как дома. Это был чистенький магазинчик, и в
нем было приятно находиться: светлые клубы табачного дыма витали в
помещении, легонько щекотали в носу, и доставляло удовольствие провести
рукой по полированному столу, на краю которого постоянно лежали открытые
коробки со светло-коричневыми сигарами для пробы и спички рядом с блестящим
никелированным кассовым аппаратом. Тот, кто совершал покупку, получал в
подарок еще и коробку спичек, и это свидетельствовало об изящной широте
натуры владельца магазинчика Здесь имелось устройство для обрезания сигар,
которое господин Лоберг держал всегда под рукой, и если высказывалось
пожелание сразу же прикурить сигару, то резким коротким щелчком он отрезал
кончик протягиваемой ему сигары, Это было подходящее местечко для
времяпрепровождения: за сверкающими витринами светло, солнечно и приятно, в
эти холодные дни над белыми каменными плитами, которыми выложен пол
помещения, распространялось мягко окутывающее тепло, что выгодно отличало
магазинчик от наполненной нагретой пылью стеклянной клетки экспедиционного
склада. А этого было достаточно, чтобы с удовольствием зайти сюда после
работы или в обеденный перерыв, но не более того. В подобной ситуации
хвалишь порядок, проклинаешь дерьмо, в котором сам сидишь, не разгибая
спины; все это, конечно, не на полном серьезе, поскольку Эшу было хорошо
известно, что отличный порядок, поддерживаемый им в учетных книгах и
складских списках, не может быть перенесен на складирование ящиков, тюков и
бочек, даже если бы распорядитель склада очень пристально за всем этим
следил. Здесь же, в магазинчике, царила странно успокаивающая
прямолинейность и почти женская педантичность, которая тем более казалась
странной, что Эш едва ли мог, а если и мог, то только с больной головой,
представить себе, чтобы сигареты продавала девушка; при всей ее изысканности
это была мужская работа, напоминающая ему хорошую дружбу: именно так должна
выглядеть мужская дружба, а не столь бегло и фамильярно, как беспорядочная
готовность помочь какого-то там профсоюзного секретаря. Но над этими вещами,
собственно, Эш не так уж сильно ломал голову. Комичным и странным было то,
что Лоберг не казался довольным тем, что выпало на его долю и чем он вполне
сцену, чтобы стать перед черным щитом, то Эш наверняка бы согласился. Да,
для него это была почти что сладострастная мысль: он стоит там одинокий и
позабытый, а длинные ножи могут пришпилить его к щиту, словно какого-то
жучка, но ему все-таки пришлось бы, наверное, исправил он себя в мыслях,
повернуться лицом к щиту, ибо никакого жучка не пришпиливают брюшком кверху,
и мысль о том, что он повернулся бы к темной поверхности щита, не зная,
когда сзади подлетает смертельный нож, чтобы пронзить ему сердце и
пришпилить к щиту, была полна такой необыкновенной и таинственной прелести,
таким желанием новой мощи и зрелости, что он словно бы очнулся ото сна и
святости, когда барабанная дробь, звон литавр и звуки фанфар приветствовали
жонглера, который с победным видом метнул последний нож, после чего девушка
выпорхнула из своего теперь уже завершенного обрамления, и они оба, держась
за руки и описывая свободными руками круги, сделали пируэт и застыли перед
восхищенной публикой в поклоне, Это были фанфары судного дня, Виновный был
раздавлен, словно червь; почему не пришпилить его, словно жучка? Почему
смерть вместо косы не может держать булавку или, по крайней мере, копье?
Живешь-то в постоянном ожидании, что тебя призовут к ответу, ибо ведь
однажды можно было вступить в союз вольнодумцев, в любом; случае это
остается на твоей совести. До него донеслись слова Корна: "Это было
великолепно", и они прозвучали, словно кощунство; ну а когда фрейлейн Эрна
сказала, что она, если бы ее спросили, не хотела бы стоять в таком вот
обнаженном виде и чтобы в нее на глазах у всех швыряли ножами, то для Эша
это было уже более чем достаточно, он в высшей степени неделикатно оттолкнул
коленку Эрны, которая тесно прижалась к его колену; да такие люди и не стоят
того, чтобы им показывать что-нибудь хорошее; без роду, без племени да и без
совести -- вот кто они такие, ему вовсе не импонировало и то, что фрейлейн
Эрна использовала любую возможность, чтобы сбегать исповедаться, более того
-- ему казалось, что образ жизни его кельнских друзей все-таки более
радужный и приличный.
Не говоря ни слова, тянул Эш в "Шпатенброе" свое темное пиво. Он и
здесь не избавился от чувства, которое позволительно было бы назвать
чистейшей тоской, особенно потому, что вокруг открытки с видами города для
матушки Хентьен закрутились определенные события. То, что желание
примазаться со словами "Сердечные пожелания от Эрны Корн" изъявила Эрна,
было как-то само собой разумеющимся, но то, что сюда влез и Бальтазар и под
своим "Привет от таможенного инспектора Корна" твердой рукой подвел толстую
жирную итоговую черту, приобрело очертания своего рода почитания госпожи
Хентьен и столь слабо соответствовало позиции Эша, что он засомневался: а не
полностью ли он уже исполнил свой долг и отблагодарил ее как порядочный
человек? Ему, собственно говоря, для завершения праздника надо было бы
подкрасться к двери Эрны, и если бы он перед этим не оттолкнул ее столь
неделикатным образом, то наверняка нашел бы дверь не запертой изнутри. Да,
таким, наверное, должно было бы быть правильное и соответствующее
завершение, но он не предпринимал ровным счетом ничего для того, чтобы это
случилось, На него нашло своеобразное оцепенение, он уже больше не уделял
внимания Эрне, не искал ее коленок, ничего не произошло ни по дороге домой,
ни после, Где-то давала о себе знать нечистая совесть, ну а затем Август Эш
пришел к выводу, что он натворил все же достаточно много и что если он будет
очень уж выкладываться перед фрейлейн Эрной, это может повлечь за собой
плохие последствия; он ощущал нависшую над собой судьбу, поднявшую копье
грозящей кары и готовую пронзить его, если он и дальше будет вести себя
подобно свинье, он чувствовал, что должен сохранить верность кому-то, не
зная, правда, кому.В то время как Эш ощущал уколы совести на своей спине, да
так отчетливо, что уж было подумал, не протянуло ли его холодным сквозняком,
и вечером растирал спину, насколько мог достать, кусачей жидкостью, матушка
Хентьен обрадовалась обеим открыткам, которые он ей послал, и до того, как
они будут помещены для окончательного хранения в альбом с видовыми
открытками, вставила их в раму, обрамлявшую зеркало за стойкой. По вечерам
же она доставала их оттуда и показывала своим постоянным посетителям. Не
исключено, что делала она это еще и потому, чтобы никто не мог обвинить ее в
том, что она втайне переписывается с каким-то мужчиной: если она пускала
открытки по кругу, то это значило, что они уже предназначены не для нее, а
для забегаловки, которую она чисто случайно олицетворяет. Поэтому ей
показалось вполне справедливым, когда Гейринг взял на себя заботы о том,
чтобы дать ответ Эшу, но она не могла допустить, чтобы господин Гейринг
тратился, более того, на следующий день она сама купила особенно красивую,
так называемую панорамную открытку, которая была в три раза длиннее обычной
почтовой карточки и на которой во весь размах была представлена панорама
Кельна с набережной темно-синего Рейна и где имелось достаточно места для
множества подписей. Сверху она написала "Большое спасибо от матушки Хентьен
за прелестные открытки", Затем Гейринг скомандовал: "Сначала дамы", и свои
подписи поставили Хеде и Туснельда. Ну а затем последовали имена Вильгельма
Лассмана, Бруно Мэя, Хельста, Вробека, Хюльзеншмипа, Джона, было там имя
английского монтера Эндрю, рулевого Винга-ста и, наконец, после еще
нескольких имен, которые можно было с трудом разобрать, стояло имя Мартина
Гейринга. Затем Гейринг надписал адрес "Господину Августу Эшу, старшему
складскому бухгалтеру, экспедиционный склад АО "Среднерейнское пароходство",
Мангейм" и передал открытку госпоже Хентьен, которая, внимательно прочитав,
открыла выдвижной ящик кассы, чтобы достать из сплетенной из проволоки
шкатулки, в просторной емкости которой хранились банкноты, почтовую
штемпельную марку. Тут большая открытка со множеством подписей едва не
показалась ей слишком уж большой честью для Эша, который, увы, никак не
относился к числу лучших посетителей ее заведения. Но она во всем, что
делала, стремилась к совершенству, а поскольку на большой открытке осталось,
невзирая на множество имен, так много пустого места, что это не только
оскорбляло ее чувство красоты, но и давало желаемую возможность указать Эшу
на его место, позволив заполнить пустующее место подписью человека более
низкого положения, матушка Хентьен отнесла открытку на кухню, дав
расписаться на ней служанке, чем смогла доставить и ей благоговейную
радость.
Когда она вернулась в зал, то Мартин уже сидел на своем обычном месте в
углу рядом со стойкой, углубившись в чтение одной из своих социалистических
газет. Госпожа Хентьен подсела к нему и шутя, как она это часто делала,
сказала: "Господин Гейринг, вы можете дискредитировать мое заведение, если
будете здесь постоянно читать свои крамольные газеты". "Да меня самого в
достаточной степени бесят эти газетные писаки,-- раздалось в ответ,-- наш
брат может делать дело, а эти же распространяют всякую чушь". Госпожа
Хентьен в очередной раз испытала чувство определенного разочарования
Гейрингом, потому что она все еще ждала от него уничтожающих и пропитанных
ненавистью высказываний, на фоне которых она могла бы насладиться
собственным отвращением, какое вызывал у нее окружающий мир. Иногда она сама
заглядывала в социалистические газеты, правда, то, что она там находила,
всегда казалось ей довольно безобидным, так что она надеялась, что живое
слово может дать ей куда больше печатного. Таким образом, с одной стороны,
она испытывала чувство удовлетворения от того, что и Гейринг невысокого
мнения о газетчиках, но, с другой стороны, он не оправдывал всех ее
ожиданий. Нет, с этим анархистом, с таким, который восседает в своей
профсоюзной конторе, ничем не отличаясь от полицейского фельдфебеля на своем
посту, далеко не уедешь, и госпожа Хентьен снова убедилась в правильности
своего твердого убеждения в том, что весь мир -- это игра краплеными
картами, которую ведут мужчины, усевшиеся за стол с единственной
согласованной целью вредить женщинам и разочаровывать их, Она предприняла
еще одну попытку: "А что вас не устраивает в ваших газетах, господин
Гейринг?" "Они поднимают глупую трескотню,-- проворчал Мартин в ответ,--
своей революционной болтовней сдвигают людям мозги набекрень, а нам там, на
улице, приходится все это расхлебывать". Госпожа Хентьен мало что поняла,
но, впрочем, это ее уже и не интересовало, Больше из приличия она вздохнула:
"Да, все это не так-то легко". Гейринг перелистнул страницу и рассеянно
проговорил: "Вы правы, матушка Хентьен, все это не так-то легко". "И такой
человек, как вы, всегда на ногах, всегда неутомим с раннего утра до позднего
вечера..." Гейринг не без удовлетворения отметил: "Нашему брату
восьмичасовый рабочий день предоставят еще не скоро; получат его вначале все
другие.." "А такому человеку, как вы, достанутся все шишки"; госпожа Хентьен
удивленными глазами посмотрела на него, покачала головой, а затем бросила
короткий взгляд на свою прическу в зеркале напротив. "В рейхстаге и в
газетах они могут надрывать глотки, господа евреи-- сказал Гейринг,-- а вот
что касается профсоюзной работы, то тут они пытаются всячески увильнуть",
Это было вполне понятно госпоже Хентьен; оскорбленным тоном р; она добавила:
"Они везде, все деньги -- у них, они готовы волочиться за любой женщиной,
словно кобели". На ее лице снова застыла гримаса отвращения; Мартин
оторвался от газеты и не смог не улыбнуться: "Ну, не так уж все плохо,
матушка Хентьен", "Так, теперь и вы, наверное, с ними заодно?-- в ее голосе
пробивались слабые нотки истеричной агрессивности.-- Вы же не можете без
того, чтобы не поддерживать друг друга, вы, мужчины.,.-- и как-то в высшей
степени неожиданно добавила: -- Другие местечки, другие девочки". "Все может
быть, матушка Хентьен,-- засмеялся Мартин,-- но так вкусно, как у матушки
Хентьен, не скоро начнут где-нибудь еще готовить". Госпожа Хентьен не стала
упорствовать в своих обидах. "В Мангейме, наверное, тоже",-- сказала она,
передавая Гейрингу открытку Эшу, чтобы тот отправил ее почтой.
Директор театра Гернерт относился теперь к числу ближайших друзей Эша.
Поскольку Эш был человеком с очень деятельным характером, он на следующий же
день купил билет на представление, и не только потому, что снова хотел
увидеть отважную девушку, он сделал это еще и потому, что по окончании
представления хотел нанести визит слегка озадаченному Гернерту в его
директорском кабинете, что он и сделал, но при этом представился уже как
заплативший за удовольствие зри-
тель; Эш еще раз поблагодарил его за вчерашний прекрасный вечер, а
директор Гернерт, который вначале предполагал, что речь опять зайдет о
бесплатных билетах и уже почти что был готов полезть за ними в карман,
растрогался до глубины души. И перед лицом столь дружеского приема Эш, не
мудрствуя лукаво, принял приглашение присесть и достиг своей второй цели --
познакомиться с жонглером господином Тельчером и его отважной подругой
Илоной, они оба представились выходцами из Венгрии, это особенно было
заметно по Илоне, которая почти не говорила по-немецки, тогда как господин
Тельчер, работавший под актерским псевдонимом Тельтини и на сцене
изъяснявшийся по-английски, родом был из Прессбурга.
Господин же Гернерт был эгерландцем, что при их первой встрече
оказалось большой радостью для Корна; ибо Хоф и Эгер расположены настолько
близко, что Корн увидел примечательное совпадение в том, что два почти что
земляка встретились в Мангейме. Правда, бурные проявления его радости и
удивления носили скорее риторический характер, потому что в менее желанном
случае факт почти что землячества оставил бы его в непоколебимом равнодушии.
Он пригласил Гернерта к себе и своей сестре и сделал это, наверное, еще и
потому, что не смог стерпеть, чтобы его вероятный свояк самостоятельно
заводил частные знакомства, господин Тельчер тоже вскоре получил приглашение
на чашечку кофе.
Они сидели за круглым столом, на котором рядом с пузатым кофейником
возвышалась изящная пирамида из принесенных Эшем пирожных; по оконным
стеклам струился дождь, придававший послеобеденным часам воскресного дня
сумрачный характер. Господин Гернерт, пытаясь завязать разговор, сказал: "У
вас очень милая квартира, господин таможенный инспектор, просторная,
светлая..." И он посмотрел в окно на мрачную улицу пригородного района, на
которой стояли огромные дождевые лужи, Фрейлейн Эрна заметила, что то, как
они живут,-- это скромно, но вот собственный дом -- действительно,
единственное, что делает жизнь прекрасной. Господина Гернерта охватило
грустное настроение: собственный дом -- это на вес золота, да, она может так
говорить, но для актера сия мечта неисполнима; ах, для него нет пристанища,
квартира у него, впрочем, есть, прелестная уютная квартира в Мюнхене, где
живут его жена и дети, но со своей семьей он почти не видится. А почему в
таком случае он не возьмет ее с собой? Эта жизнь не для детей, каждый сезон
в другом месте. И вообще. Нет, его дети актерами не будут, его дети -- нет.
Он явно был хорошим отцом, и не только фрейлейн Эрна, но и Эш были тронуты
проявлением его сердечной доброты. Может, ощущая свое одиночество, Эш
сказал: "Я сирота и почти не помню своей матери". "О Боже",-- пролепетала
фрейлейн Эрна. Но господин Тельчер, которому эти грустные разговоры,
казалось, недоставляли удовольствия, запустил кофейную чашечку крутиться на
кончике пальца, да так, что все не смогли сдержаться дабы не расхохотаться,
все, за исключением Илоны, которая с невозмутимым видом сидела на стуле,
отдыхая, наверное, от той массы улыбок, которыми ей приходится украшать
вечер. Сейчас вблизи она была далеко не столь милой и очаровательной, как на
сцене, возможно даже немножечко грузноватой; ее лицо, слегка обрюзгшее, с
тяжелыми слезными мешками было густо усыпано веснушками, и Эш, испытав
разочарование, заподозрил, что прелестные белокурые волосы тоже были не
настоящими, а всего лишь париком; но мысль эта улетучилась, поскольку у него
перед глазами опять засвистели ножи, втыкающиеся рядом с ее телом. Затем он
заметил, что Корн тоже обшаривает глазами эту фигурку, и поэтому, пытаясь
привлечь внимание Илоны к себе, спросил, нравится ли ей в Мангейме,
познакомилась ли она уже с Рейном, задал еще пару подобных географических
вопросов. Эта попытка, к сожалению, не увенчалась успехом, потому что Илона
реагировала на все одной единственной фразой и то невпопад: "Да,
пожалуйста", возникало впечатление, что она не хочет никаких отношений ни с
ним, ни с Корном; напряженно и со всей серьезностью она пила свой кофе, и
даже когда сам Тельчер что-то шептал ей на своем языке-- очевидно, какие-то
неприятные вещи,-- она к нему практически не прислушивалась, Между тем
фрейлейн Эрна обратилась к Гернерту, сказав, что хорошая семейная жизнь --
это самое прекрасное, что есть на свете, при этом она слегка ткнула Эша
носком ноги, было это сделано, дабы побудить Эша к тому, чтобы он приободрил
Гернерта, а может, она преследовала иную цель -- отвлечь его внимание от
венгерки, красоту которой она тем не менее признала, от ее внимательного
змеиного взгляда не ускользнула та страстность, с которой смотрел на эту
женщину ее брат, и она считала вполне приемлемым, чтобы эта красавица
досталась брату, а не Эшу. Она поглаживала руку Илоны, восхищаясь ее
белизной, она даже слегка закатила ей рукав и сказала, что у фрейлейн
прекрасная кожа, Бальтазар может в этом убедиться. Бальтазар положил сверху
свою волосатую лапу, Тельчер засмеялся и заметил, что у всех венгерок кожа,
словно шелк, на что Эрна, которая сидела тоже вроде бы не без кожи,
ответила, что это зависит всего лишь от ухода за кожей -- она же ежедневно
моет лицо молочком. Ну конечно, вмешался Гернерт, у нее изумительная,
прямо-таки высшего класса кожа, и дряблая физиономия фрейлейн Эрны
расплылась в широкой улыбке, открыв желтоватые зубы и щербину слева вверху,
она залилась краской до корней редких коричневатых волос, которые были
собраны в довольно безликую прическу.
Опустились сумерки; Корн все крепче сжимал в своем кулаке руку Илоны, а
фрейлейн Эрна томилась ожиданием, что Эш или по крайней мере Гернерт сделают
то же самое с ее рукой, Она медлила зажигать лампу, не в последнюю очередь
потому, что Бальтазар основательно воспротивился бы такой помехе, но в конце
концов ей все же пришлось подняться, чтобы принести самодельный ликер,
который красовался в голубом графинчике на комоде. С гордым видом она
заявила, что рецепт приготовления ликера -- ее секрет, она налила этой
бурды, которая по вкусу напоминала выдохшееся пиво, Гернерт, правда, нашел
ее очень вкусной; в подтверждение своих слов он приложился губами к ее
ручке. Эшу вдруг вспомнилось, что матушка Хентьен не очень жаловала
любителей шнапса, особое удовлетворение он испытывал от мысли, что Корн в
любом случае не пользовался бы у нее популярностью, поскольку опрокидывал
рюмочку за рюмочкой, каждый раз при этом причмокивая и облизывая кустистые
темные усы, Корн налил и Илоне, ее невозмутимой безучастности и
неподвижности целиком соответствовало то, что она позволила ему поднести
рюмку к ее устам и не отреагировала на то, что он сам разок отхлебнул из
этой же рюмки, обмакнув туда свой ус и заявив, что это поцелуй. Илона,
очевидно, этого не поняла, но Тельчеру, в отличие от нее, должно было быть
понятно, к чему все это идет. Просто непостижимо, что он наблюдал за всем
этим с таким спокойствием. Может быть, он страдал внутренне, но был слишком
воспитан, чтобы устраивать скандал. Эшу доставило бы неимоверное
удовольствие учинить сцену ревности вместо него, но тут он вспомнил, как
грубо обращался Тельчер с отважной девушкой на сцене; или он совершенно
осознанно стремился к тому, чтобы унизить ее? Что-то должно было произойти,
необходимо было помешать этому! Но Тельчер с веселым видом хлопнул его по
плечу, назвал его своим коллегой и confrure (собрат, товарищ (фр.).), а
когда Эш с недоуменным видом уставился на него, тот кивнул в сторону обеих
пар и сказал: "Нам, холостякам, следует держаться вместе, не так ли". "Ну,
тут уж, видимо, мне придется сжалиться над вами",-- проворковала фрейлейн
Эрна и пересела так, что оказалась теперь между Тельчером и Эшем, на что
господин Гернерт обиженным тоном протянул: "Вот так вот всегда, как бедный
комедиант, так по носу... да, деловые люди". Тельчер задумчиво проговорил,
что Эшу, должно быть, не так-то просто узреть в чисто предпринимательском
положении солидность и хорошую перспективу. А к театральному делу тоже
неплохо было бы относиться, как к предпринимательству, причем в самой
сложной его форме, и он не может не высказать своего всецелого уважения к
господину Гернерту, который является не только его директором, но в
определенной степени и компаньоном и который в своей области по праву
пользуется репутацией толкового предпринимателя, даже если и не всегда
надлежащим образом использует те возможности, которые ему предоставляет
успех. Он, Тельчер-Тельтини, может судить об этом достаточно компетентно,
ибо сам, прежде чем стать актером, начинал предпринимателем. "И что же в
конце этой повести? Я сижу здесь, где мне могли бы предложить первоклассный
ангажемент в Америку... или я не номер первый в своем деле?" В душе у Эша
взбунтовалось какое-то смутное воспоминание: зачем им нужно так уж возносить
это предпринимательское сословие; не столь много у него той пресловутой
солидности. И он выдал им все, что думал по этому поводу, в заключение
сказав: "Встречаются, конечно, разные люди, например Нентвиг и президент фон
Бертранд, оба предприниматели, только один отъявленная свинья, а другой...
кое-что получше". Корн пренебрежительно буркнул, что Бертранд-- сбежавший со
службы офицер, и это всем известно, так что нечем тут особо восхищаться. Ну
что ж, Эш воспринял эту информацию не без удовольствия, значит, различия не
столь уж велики. Но это ничего не меняло; Бертранд все же чуть получше, и
вообще это были мысли, о которых, если честно, Эшу не очень хотелось
распространяться дальше. А Тельчер между тем продолжал об Америке: там
красота, там можно сделать карьеру, там нет необходимости бесцельно
надрываться так, как здесь, И он продекламировал: "Америка, ты -- лучше".
Гернерт вздохнул; да, будь он просто коммерсантом до мозга костей, сейчас
кое-что было бы совсем по-другому; сказочно богатым он уже однажды был, но,
невзирая на всю свою предпринимательскую хватку, он страдал всего лишь
детской доверчивостью комедианта и благодаря мошенникам снова лишился всего
капитала, почти миллиона марок. Так что господин Эш может себе только
представить, каким богачом был директор Гернерт! Tempi passati! (давно
ушедшие времена (итал,)). Но он снова добьется своего. Он планирует создать
театральный трест, крупное акционерное общество, за право участия в котором
люди еще и будут конкурировать между собой. Просто потребуется время, и
нужно достать денег, Поцеловав еще раз ручку фрейлейн Эрны, он позволил еще
разочек наполнить свою рюмку и полным блаженства тоном проворковал:
"Очаровательно", руку он уже больше не отпускал, и она охотно и с
удовлетворением была оставлена в его распоряжении, Эш же, впавший под
впечатлением услышанного в задумчивое настроение, почти что не замечал, что
туфля фрейлейн Эрны устроилась на его ноге, в сумерках он видел лишь желтую
руку Корна, она, собственно, лежала на плече Илоны, и несложно было
догадаться, что Бальтазар Корн обнял своей крепкой pyкой Илону за плечи.
В конце концов все же пришлось зажечь свет, завязалась; беседа, участия
в которой не принимала одна Илона. А поскольку приблизилось время
представления, а расходиться нехотелось, то Гернерт пригласил гостеприимных
хозяев посетить представление. Они собрались и на трамвае отправились в
город. Обе дамы прошли в вагон, мужчины же устроились на платформе, дабы
покурить сигары, Холодные капли дождя по падали на их разгоряченные лица, и
это было приятно.
Август Эш покупал обыкновенно свои дешевые сигары у торговца Фрица
Лоберга. Это был молодой человек приблизительно возраста Эша, и это вполне
могло быть причиной, по которой Эш, постоянно общавшийся с людьми более
старшего возраста, обращался с ним, словно с идиотом. Тем не менее идиот
этот занял, должно быть, определенное место в жизни, конечно, не ахти какое,
однако Эш, как, собственно, и многие другие, был озадачен тем, что столь
быстро привык именно к этому магазинчику и стал постоянным клиентом Лоберга.
Удобно то, что магазинчик был ему по дороге, но это еще далеко не причина,
чтобы сразу же ощутить себя там как дома. Это был чистенький магазинчик, и в
нем было приятно находиться: светлые клубы табачного дыма витали в
помещении, легонько щекотали в носу, и доставляло удовольствие провести
рукой по полированному столу, на краю которого постоянно лежали открытые
коробки со светло-коричневыми сигарами для пробы и спички рядом с блестящим
никелированным кассовым аппаратом. Тот, кто совершал покупку, получал в
подарок еще и коробку спичек, и это свидетельствовало об изящной широте
натуры владельца магазинчика Здесь имелось устройство для обрезания сигар,
которое господин Лоберг держал всегда под рукой, и если высказывалось
пожелание сразу же прикурить сигару, то резким коротким щелчком он отрезал
кончик протягиваемой ему сигары, Это было подходящее местечко для
времяпрепровождения: за сверкающими витринами светло, солнечно и приятно, в
эти холодные дни над белыми каменными плитами, которыми выложен пол
помещения, распространялось мягко окутывающее тепло, что выгодно отличало
магазинчик от наполненной нагретой пылью стеклянной клетки экспедиционного
склада. А этого было достаточно, чтобы с удовольствием зайти сюда после
работы или в обеденный перерыв, но не более того. В подобной ситуации
хвалишь порядок, проклинаешь дерьмо, в котором сам сидишь, не разгибая
спины; все это, конечно, не на полном серьезе, поскольку Эшу было хорошо
известно, что отличный порядок, поддерживаемый им в учетных книгах и
складских списках, не может быть перенесен на складирование ящиков, тюков и
бочек, даже если бы распорядитель склада очень пристально за всем этим
следил. Здесь же, в магазинчике, царила странно успокаивающая
прямолинейность и почти женская педантичность, которая тем более казалась
странной, что Эш едва ли мог, а если и мог, то только с больной головой,
представить себе, чтобы сигареты продавала девушка; при всей ее изысканности
это была мужская работа, напоминающая ему хорошую дружбу: именно так должна
выглядеть мужская дружба, а не столь бегло и фамильярно, как беспорядочная
готовность помочь какого-то там профсоюзного секретаря. Но над этими вещами,
собственно, Эш не так уж сильно ломал голову. Комичным и странным было то,
что Лоберг не казался довольным тем, что выпало на его долю и чем он вполне