лечил, этот образ, как обычно бывает в подобных случаях, у нее
идентифицировался со мной. На меня была автоматически перенесена угроза
смерти, как, впрочем, и на любого другого, кто стал бы уговаривать ее
вернуться к нормальной человеческой жизни. Раскрыв мне тайну о демоне, она
как бы предала его и тем самым установила связь с земным человеком. Потому
она смогла вернуться к жизни и даже выйти замуж. С тех пор я стал смотреть
на душевнобольных людей по-другому. Теперь я понимал, сколь насыщенна их
внутренняя жизнь.

Меня часто спрашивают о моем психотерапевтическом или
психоаналитическом методе. Здесь трудно ответить однозначно, каждый случай
диктует свою терапию. Когда я слышу от какого-нибудь врача, что он "строго
придерживается" того или иного метода, у меня возникают сомнения в успехе
его лечения. В литературе тогда так много говорилось о внутреннем
сопротивлении больного, что можно подумать, будто врач силой пытается ему
нечто навязать, тогда как лечение и выздоровление должно происходить
естественно, само собой. Психотерапия и психоанализ предполагают
индивидуальный подход к каждому. Каждого пациента я лечил единственно
возможным для него образом, потому что решение проблемы всегда
индивидуально. Общее правило можно принять только cum grano salis (с
известной оговоркой. - лат.). Истина в психологии лишь тогда имеет ценность,
когда ей возможно найти применение. Поэтому неприемлемое для меня решение
вполне может подойти для кого-то другого.
Конечно, врач должен владеть так называемыми "методами", но ему следует
быть чрезвычайно осмотрительным, чтобы не пойти по привычному, рутинному
пути. Вообще нужно с некоторой опаской относиться к теоретическим
спекуляциям - сегодня они кажутся удовлетворительными, а завтра их сменят
другие. Для моего психоанализа подобные вещи ничего на значат, я намеренно
избегаю педантизма в этих вопросах. Для меня прежде всего существует
индивидуум и индивидуальный подход. И для каждого пациента я стараюсь найти
особый язык. Поэтому одни говорят, что я следую Адлеру, другие - что Фрейду.
А принципиально лишь то, что я обращаюсь к больному как человек к
другому человеку. Психоанализ - это диалог, и он требует партнерства.
Психоаналитик и пациент сидят друг против друга, глаза в глаза. И врачу есть
что сказать, и больному - в той же степени.
Поскольку суть психотерапии не в применении какого-то определенного
"метода", то одних специальных психиатрических знаний здесь явно
недостаточно. Я очень долго работал, прежде чем смог набрать необходимый
багаж. Уже в 1909 году мне стало ясно, что лечить скрытые психозы я не
смогу, если не пойму их символики. Так я начал изучать мифологию.
В работе с интеллектуально развитыми и образованными пациентами
психиатру мало одних профессиональных знаний. Кроме всякого рода
теоретических положений он должен выяснить, чем на самом деле
руководствуется пациент, иначе преодолеть его внутреннее сопротивление
невозможно. В конце концов, главное не в том, подтвердилась ли та или иная
теория, а в том, что представляет собой больной, каков его внутренний мир.
Последнее не поддается пониманию без знания привычной для него среды со
всеми ее установлениями и предрассудками. Одной лишь медицинской подготовки
недостаточно еще и потому, что пространство человеческого сознания
безгранично и вмещает оно гораздо больше, нежели кабинет психиатра.
Человеческая душа безусловно более сложна и менее доступна для
исследования, нежели человеческое тело. Она, скажем так, начинает
существовать в тот момент, когда мы начинаем осознавать ее. Поэтому здесь
сталкиваешься с проблемой не только индивидуального, но и общечеловеческого
порядка, и психиатру приходится иметь дело со всем многообразием мира.
Сегодня, как никогда прежде, становится очевидным, что опасность, всем
нам угрожающая, исходит не от природы, а от человека, она коренится в
психологии личности и психологии массы. Психическое расстройство
представляет собой грозную опасность. От того, правильно или нет
функционирует наше сознание, зависит все. Если определенные люди сегодня
потеряют голову, завтра будет взорвана водородная бомба!
Но психотерапевт должен понимать не только своего пациента, в такой же
степени он должен понимать и себя. Поэтому - conditio sine qua non
(необходимое условие. - лат.) - не менее важным является обучение собственно
анализу, или так называемому тренировочному психоанализу, тому, что можно
назвать "Врачу, исцелися сам". Только в том случае, если врач способен
справиться с собственными проблемами, он может научить этому пациента. И
только так! В ходе тренировочного анализа аналитик должен постичь свою
собственную психику и проделать это со всей серьезностью. Если сам он с этим
не справится, пациенту он ничего не даст. Не сумев объяснить себе какую-то
часть своего сознания, психотерапевт точно так же теряет часть сознания
пациента. Поэтому в тренировочном психоанализе недостаточно
руководствоваться некоей системой понятий. Психоаналитик должен уяснить
прежде всего для себя, что анализ имеет самое прямое отношение к нему
самому, что этот анализ - часть реальной жизни, а никакой не метод, и его
нельзя (в буквальном смысле!) заучить наизусть. Врача, терапевта, который не
осознал этого в процессе собственного тренировочного анализа, в будущем ждут
неудачи.
При том что существует так называемая "малая психотерапия", собственно
психоанализ требует всего человека, без каких бы то ни было ограничений,
будь то врач или пациент. Бывают случаи, когда врач не в состоянии помочь
больному, пока не ощутит себя соучастником его драмы, пока не избавится от
груза собственной авторитарности. При серьезных кризисах, в экстремальных
ситуациях, когда решается вопрос "быть или не быть", не помогают всякие там
гипнотические фокусы, здесь испытанию подвергаются внутренние духовные
ресурсы врача.
Терапевт должен ежеминутно отслеживать то противостояние, которое
возникает у него с пациентом. Ведь наши реакции обусловлены не только
сознанием. Мы постоянно должны задаваться вопросом: "А каким образом
переживает эту ситуацию мое бессознательное?" Нужно стараться понять
собственные сны и самым пристальным образом изучать себя - с тем же
вниманием, с каким мы изучаем пациента, иначе мы рискуем пойти по ложному
пути. Я попытаюсь показать это на примере.
У меня была пациентка, очень развитая в умственном отношении женщина,
но по ряду причин мне не удавалось установить с ней тесный контакт. Сперва
все шло хорошо, но через какое-то время у меня возникло впечатление, что я
не совсем верно толкую ее сны, что наши беседы принимают все более
расплывчатый характер. Я решил обсудить это с ней, тем более что и она не
могла не почувствовать что-то неладное.
Ночью, накануне очередного сеанса, мне приснился сон. Я шел по проселку
через залитую предвечерним солнцем долину. Справа от меня возвышался крутой
обрывистый холм. Наверху был замок, на самой высокой башне которого, на
чем-то вроде балюстрады, сидела женщина. Чтобы хорошенько разглядеть ее, мне
пришлось запрокинуть голову. Проснулся я от судорожной боли в затылке. Еще
во сне я узнал в этой женщине свою пациентку.
И сразу все стало на свои места: если во сне мне пришлось смотреть на
пациентку снизу вверх, то в действительности я, похоже, смотрел на нее
свысока. Ведь сны - это компенсация сознательной установки. Я рассказал ей
этот сон, объяснив его смысл. Ситуация мгновенно переменилась, и процесс
лечения опять вошел в свое нормальное русло.
Как врач, я все время задавал себе вопрос, какую "весть" несет мой
пациент? Что она означает? Коль для меня это ничего не значит, то я не смогу
найти точку приложения своих сил и, естественно, ничем не смогу помочь
больному. Лечение дает эффект лишь тогда, когда сам врач чувствует себя
задетым. Лишь "уязвленный" исцеляет. Если же врач - "человек в панцире", он
бессилен. Так было и в случае, который я привел. Возможно, я был поставлен
перед такой же проблемой, что заставило меня серьезно отнестись к пациентке.
Нередко бывает, что больной чувствует уязвимые места самого врача, и он
способен ему помочь. Так возникают щекотливые ситуации - и для врача тоже,
или, точнее, - именно для врача.
Каждый терапевт должен находиться под контролем некоего "третьего", тем
самым он обретает еще одну, иную точку зрения. Даже Папа имеет своего
духовника. Я всегда советую психоаналитикам: "Ищите себе исповедника или
исповедницу!" Для этой роли лучше подходят именно женщины, они часто
обладают особой интуицией, им ведомы все слабые стороны мужчины и все
происки его анимы. Они проницательны, как гадалки на картах, и видят то, о
чем мужчины даже не догадываются. Вероятно, поэтому еще ни одной женщине не
приходило в голову считать собственного мужа сверхчеловеком!

Если у кого-либо развивается невроз, то его обращение к психоаналитику
вполне понятно и обоснованно, но для "нормального" человека в этом вроде бы
нет никакой необходимости. Однако я должен отметить, что с так называемой
"нормальностью" мне приходилось проделывать удивительнейшие опыты. Таким
совершенно "нормальным" человеком был один из моих учеников. Сам он был
врачом и пришел ко мне с отличными рекомендациями от моего давнишнего
коллеги, у которого работал ассистентом и практика которого позже перешла к
нему. У этого человека была нормальная карьера, нормальная практика,
нормальная жена, нормальные дети, жил он в нормальном доме и в нормальном
небольшом городе, он получал нормальные деньги и, вероятно, нормально
питался! Но ему захотелось стать психоаналитиком. Я тогда сказал ему:
"Знаете ли вы, что это значит? А значит это вот что: прежде всего вы должны
понять самого себя. Если же с вами не все в порядке, что же говорить о вашем
пациенте? Если вы не убеждены сами, как вы сможете убедить пациента? Вы сами
- свой инструмент. И вы сами - свой материал. В противном же случае -
сохрани вас Бог! Вы просто обманете пациента. Итак, вы должны начать с
себя!" Он не возражал, но тотчас же заявил: "У меня нет проблем, мне нечего
рассказать вам!" Меня это насторожило. Я сказал ему: "Ну что ж, давайте
тогда займемся вашими сновидениями". Он ответил: "Я не вижу снов". Я:
"Ничего, скоро увидите". Другому на его месте, вероятно, уже на следующую
ночь что-нибудь да приснилось бы, он же не мог вспомнить ничего. Так
продолжалось недели две, и мне даже стало как-то не по себе.
Наконец ему приснился примечательный сон. Он ехал по железной дороге.
Поезд на два часа остановился в каком-то неизвестном ему городе. Он захотел
посмотреть его и направился к центру. Там он увидел средневековое здание -
похоже, это была ратуша - и зашел внутрь. Он бродил по длинным коридорам,
заходил в прекрасные залы, где на стенах висели старинные картины и
гобелены. Повсюду стояли дорогие антикварные вещи.
Внезапно он заметил, что уже стемнело. "Нужно возвращаться на вокзал",
- подумал он и вдруг сообразил, что заблудился и не знает, где выход. В
панике он бросался в разные стороны, но не встретил ни единого человека. Это
было и странно, и страшно. Он пошел быстрее, надеясь хоть кого-нибудь
встретить. Но никого не было. Затем он набрел на большую дверь и с
облегчением подумал: вот выход. Но открыв ее, он попал в огромный зал, где
было так темно, что нельзя было разглядеть стены напротив. Перепуганный, он
побежал через этот зал, решив, что на противоположной стороне есть дверь и
он сможет выйти. Вдруг он увидел прямо в центре зала на полу что-то белое.
Он подошел ближе и обнаружил ребенка лет двух с признаками идиотизма на
лице. Ребенок сидел на горшке и обмазывал себя фекалиями. В этот момент он
закричал и в ужасе проснулся.
Итак, все необходимое я узнал, - это был скрытый психоз! Должен
заметить, что я сам вспотел, пытаясь как-то отвлечь его от этих болезненных
образов. Я старался говорить бодрым голосом и представить все как можно
более благополучным образом, не вдаваясь в детали.
Сон означал приблизительно следующее: путешествие, в которое он
отправился, - его поездка в Цюрих. Но он пробыл там недолго. Ребенок,
обмазывающий себя фекалиями, - он сам. Такие вещи с маленькими детьми не
часто, но иногда случаются. Фекалии, их цвет и запах вызывают у них
определенный интерес. Городской ребенок, да еще воспитанный в строгих
правилах, легко может вспомнить такую свою провинность.
Но сновидец не был ребенком, он - взрослый человек. Потому главный
образ его сновидения показался мне зловещим знаком. Когда он пересказал мне
свой сон, я понял, что его "нормальность" имела компенсаторную природу. Это
всплыло как раз вовремя - его скрытый психоз мог вот-вот проявиться. Это
нужно было предотвратить. Я попытался перевести разговор на какой-то другой
сон и тем самым неловко замял этот неудачный опыт тренировочного анализа. Мы
оба были рады покончить с этим. Я не стал говорить с ним о своем диагнозе,
но он вероятно ощутил приближение панического страха, ему снилось, что его
преследует опасный маньяк. Вскоре он уехал домой и больше никогда не делал
попыток заглянуть в свое подсознание. Его демонстративная "нормальность"
находилась в конфронтации с его подсознанием, обратная тенденция привела бы
не столько к развитию, сколько к разрушению его личности. Такие скрытые
психозы - "betes noires" (кошмар. - фр.) психотерапевтов, зачастую их очень
трудно распознать. И в этих случаях многое зависит от толкования сновидений.
Итак, мы остановились на проблеме "любительского" психоанализа. Тот
факт, что люди, далекие от медицины, изучают психотерапию и занимаются ею,
можно только приветствовать, но в случаях со скрытыми психозами им очень
легко ошибиться. Ничего не имею и против того, чтобы дилетанты занимались
психоанализом, но при условии, что они это делают под контролем специалиста.
В каждом сомнительном случае совет последнего им просто необходим. Даже
врачу трудно бывает распознать скрытую шизофрению и подобрать
соответствующее лечение, а тем более сложно это для непрофессионала. И тем
не менее мой опыт свидетельствует: непрофессионалы, которые годами
занимаются психотерапией и сами проходили курс психоанализа, кое-что знают и
кое-что могут. Кроме того, практикующих психотерапевтов-медиков не так уж
много. Это требует длительной и основательной подготовки, достаточно
широких, а не только специальных, знаний - таким багажом обладают немногие.

Отношения между врачом и пациентом, особенно когда они строятся по
направлению от пациента к врачу или когда пациент бессознательно
отождествляет себя с врачом, такие отношения иногда порождают явления
парапсихологического характера. Я сам часто сталкивался с подобным. В моей
памяти остался случай с пациентом, которого я вывел из состояния психогенной
депрессии. Он вернулся домой и женился. Однако жена его мне не понравилась,
после нашего знакомства мне стало как-то не по себе. Я заметил, что мое
влияние на ее мужа и то чувство благодарности, которое он ко мне испытывал,
- для нее как кость в горле. Так бывает, когда женщина на самом деле не
любит мужа - она ревнует его к друзьям и старается разрушить его дружбу с
кем бы то ни было. Такая женщина хочет, чтобы муж принадлежал ей всецело, и
именно потому, что сама она мужу не принадлежит. В основе любой ревности я
вижу недостаток любви.
Отношение жены было невыносимо тягостным для моего пациента. Через год
после женитьбы, скорее всего, из-за этого, он снова впал в депрессию. Я
предполагал, что такое может случиться, и условился с ним, что он сразу же
свяжется со мной, как только заметит в своем состоянии что-то неладное. Но
он не сделал этого, отчасти из-за насмешек жены, не известил меня.
В то время я был в Б., выступал там с лекцией. Вернувшись в гостиницу
около полуночи, я посидел немного с друзьями и пошел спать, но заснуть никак
не мог. Часа в два ночи, едва начав засыпать, я пробудился от страха: мне
показалось, будто кто-то зашел в комнату, резко открыв дверь. Я тотчас зажег
свет, но все было в порядке. Решив, что кто-то перепутал двери, я выглянул в
коридор. Но там стояла мертвая тишина. "Странно, - подумал я, - ведь кто-то
же заходил в комнату!" Я лег, стараясь припомнить, что же случилось, и
понял, что проснулся от боли, - как если бы что-то, ударив меня по лбу,
затем отозвалось тупой болью в затылке. Назавтра мне принесли телеграмму:
мой пациент покончил с собой. Он застрелился. Позже я узнал, что пуля
застряла у него в затылке.
Этот опыт - настоящий феномен синхронности, подобная связь нередко
возникает в архетипических ситуациях, здесь такой ситуацией была смерть.
Время и пространство относительны, и вполне возможно, что бессознательно я
ощутил то, что в действительности случилось совсем в другом месте.
Коллективное бессознательное присуще всем, оно лежит в основе того, что
древние называли "связью всего со всем". В этом случае мое бессознательное
знало о состоянии моего пациента. В тот вечер я испытывал странное
беспокойство и нервозность, что мне обычно несвойственно.
Я никогда не пытался склонить или принудить к чему-либо своих
пациентов. Важнее всего было, чтобы пациент сам определился в своих
установках. Пусть язычник остается язычником, христианин - христианином,
иудей - иудеем, как определила ему судьба.
Мне запомнился случай с одной еврейкой, которая отошла от своей
религии. А началось все с моего сна, в котором ко мне обратилась неизвестная
девушка и стала рассказывать мне о своих проблемах. И пока она говорила, я
думал: "Я ее совсем не понимаю. Я совершенно не понимаю, в чем дело". Но
внезапно мне пришло в голову, что у нее особого рода отцовский комплекс.
Таков был мой сон.
На следующий день в моей регистрационной книге я нашел запись:
консультация на 4 часа. Пришла девушка. Она была дочерью богатого еврейского
банкира, хорошенькая, элегантная и неглупая. Она уже обращалась к
психоаналитику, но тот влюбился в нее и попросил больше не приходить - это
могло разрушить его семью.
Девушка не один год переживала невротические страхи, а после неудачного
опыта с психоаналитиком ее состояние ухудшилось. Я начал с анамнеза, но не
обнаружил ничего особенного. Она была вполне ассимилированной еврейкой,
европеизированной и утонченной. Поначалу я ничего не понимал, пока мне не
вспомнился мой сон. "Бог мой, - подумал я, - да это же та самая девушка".
Однако мне не удалось обнаружить у нее ни малейших признаков отцовского
комплекса, и я попросил ее, как всегда делаю в подобных случаях, рассказать
про своего деда. В какой-то момент она закрыла глаза, и я тотчас понял, что
попал в точку. С ее слов выяснилось, что дед ее был раввином и принадлежал к
какой-то секте. "Вы полагаете, он был хасидом?" - спросил я. Она кивнула. Я
продолжал: "Он был раввином, а не был ли он цадиком?" - "Да, - ответила она,
- говорили, что он был в своем роде святой и еще ясновидящий. Но это же
совершенная чушь. Такого быть не может!"
Итак, с историей ее невроза уже все было понятно. Я сказал ей: "Теперь
я сообщу вам нечто такое, с чем вы, возможно, не согласитесь. Ваш дед был
цадиком. А ваш отец отказался от своей религии, он выдал тайну и забыл Бога.
И ваш невроз - это страх перед Богом". Она была потрясена.
В следующую ночь я снова увидел сон. У меня в доме собрались гости и
среди них моя маленькая пациентка. Она подходит ко мне и спрашивает: "Нет ли
у вас зонтика? Идет такой сильный дождь". Я нахожу зонт, неуклюже пытаюсь
открыть его и уже собираюсь отдать ей. Но что это? Я опускаюсь перед ней на
колени, словно перед божеством.
Я рассказал ей об этом сне, и через неделю ее невроз исчез. Сон
объяснил мне, что за внешними проявлениями, за легким покровом, скрыта некая
сакральность. Но сознание девушки не было мифологическим, и потому ее
глубинная сущность не могла себя выразить. Вся ее сознательная жизнь уходила
на флирт, секс и наряды, но лишь потому, что она не знала ничего другого. Ей
хватало здравого смысла, и жизнь ее была бессмысленна. Но в действительности
она была Божье дитя, и ей предстояло исполнить Его тайную волю. Я видел свою
задачу в том, чтобы пробудить в ней религиозное и мифологическое сознание,
поскольку она принадлежала к тому типу людей, которым необходима некая
духовная работа. Таким образом, в ее жизни появился смысл, и от невроза не
осталось следа.
В этом случае я не прибегал к какому-либо определенному "методу",
поскольку чувствовал присутствие нумена. Я вылечил пациентку, объяснив ей
это. Дело здесь было не в "методе", а в "страхе Божьем".
Мне часто приходилось видеть, как люди становились невротиками, оттого
что довольствовались неполными или неправильными ответами на те вопросы,
которые ставила им жизнь. Они искали успеха, положения, удачного брака,
славы, а оставались несчастными и мучались от неврозов, даже достигнув
всего, к чему так стремились. Этим людям не хватает духовности, жизнь их
обычно бедна содержанием и лишена смысла. Как только они находят путь к
духовному развитию и самовыражению, невроз, как правило, исчезает. Поэтому я
всегда придавал столько значения самой идее развития личности.
Мои пациенты, как правило, люди, утратившие веру. Ко мне приходят
"заблудшие овцы". Церковь и сегодня живет символикой. Вспомним хотя бы
причастие и крещение, разного рода обозначения Христа и т. д. Но такое
переживание символа предполагает воодушевленное соучастие верующего, то,
чего сегодня так часто не хватает людям. А невротикам этого не хватает
практически всегда. В итоге приходится ждать, не появятся ли бессознательно
спонтанные символы взамен отсутствующих. Но и тогда остается вопрос:
способен ли человек воспринимать соответствующие сны и видения, понять их
смысл и отвечать за последствия?
Похожий случай я описал в работе "Об архетипах коллективного
бессознательного". Некий человек, он был теологом, часто видел один и тот же
сон. Ему снилось, что он стоит на склоне, а далеко внизу открывается
прекрасная долина. Во сне он знал, что там есть озеро, но что-то всегда
удерживало его, мешало спуститься. Тем не менее однажды он решился. По мере
приближения к озеру ему все больше становилось не по себе. Вдруг легкий
порыв ветра прошел по поверхности воды, подняв темную рябь. Он проснулся от
ужаса и собственного крика.
Поначалу этот сон казался неясным. Но как теолог он должен был
вспомнить это озеро, воды которого покрылись рябью от внезапного ветра, воды
которого исцеляли страждущих, - это купальня у Вифсаиды. Ангел спустился на
воды, и они обрели целительную силу. Легкий ветер был Духом, что веет, где
хочет. Отсюда смертельный страх сновидца - он происходил от неясного
присутствия Духа, что живет Своей жизнью, и это ощущение чего-то невидимого
рядом способно напугать человека до дрожи. Но мой пациент не пожелал
признать, что видел во сне купальню у Вифсаиды. Он предпочел бы, чтобы вещи,
которые существуют в Библии, оставались там или, по крайней мере, были
предметом воскресной проповеди. О Духе Святом следует говорить, лишь когда
подобает, но он не может быть чем-то, что можно пережить.
Я знал, что моему пациенту необходимо преодолеть страх, избавиться от
панического состояния. Но я никогда не позволяю себе спорить с тем, кто
хочет идти своей собственной дорогой и принимает на себя всю ответственность
за это. Однако было бы легкомысленным полагать, что в подобных случаях речь
идет об обычном сопротивлении больного и ни о чем другом. Внутреннее
сопротивление, тем более упорное, заслуживает внимания, оно зачастую
предупреждает о вещах, которыми опасно пренебрегать. Лекарство, если оно
противопоказано, может стать ядом, операция - смертельной.
Когда дело доходит до глубоких внутренних переживаний, до самой сути
человеческой личности, люди в большинстве своем начинают испытывать страх, и
многие не выдерживают - уходят. Так было и с этим теологом. Понятно, что
теологам, безусловно, труднее, чем другим, - с одной стороны, они ближе к
религии, с другой же - в большей степени ограничены церковью и догмой. Риск
внутреннего переживания, своего рода духовный авантюризм, как правило, людям
не свойственен; возможность психической реализации невыносима для них. Такие
вещи могут иметь место в "сверхъестественном" или, по крайней мере, в
"историческом" проявлении, но к собственной психике люди почему-то относятся
с удивительным пренебрежением.

Современная психотерапия, как правило, не рекомендует перебивать
пациента в его так называемом "эмоциональном потоке". Не думаю, что это
всегда правильно. Активное вмешательство врача в ряде случаев не просто
возможно, но и крайне необходимо.
Однажды ко мне на прием записалась дама, у которой была болезненная
привычка раздавать пощечины слугам, и врачам в том числе. Она страдала
навязчивым неврозом и уже проходила курс лечения в какой-то клинике.
Разумеется, она немедленно отвесила оплеуху главврачу, в ее глазах он был
чем-то вроде старшего камердинера. Так она считала! Этот врач направил ее к
другому, и сцена повторилась. На самом деле эта дама не была сумасшедшей,