Старик снова что-то начал говорить - теперь уже что-то угодливое, хватая его за руки, но Мардохей его больше не слушал...
   Поступить на службу при царском дворце было такой великой честью, о которой Мардохей даже никогда и не мечтал. А для иудея это был и вовсе невозможным, немыслимым делом. Но ведь Мардохей не обманул начальника стражи, когда сказал, что его предки жили в Вавилоне. Мардохей напрямую бы сказал и о том, что он - из иудеев, если бы его кто-нибудь об этом спросил.
   "Значит, так нужно, чтобы я попал на службу во дворец, - подумал Мардохей, спеша со своей необычайной новостью к отцу. - Ведь если бы мне пришлось бы сказать, что я - из иудеев, меня ни за что не взяли бы на службу. Значит, так нужно, и так и будет..."
   Он заранее знал, что Иаир хоть и будет ворчать, но обрадуется в душе такому повороту событий. В лавке хорошо справлялся с делами его старший сын, но зато Мардохей на дворцовой службе сможет без излишего труда нажить достаток, который в старости станет его защитой.
   Совсем недавно Иаир с нескрываемым удовольствием подробно описывал за вечерней трапезой на редкость точные весы, на которых во дворце для всех служителей отмерялось серебро из царской казны.
   Приблизительно догадывался Мардохей и что скажет жена его, Мара.
   "Делай, как тебе лучше, - робко улыбнется Мара. - А я буду делать, что ты скажешь, лишь бы тебе и нашим детям было лучше. Наверное, тебе будет к лицу шапка стражника с острым наконечником, ведь тебе тоже дадут такую шапку, Мардохей?"
   Но отец Мардохея, старости лет сделавшийся ещё более речистым, не ограничился столь коротким напутственным словом.
   "Вот что запомни, сынок - служи заметно, но при этом не высовывайся, сказал старый Иаир. - Оглядывайся на края, а сам всегда держись середины. Не гонись за горами жемчуга, но никогда не отказывайся от заработанной пшеницы. Даров ни от кого не принимай, потому что дары зрячих делают слепыми и быстро портят любое хорошее дело. Никогда не бегай глазами при виде царских начальников, но и не пялься ни на кого во все глаза, а то ведь ты и в лавке иногда уставишься иногда на таракана на стене, да и стоишь, открыв рот, как дурковатый. Хорошо, что теперь тебе за то, что ты будешь столбом стоять, будут ещё и деньги платить, ничего не скажешь - повезло тебе, сынок. Но все же ты просись на службу в самый укромный уголок, чтобы тебя с улицы никто не видел, и никто из иудеев не доложил бы на тебя от зависти, а то ведь все люди разные, ни один на другого не похож. И не сказывай никому, что ты - иудей, потому что все нас не любят и боятся нашего Бога, единого и невидимого, который умеет такие чудеса, какие не по силам сделать их раскрашенным поленьям и золоченым истуканам. Но при этом все, кто ни попадя, нарочно от зависти над нами смеются, и говорит, что мы произошли от египетских прокаженных... А ведь не напрасно я тебе, сын, дал имя вавилонское, приятное для слуха и царского начальника, и простого иудеянина - как знал, что придет день, и моя хирость для чего-нибудь, да сгодится! Я и тебе, сынок, говорю: всегда далеко наперед...
   2.
   ...думать, много думать надо."
   Но теперь, когда Мардохей часами стоял неподалеку маленьких ворот, повернувшись лицом к лестнице, он успевал о многом передумать и понять на новый лад. Работа стража оказалась не сложной и даже по-своему приятной: заметить и остновить чужака, поприветствовать поклоном проходящего мимо вельможу, а в основном - часами неприметно стоять возле большого дуба, сливаясь с тенью от его ветвей и предаваться неспешному течению мыслей и воспоминаний.
   Удивительно, что мысли человеческие не имели ни начала, ни конца, и по велению Господа всегда являлись неожиданно - то в виде ярких картинок, то, как незаконченный разговор или чье-то лицо, и даже целая череда лиц, и никогда не известно, куда и зачем тебя они уходили, где исчезали или на время снова прятались.
   Например, вспоминая про жену, Мрдохей всегда видел её почему-то совсем молодой, с ярко-рыжими волосами, распущенными по голым плечам, какой она предстала ему впервые ночью после свадебного пира, хотя с тех пор Мара стала уже совсем другой и даже волосы её заметно потемнели и обычно были скрыты под плотной накидкой. И все же ни у кого не было таких волос, как у Мары и такой косы, сплетенной, словно из бронзовых нитей, не говоря уже о добром сердце.
   Зато приемная дочь, Гадасса упрямо возникала в воображении Мардохея в виде миртового дерева, и первым делом он видел мысленным взором её тонкий, гибкий стан, трепетные руки, а только потом - глаза, глядщие на мир из неведомой глубины и хранящую в себе тайну, много нераскрытых тайн.
   Старший сын Мардохея, Вениамин, в его вображении почему-то всегда был охотником и бежал по жизни с невидимым колчаном стрел за плечами, а младший, Хашшув - представлялся тихим пастухом, и почему-то за него гораздо сильнее томилась душа, хотя оба ребенка жили в большом городе, в каменном доме, вдалеке от непроходимых лесов и пастбищ, и никакого отношения к действительности все эти фантазии, конечно же, не имели.
   А как объяснить, что Уззииль, в дом которого Мардохей нередко приходил по субботам, неизменно представлялся ему в образе тихо жужжащей, медоносной пчелом, и не было никакой возможности заменить эту пчелу чем-либо другим. Вспоминая что-либо из рассказов Уззииля, он так и видел: сначала мохнатую, деловитую пчелу на цветке, а потом уже - его настоящее, обрамленное бородой, светло-карие, почти что желтые, внимательные глаза.
   Подобные странные мысли Мардохей приписывал тому, что у него есть слишком много лишнего времени, позволяющего никуда не торопиться и начинать думать с самого начала, издалека, с пчелы и дерева и колчана со стрелами.
   В конце-концов, все люди так устроены, что в памяти у каждого протекает своя, невидимая река мыслей и чувств, которая пересыхает только лишь после смерти человека, а, может быть, никогда не пересыхает вовсе.
   Три раза в день Мардохей садился на землю и молился Господу, радуясь тому, что никто не обращает на него внимания, зато он при этом видит всех и глазами, что пока ещё ясно, во всех красках видели окружающее, и мысленным взором, который достигал и до его дома на окраине города, и до Вавилона, где когда-то на берегу канала стоял дом его деда, а иногда - даже до Иерумаслима, где, как он слышал, иудеи уже почти что восстановили из руин свой храм и постепенно обустраивали город.
   Но нередко приходили и беспокойные, бурливые мысли, и от них трудно было отделаться, прежде чем они не поднимут в душе тяжелую смуту, и в последнее время приемная дочь, Гадасса, чаще всего утраивала в душе Мардохея такое беспокойство.
   Начать с того, что с какого то времени девочка начала хорошеть буквально с каждым днем и уже считалась первой красавицей в округе - никто не узнавал в ней теперь маленькую худышку-заику. Но, главное, и что характер у Гадассы сделался слишком уж неровным: то она становилась излишне горделивой и даже надменной, а иной день из-за любого пустяка начинала захлебываться от рыданий.
   Недавно Мардохей сказал приемной дочери, что о ней с большим пристрастием расспрашивал Салмей - во всех отношениях достойный и красивый юноша, к тому же взятый во дворец заниматься переводов писем и указов на язык иудеев, но Гадасса вдруг заплакала.
   "Ну и пусть Салмей служит во дворце, - сказала она с обидой в голосе. - Если ты так гордишься им, я тоже стану жить во дворце, и скоро стану царицей. Или ты думаешь, я не смогу стать женой царя? И никогда больше не называй Салмея моим женихом - я выйду замуж только за...царя, или вообще никогда ни за кого в жизни."
   "Но я вовсе и не называл Салмея твоим женихом, - озадаченно пробормотал Мардохей, не понимая, чем он сумел так расстроить Гадассу и отчего она опечалилась словам, которые любая другая девушка выслушала бы с радостью. - Но я желал бы, чтобы ты, когда придет время, жила не в гареме какого-нибудь иноверца, будь он хоть знатным вельможей, хоть самим царем, а вышла замуж за хорошего человека из нашего народа, за иудея, а Салмей к тому же ещё и умен, и молод, и красив..."
   "Обещай, что ты больше никогда не будешь мне говорить о нем, не называть его имени, и вообще я не хочу, чтобы ты говорил мне о женихах!" воскликнула Гадасса и с тех пор Мардохей стал старательно избегать с приемной дочерью разговоров на эти темы, поручив вести их Маре, у которой, похоже, это тоже плохо получалось.
   "Она говорит, что согласится стать только женой царя, и я не могу понять, что у неё на уме, - пожаловалась как-то вечером Мара. - А теперь она к тому же каждый день просит, чтобы ты отвел её во дворец царя Артаксеркса, в жнский дом Гегая, куда со всех концов света для царя привозят наложниц. И я снова не могу разобраться: шутит она или говорит серьезно? И ещё Гадасса велит, чтобы её называли только персидским именем Эсфирь, как зовет её старый Иаир. Что все это значит, Мардохей?"
   "Не знаю...Может быть, ей был какой-нибудь голос или особый знак, неуверенно предположил Мардохей. - Но мне это тоже странно. Все иудейские девушки даже в своих мыслях гнушаются ложа необрезанных."
   "А правда ли, что она видела царя? - спросила вдруг Мара. - Девочка говорит, что полюбила его тогда с первого взгляда, и что он совсем не страшный. Она говорит про это так убежденно, что я начинаю верить ей..."
   "Глупости, - нахмурился Мардохей. - Где она могла видеть царя? Она просто сочиняет всякие небылицы, все девушки в этом возрасте, пока не выйдут замуж, придумывают множество историй, на которые не нужно обращать никакого внимания...Я сам виноват, что взял её тогда во дворец, не нужно нам было тогда ходит на тот пир."
   "Ты всегда говоришь, что сам во всем виноват, хотя на тебе нет никакой вины, - прошептала Мара, приникая к Мардохею со счастливым и растерянным лицом. - И ты весь в этом, мой Мардохей."
   Она до сих пор никак не могла понять, почему такой необыкновенный человек, как её муж, однажды выбрал из других девушек именно её себе в жены, подарил двух сыновей и одну приемную дочь, был с ней так ласков и доверчив.
   Из природной стыдливости Мара не стала сейчас пересказывать мужу слова соседки, которая заметила, что у Гадассы словно бы в одночасье и волосы как будто бы сделались пышнее, и ресницы загнулись к бровям, и груди налились, как гранатовые яблоки.
   "А почему бы вам и впрямь не отдать свою дочку во дворец к царю? спросила бесхитростная соседка. - К чему такой красоте пропадать даром? А, может, приемная деовочка и впрямь подкидыш из какого-нибудь знатного княжеского рода? Таких историй немало рассказывают женщины возле колодца."
   ...Мардохей вздохнул и снова посмотрел на лестницу из черного камня она была безлюдна, и даже слуги сегодня не выходили на задний двор.
   Но он знал о существовании ещё одной, невидимой лестницы - лестницы власти, по которой всякий день, и сегодня тоже без устали сновали дворцовые люди, то удалясь, то, снова приближаясь к трону и царским милостям. Некоторые поднимались по этой лестнице туда, что они называли вершины, другие быстро становились неугодными владыке и его вельможам, и вскоре навсегда исчезали из царского дома или подвергались мучительным казням. Понять смысл этих перестановок, возвышений и падений было невозможно, недоступно для понимания Мардохея, и оттого - странно и дивно наблюдать за переменами человеческих судеб, оставаясь скрытым от этого круговорота под сенью старого дуба и ежедневными молитвами.
   Словно в отдельной стране внутри большого города, во дворце действовали свои законы, - здесь замышлялись кровопролитные войны, издавались указы, плелись интриги, все покупалось и продавалось за золото и дорогие подарки. Каждый старался извлечь из своей службы при царе наибольшую выгоду и любой ценой подняться на более высокую ступеньку невидимой лестницы, даже если при этом приходилось переступать через чье-то распластанное тело - и все это была сплошная суета сует, песок, вздымаемый ветром, погоня за собственной тенью. Мардохей с первого дня службы взял себе за правило не брать здесь ни у кого из рук даже горсти фиников, ссылаясь на свои якобы больные зубы, не говоря уже ни о чем другом.
   Больше всех нравился Мардохею во дворце бывший главный садовник Гегай, который неожиданно получил новое, более высокое назначение и стал стражем наложниц царя Артаксеркса, заметно потеснив при этом сурового евнуха Шаазгаза. За последний год Шаазгаз от обиды даже сделался ниже ростом, сгорбился и стал ещё темнее лицом, хотя и прежде из-за своего характера страдал болезненным разлитием желчи.
   А круглый, как шар, неутомимый Гегай и сам немало удивлялся случившийся в его жизни перемене, случившейся вскоре после семидневнего пира, который он вспоминал с содроганием из-за огромного количества вытоптанных цветов в день всенародного, пьяного и кровопролитного безумства. Гегай думал, что никогда не оправится после того, когда толпой людей в одночасье были уничтожены редчайшие сорта роз и пионов, которые он терпеливо выращивал и лелеял несколько лет подряд. Но судьба наградила его за все тревоги и обиды.
   Именно Гегаю, который выращивал во дворце небывалые по красоте розы и пионы, а не суровому евнуху Шаазгазу, законному стражу царских жен, была доверена забота о молодых, пригожих девицах, привозимых в царский дворец наблюдателями со всех уголков царства для молодого царя, чтобы тот выбрал из них для себя царицу. Никто уже не помнил, кому из царских евнухов первому в голову пришла простая мысль, что если Гегай умеет вырастить из невзрачного семечка пышный цветок, то он наверняка знает и такой секрет, как взрастить для царя новую царицу, чтобы владыка наконец-то утешился после Астинь. Каким-то Гегай лучше всех угадывал, какие следует выдавать девицам притирания и умащения, сам распоряжался, сколько им следут гулять и как развлекаться, другими словами - устроил в своем доме чуть ли райскую жизнь для молоденьких красавиц.
   "От сильного ветра и у роз только лепестки облетают, что же вы хотите от человеческих жен?" - так говорил Гегай, кгда его упрекали в том, что предоставлял девицам слишком много свободы, и из окон го дома постоянно слышались музыка и смех.
   Ровно двенадцать месяцев было положено проводить под началом Гегая каждой из вновь прибывших во дворец девиц, потому что он сам назначил такой срок: первые шесть месяцев должны были проходить купания в реке или бассейне и притирания одним только миртовым маслом, а ещё шесть месяцев умащения разнообразными и более тонкими ароматами, притягательными для самых разборчивых мужчин. Только после этого неузнавамо похорошевшая девица, по словам Гегая, была готова войти к царю и имела хоть какую-то возможность понравится царю больше всех других жен и стать царицей.
   Кое-кто во дворце даже подсмеивался над Гегаем, говоря, что в своих неустанных стараниях он путает мужей, а в том числе и царя, с пчелами, которые обычно слетаются на сладкие запахи и евнух забывает обо всем остальном. Но они лукавили - Гегай ни о чем не забывал, и выполнял свою работу на славу. Что бы из украшений или одежды не потребовала девица перед выходом к царю, Гегай исполнял любые её желания и самые невероятные прихоти, и царским сокровищехранителям было приказано выдавать в этот день для дома Гегая лучшие украшения на волосы, шею, ноги, руки и грудь.
   Ничего не поделаешь - все знали, что после злополучного указа о царице Астинь, Артаксеркс был особенно гневлив и несдержан в словах по отношению к женщинам, и в те дни, когда из женского дома Гегая в покои царя входила новая девица, даже царские евнухи с замиранием сердца ожидали чуда. Но прошло уже больше года после пира, на который отказалась явиться царица Астинь, а замены ей, несмотря на все старания Гегая, до сих пор ещё найти не удалось.
   "Так всегда бывает, - говорил неутомимый Гегай. - Одни цветы вянут, другие пышно расцветают, а третьи ещё только-только показали из земли маленькие ростки. Кто занет, может быть, как раз среди этих ростков где-то проклюнулась и будущая царица? Великий бог света, слонца и плодородия, всемогущий Мирту, показывает нам, что не сразу поднимаются до небес деревьи и вызревают колосья, а учит всех терпению..."
   После того, как девица однажды входила в царский дворец, она больше никогда не появлялась в доме Гегая, так как с тех пор считалась царской женой и переходила под надзор другого евнуха, Шаазгаза. Но Гегай никогда не вспоминал про эти уже распустившиеся цветы, а все свои заботы переносил на новых, только что привезенных во дворец красавиц - таких же юных и испуганных, особенно если они были доставлены во дворец из далеких, глухих областей.
   Что и говорить, приятно было всякий раз вспоминать Мардохею про Гегая, представлять его круглое и гладкое лицо, смешную походку вперевалочку, неизменную улыбку. Но совсем не то, если в его мысли вдруг влезал Шаазгаз, другой страж царских жен, или же везирь и царский любимчик Аман Вугеянин, который даже в пьяном виде, еле держась на ногах, направо и налево отдавал заплетающимся языком приказы о наказаниях неугодных ему людей. Временами Аман Вугеянин вползал даже и во сны Мардохея, и тогда пестрая, яркая одежда везиря почему-то напоминала змеиную или драконью кожу и казалась такой холодной на ощупь, что к ней страшно было случайно прикоснуться. А один раз Мардохей увидел сон...
   Впрочем, он не позволял себе держать этот сон в памяти, потому что следом всегда накатывали какие-то неясные предчувствия, несмотря на то, что у сновидения был вполне хороший, счастливый конец.
   Еще у Амана Вугеянина были сыновья от разных наложниц, которых называли в Сузах "змеиным отродьем" - они не только расхаживали по городу в ярких, дорогих халатах и с оружием в руках, но и воообще вели себя, как судьи и сразу же как палачи. Могли запросто ворваться в любой дом, брать все, что приходилось им по нраву, наказывать и миловать по своему усмотрению, даже убивать. Каким-то образом они поднялся по невидимой лестнице власти, и оказались на самой её верхушке - вершине вседозволенности!
   Лестница, тоже лестница...
   Нет, Мардохею вовсе не тягостно и не скучно было день за днем стоять на одном и том же месте и смотреть на лестницу из черного камня, а иногда на...
   3.
   ...тайные садовые ворота.
   Мардохей глядел на маленькие садовые ворота, когда со стороны женского дома Шааггаза появились двое слуг, которые с трудом удерживали в руках большой холщовый мешок. Только когда они подошли совсем близко и торопливо прошли мимо, Мардохей понял, что это - саван, и в накрепко зашитом мешке слуги женского дома Шаазгаза выносили со двора царского дома покойника.
   Шаагаз шел следом, сопровождая эту небольшую процессию до ворот, зачем-то становился возле Мардохея и мрачное лицо его, обрамленное небольшой короткой бородой, словно вырубленной из темно-синего камня, сегодня было ещё более мрачным, чем обычно.
   "Эти царские жены мрут, как мухи," - сказал Шаазгаз вслух, хотя Мардохей ни о чем его не спрашивал и даже старался не смотреть на его неприятное лицо.
   "Хотя нет, они ещё хуже, - продолжал Шаазгаз, - Все же мухи более живучи, и к тому же умеют без труда откладывать личинки и оставлять после себя потомство. А эта Статира полгода ходила с огромным животом и всех донимала по ночам ужасными стонами, а когда пришло время родов, умерла в самом начале схваток, и дитя её тоже издохло ещё в утробе."
   И Шаазгаз произнес длинное и гортанное ругательство, подняв лицо к небу, словно хотел промыть руганью горло и, заодно, свою нечистую душу. Мардохею ничего не оставалось делать, как молча изучать извилины на дубовой коре и выслушивать речи царского евнуха, стража царских жен, который не мог больше держать в себе гнев и зачем-то принес его сюда, под дерево.
   "Они все ненавидят меня, я знаю. Но все потому, что Гегай целый год балует этих глупых куриц, закармливает их сладостями, вымачивает в благовониях и потакают всяким глупостям - вот они и думают, что для них всегда будет такая жизнь. Но кто бы мне ответил - ради чего столько напрасных стараний? Женщина - она и есть женщина: чем обезьяна безобразнее, тем больше кривляется. Или я неправду говорю?"
   А так как Мардохей по-прежнему молчал и лишь заметно передернул плечами, Шаазгаз воскликнул с новым воодушевлением:
   "И все купания и благовония нужны только для того, чтобы какая-нибудь из них всего только один раз предстала перед нашим царем и провела с ним одну ночь! Да что там, ночь - уже через час, а то и раньше Харбона вызывает меня во дворец, чтобы я отвел царскую жену в женский дом, и ни про одну из них царь больше никогда в жизни не вспоминает! Ха, ни одну из них он больше никогда не призывает к себе по имени и после той ночи все они тотчас же умирают в его сердце. Но лучше бы все они и в самом деле исчезли в преисподней и не доставляли мне столько хлопот!"
   Мардохей с нескрываемым удивлением посмотрел на распалившегося не в меру Шаазгаза, и тот, обрадованный, что его кто-то слушает, пояснил с готовностью:
   "А что? Знал бы ты, сколько никчемных дармоедок собралось за последний год в моем доме - даже я, лучший из лучших в своем деле, начал путать их имена и лица. И все они только ноют, требуют сладостей, да песен. И ничего не делают полезного, только распустят до пола свои волосья, чешут их разными гребнями и вздыхают об отцовских домах или о доме этого глупца Гегая, разрисовывают себе красками глаза и губы, примеряют украшения, до полуночи гадают на костях и пьют вино. Была бы моя воля, из всех них я оставлял бы лишь тех, у кого после единственной ночи с царем хотя бы округлялся живот, а остальных бы прочь выбрасывал, как негодный мусор! Одна лишь Статира пыталась выносить царского отпрыска, да и то сегодня слуги закопают её в неопознанном месте, а остальные ведь даже и этого не достойны..."
   Шаазгаз по-прежнему стоял возле Мардохея, с наслаждением подставив солнцу свое бледное лицо, на котором его борода, густые брови и черные глаза казались резко очерченными и на удивление страшными. Суровый евнух редко покидал стены своего дома, сильно смахивающего на темницу, и теперь, похоже, радовался возможности хотя бы несколько минут постоять на солнышке и с кем-нибудь поговорить, нисколько не смущаясь, что высокий старжник молчал, но, как ему казалось, почтительно его слушал.
   Рассказывали, что из женского дома Шаазгаза по ночам нередко доносились женский плач и стоны. Но что там творилось за стенами? Этого никто не знал и сейчас Мардохей начинал смутно об этом догадываться...
   Считалось, что царь Артаксеркс Великий может в любую минуту вспомнить про какую-нибудь из своих прежних жен, призвать её к себе по имени и тогда Шаазгаз обязан в ту же минуту доставить её из гарема во дворец. Но за то время, которое прошло после отстранения царицы Астинь, Артаксеркс ни одну из них не вспоминал, и лишь раз в месяц позволял приводить на свое ложе новенькую двицу из "цветника Гегая", чтобы тут же про неё забыть.
   И тогда единственным хозяином - владыкой, царем, тюремщиком, палачом! - для женщин становился евнух Шаазгаз, упивающийся своей властью за закрытыми дверями и вымещавший на них свою лютую ненависть ко всему женскому роду. И ему не важно было, что потом жены х стонали по ночам, как болотные выпи, и что красота их постепенно меркла - такова уж женская судьба...
   "...Всякую козу когда-нибудь вешают за её же ногу, - удовлетворенно усмехнулся Шаазгаз, и сплюнул себе под ноги, в траву. - А то - ишь ты! все мечтают стать царицами, всякая безымянная девица, привезенная во дворец из далекой пустыни..."
   Мардохей помнил, какие мрачные дни потянулись для дворцовых слуг сразу же после пира, на который отказалась явиться царица Астинь. Когда гнев царя утих и на следующее утро он вспомнил об Астинь и о том, что определено с ней сделать по указу, Артаксеркс, как рассказывали потом утренние прислужники, сделался совсем зеленым, и даже не пожелал подниматься со своего ложа. Несколько дней его лечили лучшие лекари и жрецы, а из Вавилона был срочно доставлен во дворец великий жрец бога Мардука, оживляющий даже мервецов. Священной палочкой он рисовал на земле образ царя, над которым читал заклинания, долго кропил это место водой, простирал к небу руки. А египетские врачеватели советовали применить к царю специальные ароматические бани, уравновешивающие влажный и сухой воздух, а также кровопускание, которое помогло бы устранить дурную кровь, вызывающую упадок сил.
   "Царю нужна женщина, новая царица, - коротко сказал тогда Харбона. Он ещё слишком молод, его кровь бурлит и взывает к новой жизни, неужто вы сами этого не видите?"
   И тогда царские евнухи приказали, чтобы царю Артаксерксу срочно начали искать молодых, красивых видом девиц взамен царицы Астинь, и во все области были назначены специальные наблюдатели, знающие толк в женской красоте.
   Признаться, Мардохей давно уже не слушал, о чем злобно бубнил вслух евнух Шаазгаз, потому что думал теперь о Гадассе, о её навязчивых просьбах ответи её в дом Гегая и про глупые её уверения, что она непременно станет царицей, божественной супругой царя Артаксеркса.
   "Никогда, - подумал сейчас Мардохей. - Никогда этого не будет, пока я жив. Она просто не представляет, что её ожидает затем в доме Шаазгаза, в этих мрачных застенках..."
   "Они - как сандалии, жмущие ногу нашего господина, - говорил тем временем Шаазгаз, царский евнух. - Их дыхание - как смола, нет, как блевотина, размазанная по праздничному платью. Их лона - что, распахнутые настеж двери, не способные удерживать ни ветра, ни дождя...Потому-то наш владыка, как к жене, прилепился душой к Аману Вугеянину, а с ними ему невкусно пить вино."