"Ведь не подкупает же меня его физическая сила и ловкость?" догадывался он, хмурясь, и все более ясно видел, что один человек стал мельче, другой - крупнее.
   Дома он тотчас нашел среди стихотворений подписанное - Иноков. Буквы подписи и неровных строчек были круто опрокинуты влево и лишены определенного рисунка, каждая буква падала отдельно от другой, все согласные написаны маленькими, а гласные - крупно. Уж в этом чувствовалась искусственность.
   Сударыня!
   - читал Клим, нахмурясь.
   Я - очень хорошая собака!
   Это признано стадами разных скотов,
   И даже свиньи, особенно враждебные мне,
   Не отрицают некоторых достоинств моих.
   Но я не могу найти человека,
   Который полюбил бы меня бескорыстно.
   Я не плохо знаю людей
   И привык отдавать им все, что имею,
   Черпая печали и радости жизни
   Сердцем моим, точно медным ковшом.
   Но - мне взять у людей нечего,
   Я не ем сладкого и жирного,
   Пошлость возбуждает у меня тошноту,
   Еще щенком я уже был окормлен ложью.
   Я издыхаю от безумнейшей тоски,
   Мне нужно человека,
   Которому я мог бы радостно и нежно лизать руки
   За то, что он человечески хорош!
   Сударыня!
   Если вы в силах послужить богом
   Хорошей собаке, честному псу,
   Право же - это не унизило бы вас...
   Задумчиво глядя в серенькую пустоту неба,
   Она спросила:
   - А где же рифмы?
   "Это - не стихи, - решил Самгин, с недоумением глядя на измятый листок. - Глупо это или оригинально?"
   Ему иногда казалось, что оригинальность - тоже глупость, только одетая в слова, расставленные необычно. Но на этот раз он чувствовал себя сбитым с толку: строчки Инокова звучали неглупо, а признать их оригинальными - не хотелось. Вставляя карандашом в кружки о и а глаза, носы, губы, Клим снабжал уродливые головки ушами, щетиной волос и думал, что хорошо бы высмеять Инокова, написав пародию: "Веснушки и стихи". Кто это "сударыня"? Неужели Спивак? Наверное. Тогда - понятно, почему он оскорбил регента.
   Вечером, когда стемнело, он пошел во флигель, застал Елизавету Львовну у стола с шитьем в руках и прочитал ей стихи. Выслушав, не поднимая головы, Спивак спросила:
   - Иноков разрешил вам прочитать эти стихи мне?
   - Нет, но они не будут напечатаны, - поспешно и смутясь ответил Самгин, - А почему вы знаете, что автор - Иноков?
   Спивак приподняла голову и посмотрела на Клима с улыбкой, еще более смутившей его.
   - Вы ему не говорите, - попросил он. Отложив шитье на стол, она спросила:
   - Иноков не нравится вам?
   - Да, в нем есть что-то неприятное, - не сразу ответил Самгин.
   - Грубоватость, - подсказала женщина, сняв с пальца наперсток, играя им. - Это у него от недоверия к себе. И от Шиллера, от Карла Моора, прибавила она, подумав, покачиваясь на стуле. - Он - романтик, но - слишком обремененный правдой жизни, и потому он не будет поэтом. У него одно стихотворение закончено так:
   Душу мою насилует отчаяние,
   Нарядное, точно кокотка,
   В бумажных цветах жалких слов.
   Это очень неловко сказано; он вообще неловок и в словах и в мыслях, вероятно, потому, что он - честный человек.
   Говоря, она мягкими жестами оправляла волосы, ворот платья, складки на груди.
   "Ощипывается, точно наседка, - думал Клим, наблюдая' за нею исподлобья. - От нее пахнет молоком".
   Говорила она тоном учительницы, и слушать ее было неприятно.
   - В юности каждый из нас стремится найти свой собственный путь, это еще Гете отметил, - слышал Клим.
   "Плохо я разбираюсь в женщинах. В сущности, она - скучная и мещанка, а в Петербурге казалось..."
   - Вы помните, он отделял поэзию от правды жизни...
   - Кто? - спросил Самгин.
   - Гете.
   - Ах, да! Вы согласны с ним?
   - Женщина имеет очень обоснованное право считать поэзию ложью, негромко, но твердо сказала Спивак.
   За дверью соседней комнаты покашливал музыкант, и скука слов жены его как бы сгущалась от этого кашля. Выбрав удобную минуту, Клим ушел, почти озлобленный против Спивак, а ночью долго думал о человеке, который стремится найти свой собственный путь, и о людях, которые всячески стараются взнуздать его, направить на дорогу, истоптанную ими, стереть его своеобразное лицо. Смешно сказала Алина Телепнева, что она видит весь мир исправительным заведением для нее, но она - права. Мир делают исправительным заведением вот такие Елизаветы Спивак.
   Через несколько дней Клим Самгин, лежа в постели, развернул газету и увидал напечатанным свой очерк о выставке. Это приятно взволновало его, он даже на минуту закрыл глаза, а пред глазами все-таки стояли черненькие буквы: "На празднике русского труда". Но, прочитав шесть столбцов плотного и мелкого шрифта, он почувствовал себя так беспокойно, как будто его кусают и щекочут мухи. Раздражали опечатки; было обидно убедиться, что некоторые фразы многословны и звучат тяжело, иные слишком высокопарны, и хотя в общем тон очерка солиден, но есть в нем что-то чужое, от ворчливых суждений Инокова. Это было всего неприятнее и тем более неприятно, что в двух-трех местах слова Инокова оказались воспроизведенными почти буквально. Особенно смутила его фраза о Пенелопе, ожидающей Одиссея, и о лысых женихах.
   "Как это я допустил?" - с досадой упрекнул он себя.
   Зеркало показало ему озабоченное и вытянутое лицо с прикушенной нижней губой и ледяным блеском очков.
   "Интересно, что скажет Спивак?"
   - Мне кажется, что это написано несколько излишне нарядно, - сказала она, но тотчас же и утешила: - А вообще - поздравляю!
   Дронов тоже поздравил и как будто искренно.
   - С началом писательской карьеры, - вскричал он, встряхивая руку Самгина, а Робинзон повторил отзыв Елизаветы Львовны:
   - Хвалю, однакож все-таки замечу вот что: статейка похожа на витрину гастрономического магазина: все - вкусно, а - не для широкого потребления.
   Клим принял его слова за комплимент.
   Самым интересным человеком в редакции и наиболее характерным для газеты Самгин, присмотревшись к сотрудникам, подчеркнул Дронова, и это немедленно понизило в его глазах значение "органа печати". Клим должен был признать, что в роли хроникера Дронов на своем месте. Острый взгляд его беспокойных глаз проникал сквозь стены домов города в микроскопическую пыль буднишной жизни, зорко находя в ней" ловко извлекая из нее наиболее крупные и темненькие пылинки.
   - Почти вся газета живет моим материалом, - хвастался он, кривя рот. Если б не я, так Робинзону и писать не о чем. Места мне мало дают; я мог бы зарабатывать сотни полторы.
   Все, что Дронов рассказывал о жизни города, отзывалось непрерывно кипевшей злостью и сожалением, что из этой злости нельзя извлечь пользу, невозможно превратить ее в газетные строки. Злая пыль повестей хроникера и отталкивала Самгина, рисуя жизнь медленным потоком скучной пошлости, и привлекала, позволяя ему видеть себя не похожим на людей, создающих эту пошлость. Но все же он раза два заметил Дронову:
   - Ты слишком тенденциозно фиксируешь темное.
   - Ну, а что же еще фиксировать? - спросил хроникер, сжав ладони, хрустнув пальцами, и пуговка носа его покраснела. - Редактор везет отчима твоего в городские головы, а воображает себя преобразователем России, болван. Больше всего он любит наблюдать, как корректорша чешет себе ногу под коленом, у нее там всегда чешется, должно быть, подвязка тугая, рассказывал он не улыбаясь, как о важном. - Корректорша - урод, рябая; была сельской учительницей, выгнали за неблагонадежность. Когда у нее нет работы - пасьянсы раскладывает; я спросил: "О чем гадаете?" - "Скоро ли будет у нас конституция". Врет, конечно, гадает о мужчине.
   Рассказывал он, что вице-губернатор, обнимая опереточную актрису, уколол руку булавкой; рука распухла, опухоль резали, опасаются заражения крови.
   - Это - для Робинзона, - с сожалением сказал он и с надеждой добавил: - Но и у него не пройдет.
   Дронов знал изумительно много грязненьких романов, жалких драм, фактов цинического корыстолюбия, мошенничеств, которые невозможно разоблачить.
   - Цензор - собака. Старик, брюхо по колени, жена - молоденькая, дочь попа, была сестрой милосердия в "Красном Кресте". Теперь ее воспитывает чиновник для особых поручений губернатора, Маевский, недавно подарил ей полдюжины кружевных панталон.
   В изображении Дронова город был населен людями, которые, единодушно творя всяческую скверну, так же единодушно следят друг за другом в целях взаимного предательства, а Иван Дронов подсматривает за всеми, собирая бесконечный материал для доноса кому-то на всех людей.
   По субботам в редакции сходились сотрудники и доброжелатели газеты, люди, очевидно, любившие поговорить всюду где можно и о чем угодно. Самгин утверждался в своем взгляде: человек есть система фраз; иногда он замечал, что этот взгляд освещает не всего человека, но ведь "нет правила без исключений". Это изречение дальнозорко предусматривает возможность бытия людей, одетых исключительно ловко и парадно подобранными словами, что приводит их все-таки только к созданию своей системы фраз, не далее. Вероятно, возможны и неглупые люди, которые, стремясь к устойчивости своих мнений, достигают состояния верующих и, останавливаясь в духовном развитии своем, глупеют.
   Слушая, как в редакции говорят о необходимости политических реформ, разбирают достоинства европейских конституций, утверждают и оспаривают возникновение в России социалистической крестьянской республики, Самгин думал, что эти беседы, всегда горячие, иногда озлобленные, - словесная игра, которой развлекаются скучающие, или ремесло профессионалов, которые зарабатывают хлеб свой тем, что "будят политическое и национальное самосознание общества". Игрою и ремеслом находил Клим и суждения о будущем Великого сибирского пути, о выходе России на берега океана, о политике Европы в Китае, об успехах социализма в Германии и вообще о жизни мира. Странно было видеть, что судьбы мира решают два десятка русских интеллигентов, живущих в захолустном городке среди семидесяти тысяч обывателей, для которых мир был ограничен пределами их мелких интересов. Эти люди возбуждали особенно острое чувство неприязни к ним, когда они начинали говорить о жизни своего города. Тут все они становились похожими на Дронова. Каждый из них тоже как будто обладал невидимым мешочком серой пыли, и все, подобно мальчишкам, играющим на немощеных улицах окраин города, горстями бросали друг в друга эту пыль. Мешок Дронова был объемистее, но пыль была почти у всех одинаково едкой и раздражавшей Самгина. По утрам, читая газету, он видел, что пыль легла на бумагу черненькими пятнышками шрифта и от нее исходит запах жира.
   Это раздражение не умиротворяли и солидные речи редактора. Вслушиваясь в споры, редактор распускал и поднимал губу, тихонько двигаясь на стуле, усаживался все плотнее, как бы опасаясь, что стул выскочит из-под него. Затем он говорил отчетливо, предостерегающим тоном:
   - У нас развивается опасная болезнь, которую я назвал бы гипертрофией критического отношения к действительности. Трансплантация политических идей Запада на русскую почву - необходима, это бесспорно. Но мы не должны упускать из виду огромное значение некоторых особенностей национального духа и быта.
   Говорить он мог долго, говорил не повышая и не понижая голоса, и почти всегда заканчивал речь осторожным пророчеством о возможности "взрыва снизу".
   - Революции у нас делают не Рылеевы и Пестели, не Петрашевские и Желябовы, а Болотниковы, Разины и Пугачевы - вот что необходимо помнить.
   Самгину казалось, что редактор говорит умно, но все-таки его словесность похожа на упрямый дождь осени и вызывает желание прикрыться зонтиком. Редактора слушали не очень почтительно, и он находил только одного единомышленника - Томилина, который, с мужеством пожарного, заливал пламень споров струею холодных слов.
   - Окруженная стихией зоологических инстинктов народа, интеллигенция должна вырабатывать не политические теории, которые никогда и ничего не изменяли и не могут изменить, а психическую силу, которая могла бы регулировать сопротивление вполне естественного анархизма народных масс дисциплине государства.
   С Томилиным спорили неохотно, осторожно, только элегантный адвокат Правдин пытался засыпать его пухом слов.
   - Если я не ошибаюсь, вы рассматриваете народ солидарно с Ницше и Ренаном, который в своей философской драме "Калибан"...
   Но Томилин не слушал возражений, - усмехаясь, приподняв рыжие брови, он смотрел на адвоката фарфоровыми глазами и тискал в лицо его вопросы:
   - Вы согласны, что жизнь необходимо образумить? Согласны, что интеллигенция и есть орган разума?
   Клим видел, что Томилина и здесь не любят и даже все, кроме редактора, как будто боятся его, а он, чувствуя это, явно гордился, и казалось, что от гордости медная проволока его волос еще более топырится. Казалось также, что он говорит еретические фразы нарочно, из презрения к людям.
   - Гуманизм во всех его формах всегда был и есть не что иное, как выражение интеллектуалистами сознания бессилия своего пред лицом народа. Точно так же, как унизительное проклятие пола мы пытаемся прикрыть сладкими стишками, мы хотим прикрыть трагизм нашего одиночества евангелиями от Фурье, Кропоткина, Маркса и других апостолов бессилия и ужаса пред жизнью.
   Широко улыбаясь, показывая белые зубы, Томилин закончил:
   - Но - уже поздно. Сумасшедшее развитие техники быстро приведет нас к торжеству грубейшего материализма...
   Адвокат Правдин возмущенно кричал о противоречиях, о цинизме, Константине Леонтьеве, Победоносцеве, а Робинзон, покашливая, посмеиваясь, шептал Климу:
   - Ах, рыжая обезьяна! Как дразнит!
   Томилин удовлетворенно сопел и, вынимая из кармана пиджака платок, большой, как салфетка, крепко вытирал лоб, щеки. Лицо его багровело, глаза выкатывались, под ними вздулись синеватые подушечки опухолей, он часто отдувался, как человек, который слишком плотно покушал. Клим думал, что, если б Томилин сбрил толстоволосую бороду, оказалось бы, что лицо у него твердое, как арбуз. Клима Томилин демонстративно не замечал, если же Самгин здоровался с ним, он молча и небрежно совал ему свою шерстяную руку и смотрел в сторону.
   - За что он сердится на меня? - спросил Клим всезнающего Дронова.
   - Вероятно - ревнует. У него учеников нет. Он думал, что ты будешь филологом, философом. Юристов он не выносит, считает их невеждами. Он говорит: "Для того, чтоб защищать что-то, надобно знать все".
   Скосив глаза, Дронов добавил:
   - От него все, - точно крысы у Гоголя, - понюхают и уходят.
   - Ты часто бываешь у него?
   - Хожу, - неопределенно ответил Дронов и вздохнул: - У него жена добрая.
   Играя ножницами, он прищемил палец, ножницы отшвырнул, а палец сунул в рот, пососал, потом осмотрел его и спрятал в карман жилета, как спрятал бы карандаш. И снова вздохнул:
   - Он много верного знает, Томилин. Например - о гуманизме. У людей нет никакого основания быть добрыми, никакого, кроме страха. А жена его бессмысленно добра... как пьяная. Хоть он уже научил ее не верить в бога. В сорок-то шесть лет.
   Клим Самгин был согласен с Дроновым, что Томилин верно говорит о гуманизме, и Клим чувствовал, что мысли учителя, так же, как мысли редактора, сродны ему. Но оба они не возбуждали симпатий, один - смешной, в другом есть что-то жуткое. В конце концов они, как и все другие в редакции, тоже раздражали его чем-то; иногда он думал, что это "что-то" может быть "избыток мудрости".
   Его заинтересовал местный историк Василий Еремеевич Козлов, аккуратненький, беловолосый, гладко причесанный старичок с мордочкой хорька и острыми, розовыми ушами. На его желтом, разрисованном красными жилками лице - сильные очки в серебряной оправе, за стеклами очков расплылись мутные глаза. Под большим, уныло опустившимся и синеватым носом коротко подстриженные белые усы, а на дряблых губах постоянно шевелилась вежливая улыбочка. Он казался алкоголиком, но было в нем что-то приятное, игрушечное, его аккуратный сюртучок, белоснежная манишка, выглаженные брючки, ярко начищенные сапоги и уменье молча слушать, необычное для старика, - все это вызывало у Самгина и симпатию к нему н беспокойную мысль:
   "Может быть, и я в старости буду так же забыто сидеть среди людей, чужих мне..."
   Козлов приносил в редакцию написанные на квадратных листочках бумаги очень мелким почерком и канцелярским слогом очерки по истории города, но редактор редко печатал его труды, находя их нецензурными или неинтересными. Старик, вежливо улыбаясь, свертывал рукопись трубочкой, скромно садился на стул под картой России и полчаса, а иногда больше, слушал беседу сотрудников, присматривался к людям сквозь толстые стекла очков; а люди единодушно не обращали на него внимания. Местные сотрудники и друзья газеты все знали его, но относились к старику фамильярно и снисходительно, как принято относиться к чудакам и не очень назойливым графоманам. Клим заметил, что историк особенно внимательно рассматривал Томилина и даже как будто боялся его; может быть, это объяснялось лишь тем, что философ, входя в зал редакции, пригибал рыжими ладонями волосы свои, горизонтально торчавшие по бокам черепа, и, не зная Томилина, можно было понять этот жест как выражение отчаяния:
   "Что я сделал!"
   Дронов рассказал, что историк, имея чин поручика, служил в конвойной команде, в конце пятидесятых годов был судим, лишен чина и посажен в тюрьму "за спасение погибавших"; арестанты подожгли помещение этапа, и, чтоб они не сгорели сами, Козлов выпустил их, причем некоторые убежали. За это его самого посадили в тюрьму. С той поры он почти сорок лет жил, занимаясь историей города, написал книгу, которую никто не хотел издать, долго работал в "Губернских ведомостях", печатая там отрывки своей истории, но был изгнан из редакции за статью, излагавшую ссору одного из губернаторов с архиереем; светская власть обнаружила в статье что-то нелестное для себя и зачислила автора в ряды людей неблагонадежных. Жил Козлов торговлей старинным серебром и церковными старопечатными книгами.
   - Притворяется тихоньким, а должно быть, злой, - говорил Дронов, почесывая желтоволосый подбородок. - И - скуп, от скупости всю жизнь прожил холостяком.
   Дронов всегда говорил о людях с кривой усмешечкой, посматривая в сторону и как бы видя там образы других людей, в сравнении с которыми тот, о ком он рассказывал, - негодяй. И почти всегда ему, должно быть, казалось, что он сообщил о человеке мало плохого, поэтому он закреплял конец своей повести узлом особенно резких слов. Клим, давно заметив эту его привычку, на сей раз почувствовал, что Дронов не находит для историка темных красок да и говорит о нем равнодушно, без оживления, характерного во всех тех случаях, когда он мог обильно напудрить человека пылью своей злости. Этим Дронов очень усилил интерес Клима к чистенькому старичку, и Самгин обрадовался, когда историк, выйдя одновременно с ним из редакции на улицу, заговорил, вздохнув:
   - Удручает старость человека! Вот - слышу: говорят люди слова знакомые, а смысл оных слов уже не внятен мне.
   И, заглядывая в лицо Самгина, он продолжал странным, упрашивающим тоном:
   - Вы, кажется, человек внимательного ума и шикарной словесностью не увлечены, молчите все, так - как же, по-вашему: можно ли пренебрегать историей?
   - Конечно, нельзя, - ответил Клим со всею солидностью.
   Старик поднял руку над плечом своим, четыре пальца сжал в кулак, а большим указал за спину:
   - А они - пренебрегают. Каждый думает, что история началась со дня его рождения.
   Голосок у него был не старческий, но крепенький и какой-то таинственный.
   - Самомнения много у нас, - сказал Клим.
   - Именно! И - торопливость во всем. А ведь вскачь землю не пашут. Особенно в крестьянском-то государстве невозможно галопом жить. А у нас все подхлестывают друг друга либеральным хлыстиком, чтобы Европу догнать.
   Приостановясь, он дотронулся до локтя Клима.
   - Не думайте, я не консерватор, отнюдь! Нет, я допускаю и земский собор и вообще... Но - сомневаюсь, чтоб нам следовало бежать сломя голову тем же путем, как Европа...
   Козлов оглянулся и сказал потише, как бы сообщая большой секрет:
   - Европа-то, может быть, Лихо одноглазое для нас, ведь вот что Европа-то!
   И еще тише, таинственнее он посоветовал:
   - Вспомните-ко вчерашний день, хотя бы с Двенадцатого года, а после того - Севастополь, а затем - Сан-Стефано и в конце концов гордое слово императора Александра Третьего: "Один у меня друг, князь Николай черногорский". Его, черногорского-то, и не видно на земле, мошка он в Европе, комаришка, да-с! Она, Европа-то, если вспомните все ее грехи против нас, именно - Лихо. Туркам - мирволит, а величайшему народу нашему ножку подставляет.
   Шли в гору по тихой улице, мимо одноэтажных, уютных домиков в три, в пять окон с кисейными занавесками, с цветами на подоконниках. Ставни окон, стены домов, ворота окрашены зеленой, синей, коричневой, белой краской; иные дома скромно прятались за палисадниками, другие гордо выступали на кирпичную панель. Пенная зелень садов, омытая двухдневным дождем, разъединяла дома, осеняя их крыши; во дворах, в садах кричали и смеялись дети, кое-где в окнах мелькали девичьи лица, в одном доме работал настройщик рояля, с горы и снизу доносился разноголосый благовест ко всенощной; во влажном воздухе серенького дня медь колоколов звучала негромко и томно.
   - Может - окажете честь, зайдете чайку попить? - вопросительно предложил историк. - Как истый любитель чая и пьющий его безо всяких добавлений, как то: сливок, лимона, вареньев, - употребляю только высокие сорта. Замечательным угощу: Ижень-Серебряные иголки.
   Козлов остановился у ворот одноэтажного, приземистого дома о пяти окнах и, посмотрев налево, направо, удовлетворенно проговорил:
   - Самая милая и житейская улица в нашем городе, улица для сосредоточенной жизни, так сказать...
   Клим никогда еще не был на этой улице, он хотел сообщить об этом историку, но - устыдился. Дверь крыльца открыла высокая, седоволосая женщина в черном, густобровая, усатая, с неподвижным лицом.
   - Это - уважаемая домохозяйка Анфиса Никоновна Стрельцова, рекомендовал ее историк; домохозяйка пошевелила бровями и подала руку Сангину ребром, рука была жесткая, как дерево.
   - Стрельцовы, Ямщиковы, Пушкаревы, Затинщиковы, Тиуновы, Иноземцевы старейшие фамилии города, - рассказывал историк, вводя гостя в просторную комнату с двумя окнами - во двор и в огород. - Обыватели наши фамилий своих не ценят, во всем городе только модный портной Гамиров гордится фамилией своей, а она ничего не значит.
   Клим, почтительно слушая, оглядывал жилище историка. Обширный угол между окнами был тесно заполнен иконами, три лампады горели пред ними: белая, красная, синяя.
   "Цвета национального флага", - сообразил Самгин и почувствовал в этом нечто хотя и наивное, но - трогательное.
   Блестели золотые, серебряные венчики на иконах и опаловые слезы жемчуга риз. У стены - старинная кровать карельской березы, украшенная бронзой, такие же четыре стула стояли посреди комнаты вокруг стола. Около двери, в темноватом углу, - большой шкаф, с полок его, сквозь стекло, Самгин видел ковши, братаны, бокалы и черные кирпичи книг, переплетенных в кожу. Во всем этом было нечто внушительное.
   - В записках местного жителя Афанасия Дьякова, частию опубликованных мною в "Губернских ведомостях", рассказано, что швед пушкарь Егор - думать надо Ингвар, сиречь, упрощенно, Георг - Игорь, - отличаясь смелостью характера и простотой души, сказал Петру Великому, когда суровый государь этот заглянул проездом в город наш: "Тебе, царь, кузнечному да литейному делу выучиться бы, в деревянном царстве твоем плотников и без тебя довольно есть". В шведскую кампанию дерзкий Егор этот, будучи уличен в измене, был повешен.
   Рассказывая, старик бережно снял сюртучок, надел полосатый пиджак, похожий на женскую кофту, а затем начал хвастаться сокровищами своими; показал Самгину серебряные, с позолотой, ковши, один царя Федора, другой Алексея:
   - Ковши эти жалованы были целовальникам за успешную торговлю вином в царевых кабаках, - объяснял он, любовно поглаживая пальцем чеканную вязь надписей. Похвастался отлично переплетенной в зеленый сафьян, тисненный золотом, книжкой Шишкова "Рассуждение о старом и новом слоге" с автографом Дениса Давыдова и чьей-то подписью угловатым почерком, начало подписи было густо зачеркнуто, остались только слова: "...за сие и был достойно наказан удалением в армию тысяча восемьсот четвертого году". И особенно таинственно показал желтый лист рукописи, озаглавленной:
   "Свободное размышление профана о вредоносности насаждения грамоты среди нижних воинских чинов гвардии с подробным перечнем бывших злокозненных деяний оной от времени восшествия на Всероссийский престол Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Елисавет Петровны и до кончины Благочестивейшего Императора Павла I-го, включая и оную".
   - Замечательнейшее, должно быть, сочинение было, - огорченно сказал Козлов, - но вот - все, что имею от него. Найдено мною в книге "Камень веры", у одного любителя древностей взятой на прочтение.
   Показывая редкости свои, старик нежно гладил их сухими ладонями, в дряблой коже цвета утиных лап; двигался он быстро и гибко, точно ящерица, а крепкий голосок его звучал все более таинственно. Узор красненьких жилок на скулах, казалось, изменялся, то - густея, то растекаясь к вискам.
   - Умиляет меня прелестная суетность вещей, созданных от руки человека, - говорил он, улыбаясь, - Городок наш милый относится к числу отодвинутых в сторону от путей новейшей истории, поэтому в нем много важного и ценного лежит нетронуто, по укладкам, по сундукам, ожидая прикосновения гениальной руки нового Карамзина или хотя бы Забелина. Я ведь пребываю поклонником сих двух поэтов истории, а особенно - первого, ибо никто, как он, не понимал столь сердечно, что Россия нуждается во внимательном благорасположении, а человеки - в милосердии.