ручейком. Хутор, утопавший в фиолетовой тени деревьев, видели только
издали. Повернули вправо от него и объехали стороной,




    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СКВОЗЬ ГОДЫ




    1



Не каждый год хорошая зима радует Львов. Иногда пройдет она, а львовяне
и снежинки не увидят на улицах города: что припорошит за ночь, то к утру и
растает.
А тут тихо подошла, словно подкралась к Львову, мягкая, теплая зима.
Снег покрыл затвердевшую от морозца землю и не растаял. Будто в новое,
свежее белье переоделся город; после долгой слякотной, противной осени
люди полной грудью вдохнули морозный сухой воздух.
Вместе с такой приятной зимой во Львов пришел и удивительный слух о
том, что народное ополчение России разгромило польские войска. Простые
люди города и окрестностей видели в этом "промысел божий", набожно
крестились, но вслух не высказывали своего мнения. Вспоминали при этом
пословицу: из чужой хаты, как известно, или выйдешь уважаемым гостем, или
в гробу вынесут твои кости. Какой-то Кузьма Минин и князь Пожарский
возглавили народное ополчение и вымели мусор из родной столицы, из Москвы.
Следовало ли королевичу Владиславу непрошеным вламываться в чужой дом,
претендовать на московский престол, чтобы потерпеть такое поражение.
Люди чувствовали, что после такого разгрома польских войск между
Польшей и Россией снова начнется длительная, непримиримая война. Тяжело
вздыхали, но не винили в этом московский народ. Только польская шляхта
никак не хотела примириться с соседством на востоке сильного, растущего
государства. Попытки Петра Скарги ополячить русских постепенно, без
борьбы, перекрестить их в католиков безвозвратно потерпели крах еще при
Иване Грозном. Теперь же бесславно провалилась и военная авантюра
Сигизмунда III. Королевские войска разгромлены, королевича изгнали из
Москвы, усилия многих известных в крае потомственных шляхтичей, иезуитов и
дипломатов ни к чему не привели, - дело кончилось жестоким поражением.
Чтобы ослабить впечатление, произведенное скандальным провалом своей
политики, шляхта и иезуиты всячески старались умалить значение победы,
одержанной Пожарским.
В конце года во Львове произошло чрезвычайное происшествие, для
расследования которого вынужден был приехать сам воевода Станислав
Жолкевский.
О московских событиях стало известно и многим львовским гражданам,
которые видели в них первые признаки ослабления могущества польской
Короны. Слух настойчиво просачивался в народ, вопреки стараниям властей. О
позорном поражении заговорили ремесленники, объединенные в многочисленных
цеховых братствах, мещане и православное духовенство. Возрождались угасшие
надежды на свободу в широких демократических кругах этого культурного
центра Западной Украины.
Тогда снова дали о себе знать львовские иезуиты. Уже пятый год во
Львове существовало учебное заведение иезуитского ордена, называемое
коллегией, и в нем к тому времени обучалось около полутысячи душ
преимущественно польской, но частично и украинской молодежи в возрасте от
тринадцати до двадцати лет. Это были будущие государственные мужи, прелаты
католической церкви, властители человеческих душ...
Львовскую коллегию - детище католического епископства - опекал высокий
шеф и благотворитель, прославленный своими ратными подвигами воевода
Станислав Жолкевский, которому, после короля, принадлежало первое место в
руководстве походом на Москву. Как бы в честь завершения многолетней
польско-московской войны протекторы иезуитской коллегии решили отметить
это событие школьным рождественским праздником. Десятку лучших учеников
старших классов было поручено приготовить поздравительные рефераты, стихи,
песни. Школа готовилась принять около двухсот гостей из Львова, Галича,
Перемышля, Ярослава, Лупка, Кракова и даже Варшавы! Уже самый приезд
высоких гостей определял значение праздника, к которому так усердно
готовились протекторы.
Среди лучших учеников старших классов коллегии немало и таких, которым
ректоры не только не разрешили готовить реферат или стихотворение, но
категорически запретили им даже думать об этом. Одни из них были детьми
незнатных поляков, попавшими в коллегию только благодаря недобору в первый
год открытия коллегии. Другие хотя и принадлежали к знатной шляхте края,
но, исполняя волю своих упорных родителей, исповедовали восточную,
греческую веру.
Особенное место в коллегии занимали два лучших ученика старших классов.
Это были "Хмели", как прозвали их в коллегии, - Станислав Хмелевский и
Зиновий-Богдан Хмельницкий. Первый был из шляхетского рода Хмелевских,
имевшего немалые военные заслуги перед Короной. После долголетней службы в
звании региментара многочисленной вооруженной стражи князей Острожских
отец этого юноши, Стефан Хмелевский, за ратные подвиги прозванный...
"Александром Македонским Речи Посполитой", получил чин региментара всех
коронных войск на Украине. Хотя сам региментар по традиции и из уважения к
Острожским долго придерживался греческой веры, однако его жена была
католичкой и дети католики. После смерти старого воеводы Константина
Острожского и сам Стефан Хмелевский сперва перешел в униатское
вероисповедание, а потом и вовсе стал католиком.
Его сын Станислав вполне заслужил высокую честь быть первым среди
юношей, которым предстояло выступить с поздравлениями на таком
торжественном празднике. Единственно, что мешало Хмелевскому отличиться на
этом празднике, - это его крепкая дружба с Хмельницким.
Юноша Хмельницкий, лучший ученик в коллегии и протеже самого шефа
Станислава Жолкевского, не только не имел каких-либо отличительных
признаков "гонору уродзонного" [родовитого происхождения (польск.)], но
еще и гордился своим происхождением из простых людей, называл себя степным
казаком, как это подсказала ему однажды мать. К тому же прилежный юноша,
всегда соглашавшийся с учителями-католиками, что должен отступить от
"схизмы" - православной веры, - в действительности же не спешил ни "te
deum laudeamus" пропеть в костеле коллегиума, ни исполнять своей схизмы,
как надлежало истинно верующему. Это явное наливайковское безбожие сына
простого чигиринского подстаросты из юго-восточных кресов [пограничная
полоса (польск.)] начинало беспокоить не только администрацию коллегии, но
даже и протекторов ордена.
Именно с этим, острым на язык, лучшим в коллегии ритором, богословом и
фехтовальщиком и дружил Станислав Хмелевский.
Все же счастье улыбнулось роду "Александра Македонского Речи
Посполитой": Хмелевскому разрешили приготовить поэтическую оду - "Слава
зброе панствовой" ["Слава нашему оружию" (польск.)].
С разрешения администрации коллегии, по совету самого Жолкевского,
юноша Хмелевский жил в собственном львовском доме. Руководствуясь далеко
идущими соображениями, Жолкевский посоветовал региментару поселить вместе
со Станиславом и сына чигиринского подстаросты Хмельницкого...
Жили они в отдельных комнатах небольшого домика, почти на окраине
города, на брестском тракте, всегда были вместе - в коллегии и особенно
вне ее. Домик стоял в глубине чудного сада, вблизи дубравы над рекой, где
юноши проводили большую часть свободного времени.
В комнате Богдана, за перегородкой-простенком, жила Мелашка, заменявшая
ему и кухарку и мать. Она заботилась о нравственной чистоте юноши и
выполняя наказы Матрены, старалась привить ему чувство патриотизма, любовь
к родному краю и своему народу. Она была глазами родителей в далеком
Львове. Таким образом, Мелашка, изгнанная казачка, была укрыта Михайлом
Хмельницким от преследования Короны. Она честно и преданно служила жене
подстаросты Матрене, которую любила, как сестру, и уважала, как мать.
Часто зимними вечерами юные друзья заходили в комнату, где жила
Мелашка. Они любили слушать ее красочные рассказы о прошлом и настоящем,
от нее же узнали и о польско-московской войне.
- Не сердитесь на нас, дорогая тетя, - обращался к Мелашке с извинением
всегда вежливый с ней Богдан. - Стась любит слушать о старине, ему дед в
Остроге о многом рассказывал... Может быть, и вы нам поведали бы о
прошлом. Не видели мы его, а не терпится узнать... быть может, еще и
пригодится.
- Пригодится, Богданко, все пригодится, - соглашалась Мелашка. - Только
рассказчик из меня, как тот сноп соломы. Смелю семь мешков, а они все
пустые.
Юноши рассмеялись - им нравилась ее образная речь. Богдан с улыбкой
сказал в топ ей:
- Мелите, тетенька, хотя и пустые, лишь бы пахло мукой.
И они захохотали еще громче. Мелашка веселилась вместе с ребятами.
Обладавшая природным умом, она была осторожна и в выборе своих
рассказов, и в выражениях, стараясь не задеть шляхетской чести Стася. Она
умалчивала о позорной усмирительной деятельности благодетеля обоих юношей
- Станислава Жолкевского. Зато превозносила в своих рассказах казацкую
славу Байды Вишневецкого, Ивана Подковы и тем более Косинского и
Наливайко, переходя к мечтам и воспоминаниям. Особенно убедительно звучало
в устах пожилой женщины осуждение позорных и жестоких нападений крымских
татар и турок.
Рассказывая о судьбе своей матери, рисуя ужасные картины набегов татар,
Мелашка не выдержала - заплакала сама; вызвала слезы у своих слушателей,
зарождая в них ненависть ко всяким захватчикам, посягающим на жизнь людей.
Она многое испытала сама, а еще больше наслушалась от покойного деда и от
свекра - запорожского казака Пушкаря. Из рассказов Мелашки юноши узнали о
том, что шляхта настойчиво засылала в Москву "ополяченного царевича
Димитрия".
- Сколько той кровушки человеческой пролито, милые мои, - вздыхала
женщина. - Если уж он - царевич-то - отбился от своего края, веру избрал
себе иную, чем люд Московии исповедует, то, должно быть, московские
посполитые так себе думают: хоть "красные перья на удоде, да сам-то
смердит...". Без него привыкли в своей отчизне хозяйничать, а тут насильно
навязывают забытого, - слух ходил, что и давно убитого, - царевича. Прости
господи, как не сказать: пока кожух не вывернешь, он все кажется черным.
Ну, а люди - это сила. В своей стране они, что орлица в гнезде, не щадя
живота своего защищаются...
Так, сама того не замечая, Мелашка прививала юношам уважение к свободе
украинского, русского, польского народа.
Под впечатлением таких бесед и начал Стась Хмелевский готовить свою
поздравительную оду к рождественскому вечеру. Богдан помогал другу. Он
лучше, нежели Стась, владел латинской и греческой письменностью, знал на
память изречения Цицерона, избранные творения Вергилия, оды Горация,
мудрые высказывания Платона, исторические этюды Фукидида. Ода создавалась
быстро, и они написали ее раньше, чем другие ученики, готовившиеся к
торжественному празднику.
За день до начала торжеств Стась Хмелевский осмелился показать свою оду
знаменитому преподавателю риторики Андрею Мокрскому, Это был фанатический
деятель иезуитского ордена и в то же время - известный ритор, которого
благодарил за обучение сам королевич Владислав. За какие-то поступки или,
вернее, из-за разногласий со старым придворным духовником Петром Скаргой,
как говорится, ad majorem Dei gloriam [во славу Божью (лат.)], он был
выслан во Львов и пришелся ко двору в коллегии. Возврат в столицу
Мокрскому был навсегда запрещен. Да и сам он охладел к столичной жизни.
Почтенный возраст, авторитет, завоеванный им, искреннее уважение учеников
способствовали тому, что Мокрский крепко обосновался в львовском учебном
заведении.
Поздно вечером Стась Хмелевский читал свою оду уставшему ритору.
Безукоризненный стиль, сложно и в то же время четко построенные
предложения, звонкие рифмы - все это любил и ценил пожилой ритор. Ода
понравилась ему, оставила настолько хорошее впечатление, что он не сделал
почти никаких замечаний молодому восторженному автору. Лишь один раз
прервал его, уловив какое-то невыразительное и непатриотическое, как ему
казалось, восхваление ратных подвигов московитян:
- Прошу мне прочитать вторично то место, где говорится о люде
московском, как он чинил отпор...
Стась плохо разбирался в политике, и ему не приходило в голову, что эта
строфа может вызвать недовольство и высших чинов ордена на самом
празднике. Еще с большим подъемом он прочитал строфу:

Жебы Волги плин не рушиц ку Гданскему,
Жебы с огня Край подъяц у высокости, -
Москвитин вкладает рух вольности
До рук князю Пожарськему!..

[Чтобы воды Волги к Гданьску не свернули,
Чтобы, вырвав из огня, возвеличить Русь, -
Московит защиту своей воли
Вручил Пожарскому в руки!.. (польск.)]

И тут же умолк, переводя дух. Мокрский немного подумал, шепотом
повторил про себя строки оды, и его толстые губы смешно шевельнулись.
- Наверное, мой любимый Стась, здесь говорится о том, что хлоп
московский, борясь за государственную независимость своей Московии, избрал
Польным гетманом не какого-нибудь хлопа, а мужественнейшего и отважнейшего
из бояр и князей? - спросил он после некоторого раздумья.
- Слово чести, уважаемый пан ритор, об этом и молвлю. Какой из простого
хлопа может быть Польный гетман? Подумать даже о таком не смеем, - с
готовностью подтвердил юноша.
Ритор качал головой, прижмуривая глаза, которые через узкие щели будто
пронизывали Стася: то ли он говорит, что думает? Но юноша героически
выдержал испытующий взгляд и с таким же подъемом дочитал оду до конца.



    2



Перед началом праздника по залу ходили надзиратели, проверяя не только
как одеты ученики, какой у них внешний вид, но и то, с каким выражением
лица ученик зашел в зал, где будет происходить торжество. Не обошлось без
ненужных замечаний и придирок, некоторых даже отправили обратно в
общежитие бурсы.
Стась Хмелевский не получил ни одного замечания, не вызвал никакого
неудовольствия со стороны надзирателей и учителей. Наоборот, в коллегии
уже все - и учителя и ученики - говорили о его удачной оде. Демократически
настроенные учителя слегка хвалили его. Это ободряло Стася, и он вел себя
даже несколько самоуверенно.
Наконец за покрытый черным сукном длинный стол, стоявший на возвышении,
стали усаживаться в кресла с высокими спинками администраторы и избранные
ими наиболее выдающиеся педагоги коллегии. Посреди стола, для устрашения
присутствующих, красовалось серебряное распятие. Рядом с ним лежали с
одной стороны меч апостола Петра, а с другой - кованая Библия, священные
символы воинственного ордена Христова братства. В таких же тяжелых, как и
эти регалии, черных сутанах, с серебряными крестами на шее, важно вошли
прелаты ордена и сели за стол. Безмолвно главный "брат" и глава этой
божественной семьи ударил молотком по подставке распятия, а ритор Андрей
Мокрский торжественно, словно произносил молитву или заклятие,
провозгласил на латинском языке начало праздника:
- Скрестим же руки, братья наши во Христе, и душой сольемся со
страданиями Езуса во имя человеческого рода, смиренно и достойно начнем во
славу божью сей мирской праздник. Амен!
- Амен!.. - откликнулся зал глухим стоном.
Председательствующий вызывал учеников, и каждый из них после третьего
удара молотка начинал читать свои произведения - плоды таланта, умения,
искренности, возможных в пределах этого заведения с эмблемой распятия и
меча.
Ободренный похвалой Мокрского, Стась Хмелевский без малейшего колебания
или страха поднялся на возвышение к черному столу и, положив на него
страницы своей оды, не глядя в них, начал с воодушевлением читать ее
немного резким для такого торжественного праздника голосом. Скользя
взглядом по залу, он не мог сосредоточиться на ком-нибудь из слушателей,
чтобы проверить, какое впечатление производит на них его ода. Стась,
однако, почувствовал, что она глубоко взволновала аудиторию. Перед ним уже
выступила половина риторов, торжество приближалось к концу. Вполне
естественно, что присутствующие были утомлены, прослушав бесконечные
патетические воспевания на мертвом латинском языке военного могущества
польского государства. А Хмелевский первый нарушил этот соблюдаемый
иезуитами способ утаивания своих дум с помощью латыни. Он написал оду и
читал сейчас ее, пускай несколько торжественно, по-шляхетски напыщенно, но
на родном ему и большинству присутствующих здесь языке польского народа.
Это было событие! И хотя еще никто вслух не одобрил произведения
Хмелевского, хотя ему не аплодировали, ибо у большинства руки были
скрещены в молитвенном смирении, пристойном ученику иезуитов, юноша
почувствовал, что его слушают значительно внимательнее, чем других. И,
увидев в первом ряду расплывшееся в улыбке лицо своего приятеля Богдана,
Стась в ответ улыбнулся ему. Он как бы благодарил за помощь в сочинении
оды и особенно - за совет писать ее обязательно на родном языке. Только
сейчас, почувствовав, как его сердце бьется в унисон с многими сердцами
слушателей, Стась по достоинству оценил услугу Богдана Хмельницкого.
И голос Стася Хмелевского зазвучал еще более восторженно. Именно сейчас
он читал ту, слишком вольную строфу о патриотизме русского люда, который
вручил весь пыл своей борьбы за свободу страны "до рук князю
Пожарськему!".
Как раз в этот момент возмущенный председательствующий "брат" и
застучал раздраженно по распятию серебряным молоточком. Вслед за этим
стуком в переднем ряду, где сидели гости, представители старейшего в крае
краковского иезуитского ордена, резко прозвучал какой-то исступленный
вопль:
- Позор!..
Хмелевский вначале ничего не понял, но остановился, бросил взгляд на
президиум, восседающий за длинным столом. Первым попался ему на глаза
любимый учениками ритор Андрей Мокрский. То, что он тоже стоял,
схватившись руками за аккуратно подстриженную большую голову, обеспокоило
юношу. Молниеносно он припомнил и его вопрос о смысле этих строк - и у
Стася от волнения заныло в груди.
К тому же слово "позор" теперь уже было на устах у многих учеников.
Одобрительное упоминание в оде патриотизма русских глубоко задело
высокомерных шляхетских отпрысков.
Хмелевский растерялся и немного отошел от стола, готовый бежать прочь,
испуганный внезапным взрывом негодования. Оскорбление, нанесенное польской
шляхте, было брошено прямо в лицо знаменитым в крае отцам иезуитского
ордена, сыновьям знати. Отдельные возгласы слились в сплошной крик
возмущения. Негодование нарастало с каждой минутой.
Поглядывая на отцов протекторов, руководителей праздника, ожидая
какого-нибудь разумного слова от учителя Мокрского, Стась не заметил, как
из зала к нему уже приближались наиболее смелые ученики. Они кричали:
- Преч его, спшеданця московского! Преч!.. [Долой подпевалу
московского! Долой!.. (польск.)]
Стась опомнился только тогда, когда его схватил кто-то за полу кунтуша.
Он резко попятился назад к ритору, но тот все еще стоял неподвижно,
ошеломленный провалом своего ученика. А шляхтичи снова подскочили к Стасю
и стали тащить его с трибуны. Его дернули с такой силой, что он,
споткнувшись о ступеньку, чуть было не упал прямо под ноги забиякам". И
Стась подумал о том, что некоторые фанатически настроенные, возмущенные
одой участники праздника, поддержанные замершим председательствующим
"братом", способны затоптать его насмерть. Серебряный молоток в поднятой
вверх дрожащей руке, казалось, предвещал бурю еще более грозную...
Хмелевский оказался в опасном, угрожающем его жизни положении. Он
старался вырваться из рук своих противников и удержаться на ногах, но
кто-то изо всех сил ударил его по лицу.
В зале были и единомышленники Стася. Они восторженно восприняли оду,
прочитанную на родном языке, и не осуждали автора за то, что он назвал
русских патриотами своей страны. Но заступиться за Хмелевского они не
решались.
Только Богдан Хмельницкий после некоторого оцепенения, его охватившего,
вдруг вскочил с места и побежал к Стасю. Богдан увидел, как посиневший от
злости первоклассник Стефан Чарнецкий, невзрачный и тщедушный шляхтич,
по-волчьи оскалившись, размахнулся и ударил Стасика в лицо. Возмущенный
Хмельницкий вмиг подскочил к обидчику и с размаху отбросил его в толпу
обезумевших студентов. Чарнецкий, падая, сбил собой передних, а те -
других, и толпа нападающих откатилась назад. Кто-то замахнулся на
Хмельницкого, но тот парировал удар.
Воспользовавшись замешательством, Богдан поддержал друга и отвел его к
столу, заслоняя собой от нападающих.
- Прочь, не тронь!.. - крикнул он звонким голосом. - Назад, не то...
ребра пересчитаю!
Побледневший Хмелевский, с окровавленным носом, уже стоял рядом с
другом и также воинственно засучивал длинные рукава бурсацкого кунтуша.
Только после возгласа Богдана шум в зале утих и прозвучали властные удары
молотка председательствующего. Железный режим школы снова был
восстановлен.
На этом и прервался так торжественно начавшийся праздник в школе.
Ученикам велели спокойно идти на вечернюю молитву в школьный костел. Здесь
отдельно, в углу, всегда должны были стоять и ученики-некатолики. И ксендз
- настоятель школьного костела, и "братья" учителя с удивлением, даже с
тревогой, посмотрели туда, где стояли схизматики. Глазам не верилось:
католик Станислав Хмелевский отошел к схизматикам и с вызывающе поднятой
головой стоял рядом о "беспокойным хлопом" Богданом Хмельницким. Заметил
это и ритор Андрей Мокрский, но, так же как другие учителя и ксендзы, не
выразил своего недовольства. В ответ на вопросительные взгляды "брата"
наставника качнул головой, чтобы тот продолжал молитву, не усугубляя этого
исключительного происшествия в жизни коллегии.
Даже после того, как настоятель попрощался с учениками, пожелав им
доброй ночи, и они, освобожденные от уставных форм поведения, слились в
одну массу и с шумом стали расходиться по своим комнатам, никто из
учителей не подошел к "Хмелям", никто не показал, что возмущен дерзостью
молодого католика.



    3



Мелашка сумела тепло и нежно подбодрить и утешить расстроенных юношей.
До поздней ночи сидели они в комнате Богдана, рассказывая Мелашке обо
всем, что с ними произошло, и просили у нее совета, как им вести себя
дальше. Горячий Богдан был склонен не являться на вызов "брата" генерала
коллегии и перейти учиться в братскую школу при православной церкви Трех
святителей. Братчики с радостью примут их и, он уверен, не будут
принуждать Стася принять православие, как этого требовали от Богдана
Христовы братья в коллегии.
Но Мелашка посоветовала им не делать этого без согласия родителей.
Весной отец обещал прислать казаков с лошадьми, чтобы отвезти Богдана
домой. Тогда можно будет и принять решение.
На следующий день перед обедом Стася Хмелевского вызвали к ректору
коллегии. В кабинете, кроме самого ректора и ритора Мокрского, находился
ксендз - настоятель костела коллегии. Хотя кабинет был рабочей комнатой
руководителя учебного заведения, все же он более походил на келью-молельню
высокопоставленного аскета, давшего богу обет не выходить из нее до
смерти, замаливая грехи своих предков.
Обучавшийся в коллегии уже почти пять лет, Стась впервые зашел в эту
комнату, и сразу же его охватил страх. На столе, покрытом черным сукном,
он увидел "голову Адама" - белый блестящий череп с оскаленными зубами.
Белые зубы черепа не были плотно сжаты, и казалось, что он двигает
челюстями, сердито глядя черными глазницами на вошедшего. Три распятия
украшали мрачную комнату: на столе рядом с черепом, на противоположной
стене и на маленьком столике в углу, где лежала Библия и горела
золотисто-прозрачная восковая свеча в серебряном подсвечнике.
- Вы, сын мой и брат, Станислав Хмелевский, ученик высшего класса
риторики? - монотонным голосом спросил ректор.
- Да, преподобный отец и брат наш. Меня позвали...
До прихода Хмелевского ректор стоял возле стола, по-видимому
разговаривая с Андреем Мокрским. Но сейчас генерал-ректор должен был
исполнять обязанности строгого судьи иезуитского ордена, и поэтому он,
подойдя к скамье за столом, сел на нее. Жестом руки он пригласил своих
коллег сесть на эту же скамью. Ректор сложил свои жирные руки на груди под
крестом, смиренно глядя на ученика. Однако Стась заметил, что крепко
прижатые к груди короткие пальцы генерала заметно дрожали то ли от
волнения, то ли от с трудом сдерживаемой ярости.
- Мой брат должен быть честным, правдивым и искренним, как наша
римско-католическая вера, - торжественно обратился ректор к студенту на
латинском языке. - По каким греховным побуждениям вчера, в час вечерней
молитвы, брат Станислав Хмелевский не занял своего места в костеле, а
вызывающе пошел к диссидентам [иноверцам (польск.)], стал рядом со
схизматиками?
В первый момент Станислав, побуждаемый молодым задором
семнадцатилетнего юноши, сознанием шляхетского достоинства, решил было, не
говоря ни слова, повернуться и выйти. Сможет ли этот жирный прелат с
маслеными маленькими глазками понять благородное чувство солидарности,
которое повело его к единственному другу, защитившему его в такую трудную
для него минуту?
- Христос мне свидетель, уважаемый преподобный брат ректор, что это
было проявление моей благодарности дорогому нашему брату, который мне,