ошибок. А уж повторять их - недопустимая роскошь.

К. Прутков-инженер, мысль No 22

Теперь аспирант читал записи придирчиво, с ревнивым любопытством: ну,
чего же достиг он, который намеревался "ручки вертеть"?
"1 июня. Уфф... все! Информационная камера готова. Завтра начинаю опыты
с кроликами. Если следовать общей традиции, то полагается начинать с
лягушек... но чтобы я взял в руки эту гадость! Нет, пускай жабами занимается
мой дубль-аспирант. Аспирант суть первый ученик в науке, ему приличествует
прилежание. Как-то он там?"
"2 июня. Оснастил кроликов датчиками, запустил в камеру - всех сразу.
Пусть нагуливают информацию".
"7 июня. Четыре дня кролики обитали в камере: лакомились морковкой и
капустными листьями, трясли ноздрями, дрались, спаривались, дремали. Сегодня
утром сделал первую пробу. Надел "шапку Мономаха", мысленно скомандовал
"Можно!" - и "машина-матка" сработала! Четыре кролика-дубля за полтора часа.
Гора с плеч - машина действует. Любопытная деталь: зримое возникновение
кроликов (что делается до этого, не знаю) начинается с кровеносной системы;
красно-синие сосуды намечаются в золотистой жидкости точь-в-точь как в
желтке насиженного курицей яйца.
Ожив, кролики всплывали. Я их вылавливал за уши, купал, тепленьких и
дрожащих, в тазике, потом подсаживал к обычным. Встреча естественных и
искусственных двойников носила еще более пошлый характер, чем некогда у нас
с дублем. Они недоуменно пялились друг на друга, обнюхивались и (поскольку у
них нет второй сигнальной системы, чтобы объясниться) начинали драку. Потом
уставали, снова обнюхивались и далее вели нормальную кроличью жизнь.
Главное, машина работает по моему заказу, без отсебятины. Надеть
"шапку", вспомнить (желательно зримо), какого именно кролика ты хочешь
продублировать, дать мысленное разрешение - и через 25-30 минут он
барахтается в баке. Противоположную операцию - растворение возникающего
кролика по команде "Нет!" - "машина-матка" тоже выполняет безукоризненно.
За успехи и прилежание я скармливаю ей соли, кислоты, глицерин,
витамины и прочие реактивы по списку. Совсем как селедку дрессированному
тюленю".
"20 июня. Когда получается, так получается. А вот когда не получается,
так хоть головой бейся... Все эти дни я пробую остановить синтез кролика на
какой-нибудь стадии. Какие только команды я не перепробовал: "Стоп!",
"Замри!", "Хватит!", "Нуль!" - ив мысленном и в звуковом выражении - и все
равно: либо синтез идет до конца, либо происходит растворение.
Похоже, что "машина-матка" работает как триггер вычислительной машины,
который либо заперт, либо открыт, а в промежуточном положении остановиться
не может. Да, но сложной машине следует вести себя более гибко, чем этой
ерундовой схемке. Пробуем еще..."
"б июля. Жизнь остановить нельзя - вот, пожалуй, в чем дело. Всякая
остановка жизни есть смерть. Но смерть - это только миг, за которым
начинается процесс распада или в данном случае растворения. А я синтезирую
живые системы. Да и сама "машина-матка" - собственно, живой организм.
Поэтому ничего в ней застыть не может.
А жаль, это было бы очень удобно... Сегодня появился на свет первый
приплод от искусственного самца и обычной крольчихи - восемь беленьких
крольчат. Это, наверно, важный факт. Только и без того очень уж много у меня
кроликов.
Черт возьми, но должна же "машина-матка" подчиняться более тонким
командам, чем "Можно!" и "Нет!". Я должен управлять процессом синтеза, иначе
все замыслы мои летят в тартарары..." "
"7 июля. Так вот как ты работаешь, "машина-матка"! И до чего же
просто...
Сегодня я приказал машине еще раз воспроизвести кролика-альбиноса
Ваську. Когда он прозрачным видением проявился в середине бака, я
сосредоточил внимание на его хвостике и вообразил его длиннее. Никаких
изменений не последовало. Это было что-то не то. Я так и подумал с досадой:
"Не то..." - и тут в кролике все начало меняться! Контуры тела заколебались
в медленном ритме: тело, уши, лапы и хвост кроля то удлинялись и утолщались,
то укорачивались и худели; органы внутри пульсировали в том же ритме. Даже
цвет крови стал меняться от темно-вишневого до светло-красного и обратно.
Я вскочил со стула. Кролика продолжало "трясти". Формы его все более
искажались, окарикатуривались; дрожание становилось все более частым и
размашистым. Наконец альбинос расплылся в серо-лиловую туманность и
растворился.
Сначала я напугался: картина напоминала давний "бред" машины! Вот
только ритм. Все колебания размеров и оттенков были удивительно
согласованы...
И тут я все понял. Сам понял, черт побери! - желаю это отметить.
Первоначальную информацию о кролике машина получила конкретную и
однозначную. Она комбинировала все информационные детали, искала точный
вариант; но там ищи не ищи - что записано, то и воспроизведешь. Из деталей
мотоцикла не соберешь пылесос.
И вдруг в машину поступает сигнал "Не то" - не отрицание и не
утверждение - сигнал сомнения. Он нарушает информационную устойчивость
процесса синтеза кролика; грубо говоря, сбивает машину с толку. И она
начинает искать: что же "то" - простым методом проб (чуть больше, чуть
меньше), чтобы не нарушить систему... Но машина не знает, что "то", и не
получает подтверждений от меня. Тогда происходит полное расстройство системы
и растворение: не то - значит не то...
И тогда (вот чем хороша работа исследователя: напал на жилу и в течение
дня при помощи одной-двух идей можешь сделать работу, которую иначе не
осилишь и за годы!) я снова надел "шапку Мономаха" и скомандовал машине
"Можно!". Теперь я знал, что буду делать с дублем кролика. Он образовался. Я
сосредочил внимание на его хвосте (цепь связи: биоимпульсы от сетчатки моих
глаз с изображением кроличьего хвоста ушли в мозг - в "шапку Мономаха" - в
машину, а там - сравнение и отбор информации - машина зафиксировала мое
внимание) и даже поморщился, чтобы выразительней вышло:
"Не то!" В машину пошел мощный разбалансирующий импульс информации.
И хвостик стал укорачиваться. Чуть-чуть...
"Не то!"
Хвостик дрогнул, чуть удлинился...
"Вот-вот! То!"
Хвост замер. "Не то!" Еще удлинился...
"То!" Замер. "Не то! То! Не то! То!" - и дело пошло. Самым трудным было
уловить колебание в нужную сторону - и подтолкнуть. Дальше я транслировал в
"машину-матку" уже не элементарные команды "то - не то", а просто молчаливое
поощрение. Хвост удлинялся; в нем выросла цепочка мелких позвонков, они
покрылись волокнами мышц, розовой кожей, белой шерстью... Через десять минут
дубль-Васька стегал себя по бокам мокрым белым хвостом, как разъяренный
тигр.
А я сидел на стуле в "шапке Мономаха", и в голове творилась
невообразимая толчея из "Н-ну!..", "Вот это да!", "Елки-палки!", "Уфф..." -
как всегда, когда еще не можешь выразить все словами, но чувствуешь: .
понял, теперь не уйдет! И лицо мое, наверно, выражало ту крайнюю степень
блаженства, какая бывает только у пускающего слюну идиота.
Все. Никакой мистики. "Машина-матка" работает по той же системе "да -
нет", что и обычные вычислительные машины..."
- Правильно, - кивнул аспирант. - Но... это довольно грубое управление.
Впрочем, для маяйгаы... да чего там, молодец!
"...Но, черт, как все-таки здорово! По моей команде "да", "не то",
"нет" машина формирует клетки, ткани, кости... Это могут лишь живые
организмы, да и то гораздо медленнее.
Ну, голубушка, теперь я выжму из тебя все!"
"15 июля. Теперь мы, что называется, сработались с машиной. Точнее, она
научилась принимать, расшифровывать и исполнять не разбитые на
последовательность "то" и "не то" приказы моего мозга. Суть обратной связи и
содержание команд осталось прежним - просто все происходило очень быстро. Я
воображаю: что и как надо изменить в возникающем дубле-кролике. Ну, все
равно как если бы я рисовал или лепил этот кроличий образ.
Машина теперь - мои электронно-биохимические руки. Как это роскошно,
великолепно: усилием мысли лепить разнообразных кроличьих уродцев! С шестью
ногами, с тремя хвостами, двухголовых, без ушей или, наоборот, с отвислыми
мохнатыми ушами дворняг. Что там доктор Моро с его скальпелем и карболкой!
Единственное орудие труда - "шапка Мономаха"; не надо даже ручки вертеть.
Самое занятное, что эти уродцы живут: чешутся четырьмя лапами и наворачивают
морковку в две пасти..."
- Легкая работенка, - с завистью пробормотал аспирант. - Просто как в
кино: сиди, посматривай... Ничего не болит, нечего бояться. Никаких тебе
сильных страстей - инженерная работа...
Он вздохнул, вспоминая свои переживания. К болям при различных
автовивисекциях он привык сравнительно просто: когда знаешь, что болезнь
пройдет, рана зарастет, боль становится обычным раздражителем, вроде яркого
света или громкого звука - неприятно, но не страшно. Когда знаешь... В своих
продуманных опытах он это знал. Любое новое изменение он начинал тоже с
малых проб - проверял ими, как выдерживает изменение организм; на крайний
случай под рукой всегда были лекарства, ампулы нейтрализаторов и
антибиотиков, телефон, по которому можно вызвать "Скорую помощь". Но был у
него один непродуманный опыт, в котором он едва не погиб... Собственно, это
был даже не опыт.
...Шел факультативный практикум по радиобиологии.
Студенты-третьекурсники обступили бассейн учебного уранового реактора, с
уважением смотрели на темный ячеистый цилиндр в глубине - от него
рассеивался в воде зеленый спокойный свет, на тросики, никелированные
штанги, рычаги и штурвальчики управления над ним.
- Это красивое, цвета молодой травы сияние вокруг тела реактора, -
сочным баритоном говорил профессор Валерно, - называется "черенковским
свечением". Оно возникает от движения в воде сверхбыстрых электронов, кои, в
свою очередь, возникают при делении ядер урана-235...
Кривошеин ассистировал, то есть просто сидел в сторонке, скучал и ждал,
когда профессор пригласит его произвести демонстрационный опыт. Собственно,
Валерно за милую душу мог бы произвести этот "опыт" сам или попросить
студента, но ему при его научном чине полагался квалифицированный ассистент.
"Вот и сиди..." - уныло размышлял Кривошеин. Потом ему пришло в голову, что
он не испытывал еще на себе лучевую болезнь. Он встрепенулся, стал
обдумывать, как это сделать. "Взять колбу воды из реактора и для начала
устроить себе легкий радиационный ожог... Дело-то серьезное!"
- ...Наличие интенсивного черенковского свечения в воде свидетельствует
о наличии интенсивной радиации в окрестности тела реактора, - нудно объяснял
Валерно, - что и не удивительно: цепная реакция. Возрастание яркости
свечения свидетельствует о возрастании интенсивности радиации, уменьшение
яркости - соответственно о противоположном. Вот, прошу смотреть, - он
повернул штурвальчик на щитке вправо и влево. Зеленый свет в бассейне
мигнул.
- А если крутануть совсем вправо, взрыв будет? - опасливо осведомился
рыжий веснушчатый юноша в очках.
- Нет, - еле сдерживая зевок, ответил профессор (такой вопрос задавали
на каждом занятии). - Там ограничитель. И, помимо него, в реакторе
предусмотрена автоблокировка. Как только интенсивность цепной реакции
превзойдет дозволенные пределы, автомат сбрасывает в тело реактора
дополнительные графитовые стержни... вон те, видите? Они поглощают нейтроны
и гасят реакцию... А теперь познакомимся с действием радиоактивного
излучения на живой организм. Валентин Васильевич, прошу вас!
Кривошеин подкатил к бассейну тележку с аквариумом, в котором извивался
черным, отороченным бахромой плавников телом и скалил мелкие зубы
полуметровый угорь.
- Вот угорь речной, Anguilliformes, - не поворачивая головы, объявил
Валерно, - самая живучая из речных рыб. Когда Валентин Васильевич выплеснет
его в бассейн, угорь, повинуясь инстинкту, тотчас уйдет в глубину... м-м...
что лично я на его месте не делал бы, поскольку самые удачливые экземпляры
через две-три минуты возвращаются оттуда к поверхности вверх брюхом.
Впрочем, смотрите сами. Прошу засечь время. Валентин Васильевич, действуйте!
Кривошеин перевернул аквариум над бассейном, щелкнул секундомером.
Студенты склонились над барьером. Черная молния метнулась к вымощенному
серым кафелем дну бассейна, описала круг, другой, перечеркнула зеленое
зарево над цилиндром. Видимо, ослепнув там, угорь ударился о противоположную
стенку, шарахнулся назад...
Вдруг свечение в бассейне сделалось ярче - и в этом зеленом свете
Кривошеин увидел такое, что у него похолодела спина: угорь запутался в
тросиках, на которых висели графитовые стержни, регуляторы реакции, и бился
среди них! Один стержень выскочил из ячейки, отлетел зеленой палочкой в
сторону. Свечение стало еще ярче.
- Все назад! - быстро оценив ситуацию, скомандовал побледневший
Валерно. Баритон его как-то сразу сел. - Прошу уходить!
Дернул по нервам аварийный звонок. Защелкали контакторы автомата
блокировки. Свет в воде замигал, будто в бассейне вели электросварку, и стал
еще ярче. Студенты, прикрывая лица, отхлынули к выходу из зала. В дверях
возникла давка.
- Прошу не волноваться, товарищи! - совсем уж фальцетом закричал
потерявший голову Валерно. - Концентрация урана-235 в тепловыделяющих
элементах реактора недостаточна для атомного взрыва! Будет лишь тепловой
взрыв, как в паровом котле!
- О господи! - воскликнул кто-то.
Затрещали двери. Какая-то девушка завизжала дурным голосом. Кто-то
выругался. Веснушчатый студент-очкарик, не растерявшись, схватил со стола
двухпудовый синхроноскоп С 1-8, высадил им оконную раму и вслед за нею
ринулся вниз... В несколько секунд зал опустел.
В первый миг паники Кривошеин метнулся за всеми, но остановил себя,
подошел к реактору. От цилиндра поднимались частые крупные бульбы, клубилась
вода - вместо спокойного свечения в бассейне теперь полыхал зеленый костер.
Угорь больше не бесновался, но выбитые им графитовые стержни перекосились и
заклинились в гнездах.
"Закипит вода - и облако радиоактивного пара на всю окрестность, -
лихорадочно соображал Кривошеин. - Это не хуже атомного взрыва... Ну, могу?
Боюсь... Ну же! На кой черт все мои опыты, если я боюсь? А если как угорь?..
Э, черт!"
(Даже сейчас аспиранту Кривошеину стало не по себе: как он мог
решиться? Возомнил, что ему уже все нипочем? Или сработала психика
мотоциклиста, представилось, будто проскакиваешь между двумя встречными
грузовиками: главное - не раздумывать, вперед!.. Пьянящий миг опасности, рев
машин, и с колотящимся сердцем вырываешься на асфальтовый простор! Но ведь
здесь был не "миг" - вполне мог остаться в бассейне в компании с дохлым
угрем.)
Порыв мотоциклетной отваги охватил его. Обрывая пуговицы, он сбросил
одежду, перекинул ногу через барьер, но - "Стоп! Спокойно, Валька!" -
прыгнул от бассейна к препараторскому столу, надел резиновые перчатки,
герметичные очки ("Эх, акваланг бы сейчас!.."- мелькнула мысль). Набрал в
легкие воздух и плюхнулся в бассейн.
Даже поодаль от реактора вода была теплая. "Тысяча один, тысяча два..."
- Кривошеин, инстинктивно отворачивая лицо, шагнул по скользким плиткам к
центру бассейна. "Тысяча шесть..." - стал нашаривать в бурлящей воде.
Резиновые перчатки касались непонятно чего, пришлось все-таки взглянуть:
угорь, свившись в петлю между тросов, висел чуть ниже. "Тысяча десять,
тысяча одиннадцать..." - осторожно, чтобы ненароком не выдернуть стержни,
потянул обмякшее тело рыбы. "Тысяча шестнадцать..." Рукам стало горячо,
хотел отдернуть, но сдержался и медленно выводил угря из путаницы тросов.
Очки оказались не такими уж герметичными, струйки радиоактивной воды
просочились к векам. Прищурился. "Тысяча двадцать, тысяча двадцать один..."
- вывел! Зеленое сияние замерцало, стержни беззвучно скользнули в цилиндр. В
бассейне сразу стало темно.
"Тысяча двадцать пять!" Резким толчком Кривошеин отпрянул к стенке,
выпрыгнул до пояса из воды, ухватился за барьер, вылез. "Тысяча тридцать..."
Хватило ума попрыгать, чтобы стряхнуть с себя лишнюю губительную влагу,
даже покататься по полу. -Насухо вытер штанами лицо, глаза. "Только бы не
ослепнуть раньше, чем добегу". Оделся кое-как, бросился прочь из зала.
Хрипло взревел на проходной сигнализатор облучения. Высунулись,
преграждая путь, скобы автотурникета. Он перепрыгнул турникет, побежал прямо
по свежевскопанному газону к общежитию.
"Тысяча семьдесят, тысяча семьдесят один..." - машинально отсчитывал
время мозг. Сумерки помогли не встретить знакомых; только у ограды зоны "Б"
кто-то крикнул вслед: "Эй, Валя, ты куда спешишь?" - кажется, аспирант
Нечипоров со смежной кафедры. "Тысяча восемьдесят, восемьдесят один..." Кожа
зудела, чесалась, потом ее начали колоть миллионы игл: это утонченная в
прежних опытах нервная система извещала, что протоны и гамма-кванты из
распавшихся ядер расстреливают молекулы белка в клетках эпителия, в
окончаниях кожных нервов, пробивают стенки кровеносных сосудов, ранят белые
и красные тельца крови. "Тысяча сто... тысяча сто пять..." Теперь
покалывание перекинулось в мышцы, в живот, под череп; в легких засаднило,
будто от затяжки крепчайшего самосада-вергуна. Это кровь разнесла взорванные
атомы и раздробленные белки по всему телу.
"Тысяча двести пять... двести восемь... идиот, что же я наделал?!
Двести двенадцать..." - уже не было замысла, не было порыва. Был страх.
Хотелось жить. Живот стали подергивать тошнотворные спазмы, рот переполнила
слюна с медным привкусом. Задев на бегу массивную входную дверь так, что она
загудела, Кривошеин понял: кружится голова. Потемнело в глазах. "Двести
сорок один... не добегу?" Надо было подняться на четвертый этаж. Он наотмашь
хлестнул себя по щекам - в голове прояснело.
В темноту комнаты вместе с ним ворвалось сумеречное сияние. Первые
секунды Кривошеин бессмысленно и расслабленно кружил по комнате. Страх, тот
неподвластный сознанию биологический страх, который гонит раненого зверя в
нору, едва не погубил его: он забыл, что нужно делать. Стало ужасно жаль
себя. Тело наполнила звенящая слабость, сознание уходило. "Ну и пропадай,
дурак", - безразлично подумал он и почувствовал прилив небывалой злобы на
себя. Она-то и выручила его.
Одежда в зеленых, как лишаи на деревьях, пятнах полетела на пол; в
комнате стало еще светлее: светились ноги, на руках были видны волосы и
рисунок вен. Кривошеин бросился в душевую, повернул рукоятку крана.
Свистнула холодная вода, потекла, отрезвляя, по голове, по телу, образовала
на резиновом коврике переливающуюся изумрудными тонами лужу и на
необходимые, чтобы собрать в кулак мысли и волю, мгновения взбодрила его.
Теперь он, как стратег, командовал разыгравшейся в теле битвой за
жизнь. Кровь, кровь, кровь бурлила во всех жилах! Лихорадочный стук сердца
отдавался в висках. Мириады капилляров вымывали из каждой клетки мышц желез,
высасывали из лимфы поврежденные молекулы и частицы; белые тельца
стремительно и мягко обволакивали их, разлагали на простейшие вещества,
уносили в селезенку, в легкие, в печень, почки, кишечник, выбрасывали к
потовым железам... "Перекрыть костные сосуды!" - мысленными ощущениями
приказывал он нервам, вовремя вспомнив, что радиоактивность может осесть в
костном, творящем кровяные тельца мозгу.
Прошло несколько минут. Теперь он выдыхал радиоактивный воздух со слабо
светящимися парами воды; отплевывал святящуюся слюну, в которой
накапливались разрушенные радиоактивные клетки мозга и мышц головы; смывал с
кожи зеленоватые капли пота, то и дело мочился красивой изумрудной струей.
Через час выделения перестали светиться, но тело еще покалывало.
Так он провел в душевой три часа: глотал воду, обмывался и выбрасывал
из организма все поврежденное радиацией. Вышел в комнату за полночь, шатаясь
от слабости и физического истощения. Отпихнул подальше в угол светящиеся
тряпки одежды, повалился на койку - спать!..
На следующий день ему все время хотелось пить. Он зашел в
радиометрическую лабораторию, поводил вокруг себя щупом счетчика Гейгера -
прибор потрескивал по-обычному, отмечая лишь редкие космические частицы.
- Елки-палки, когда ты успел так похудеть?! - изумился, встретив его у
лекционной аудитории, аспирант Нечипоров...

"Да, по результатам это, конечно, был знатный опыт, - усмехнулся
аспирант. - Одолел сверхсмертельную дозу облучения! Но по исполнению... нет,
с такими "опытами" баловаться накладно. Лучше вот как он".
"27 июля. Дублей и уродцев развелось у меня великое множество, -
продолжал аспирант чтение дневника. - Нормальных кроликов выпускаю в парк,
уродцев по одyому выношу в спортивном чемоданчике с территории, увожу в
Червоный Гай за Днепр.
Ну, все. Наслаждение новизной открытия прошло. Мне это надругательство
над природой уже противно: хоть и кролик, но ведь живая тварь. Эти
недоуменно косящие друг на друга глаза у двух голов на одной шее... бр-р!
Впрочем, какого черта? Я нашел способ управления биологическим синтезом,
испытывал и отрабатывал его. Наука в конечном счете создает способы - не
конструкции, не вещества, не предметы обихода, а именно способы: как все это
сделать. И никакой исследователь не упустит случая выжать из своего способа
все возможное.
Между прочим, вчера в институтской столовой появилось блюдо "Кролик
жареный с картошкой молодой, цепа 45 коп.". "Гм?! Будем считать это
совпадением. Но возможно и такое применение открытия: разводить на мясо
кролей, коров, улучшать породу... при промышленной постановке дела окажется
наверняка выгоднее обычного животноводства...
Завтра я возвращаюсь к опытам по синтезу человека. Методика ясна,
нечего тянуть. И все равно при одной мысли об этом у меня начинает сосать
под ложечкой. Возвратиться к синтезу человека... Одно дело, когда мой дубль
возник сам по себе, почти нечаянно, как оно и в жизни бывает; другое дело
изготовлять человека сознательно, как кролика. В сущности, мне предстоит не
"возвратиться", а начать...
Что это за существо такое - человек, что я не могу работать с ним так
же спокойно, как с кроликами?!
Восстановим масштабы. Плавает в черном пространстве звездная туча
Метагалактика. В ней чечевицеобразная пылинка из звезд - наш Млечный Путь.
На окраине его Солнце, вокруг - планеты. На одной из них - ни самой большой,
ни самой маленькой - живут люди. Три с половиной миллиарда, не так и много.
Если выстроить всех людей в каре, то человечество можно оглядеть с Эйфелевой
башни. Если сложить их, то получится куб со стороной в километр, только и
всего. Кубический километр живой и мыслящей материи, молекула в масштабе
Вселенной... И что?
А то, что я сам человек. Один из них. Ни самый низкий, ни самый
высокий. Ни самый умный, ни самый глупый. Ни первый, ни последний. А
кажется, что самый. И чувствуешь себя в ответе за все..."

    Глава десятая



В заботе о ближнем главное - не перестараться.

К. Прутков-инженер, мысль No 33


"29 июля. Сижу в информационной камере в окружении датчиков, на голове
"шапка Мономаха". Веду дневник, потому что больше заняться решительно нечем.
Эту неделю мне и ночевать предстоит в камере, на раскладушке.
Сижу, стало быть, и мудрствую.
Итак, человек. Высшая форма живой материи.
Каркас из трубчатых косточек, податливые комочки белков, в которых
заключено то, что ученые и инженеры стараются проанализировать и
воспроизвести в логических схемах и электронных моделях, - Жизнь, сложная,
непрерывно действующая и непрерывно меняющаяся система. Миллионы бит
информации ежесекундно проникают в нас через нервные окончания глаз, ушей,
кожи, носа, языка и превращаются в электрические импульсы. Если усилить их,
то в динамике можно услышать характерные "дрр-р... др-р..." - бионики мне
однажды демонстрировали. Пулеметные очереди импульсов разветвляются по
нервам, усиливаются или подавляют друг друга, суммируются, застревают в
молекулярных ячейках памяти. Огромный коммутатор - мозг - сортирует их,
сравнивает с химическими записями внутренней программы, в которой есть все:
мечты и желания, долг и цель, инстинкт самосохранения и голод, любовь и
ненависть, привычки и знания, суеверия и любопытство, - составляет команды
для исполнительных органов. И люди говорят, бегут, целуются, пишут стихи и
доносы, летят в космос, чешут в затылке, стреляют, нажимают кнопки,
воспитывают детей, задумываются...
Что же главное?
У меня вырисовывается способ управляемого синтеза человека. Можно
вводить дополнительную информацию и тем изменять форму и содержание
человека. Это будет - к тому идет. Но какую информацию вводить? Какие
исправления делать? Вот, скажем, я. Допустим, это меня будет синтезировать
машина (тем более что это так и есть): что я хотел бы в себе исправить?
Так сразу и не скажешь. Я к себе привык. Меня гораздо больше занимают
окружающие, чем своя личность... Во-во, все мы так - хорошо знаем, чего
хотим от окружающих: чтобы они не отравляли нам жизнь. Но что мы хотим от
самих себя?
Вчера у меня был такой разговор:
- Скажи, Лен, какого бы ты хотела иметь сына?
- А... что?
- Ну, каким бы ты хотела видеть его, например, уже взрослым человеком?
- Красивым, здоровым, умным, талантливым даже... честным и добрым.
Пусть будет твоего роста примерно... нет, лучше повыше! Пусть бы он стал
скрипачом, а я ходила бы слушать его концерты. Пусть будет похож на... да,