- Нет! Нет! Никаких детских садов!"
Тошноты и слабости стал испытывать Шубников. Все, что Мардарий в
последние дни его самостоятельности испил, пожрал в Останкине на мясном
комбинате, на пивоваренном заводе и телевизионном центре, уже послужило
Шубникову и отправилось своим путем в коловращении веществ. Требовалось
подкрепиться энергией и пищей, тогда и тошноты, а главное, дрожь должны были
пройти. Шубников разорил два завода и электростанцию в Конакове, но не стал
сыт. "Пора брать энергию Каспийского моря, - подсказал Мардарий. - И
приниматься за океаны".


А Михаил Никифорович думал о Любови Николаевне и в поезде с курскими
соловьями на занавесках, отчего-то синими, и в Ельховке. В особенности когда
разбирал травы матери. Опять до него будто бы доносились сигналы или даже
слова Любови Николаевны, и запах трав был ее запахом. Он очень хотел увидеть
на левой руке Любови Николаевны следы от детских прививок, какие и ему
когда-то делали здесь, в Ельховке. "Она такая же, как мы, - рассуждал он. -
Как я. Как моя матушка. Как мои братья. Мы долго смотрели на нее как на
диковинку, как на пришлую и чужую. И никогда не ставили себя на ее место. А
она от нас. Она такая же хрупкая, ломкая и ранимая, как мы. И у нее есть
начало и есть конец. И ей грозит беда. Я чувствую, что ей грозит беда. Из-за
нас, из-за нее самой, еще из-за чего-то..." Теперь Михаил Никифорович
по-иному смотрел на свое устранение от дел с Любовью Николаевной, вызванное
многим, в частности и его щепетильностью, его понятиями о достоинстве
человека. Ничего в этих понятиях он не был намерен менять и не намерен был
приспосабливать их к случаю. Однако он не сделал вовремя того, что был
обязан сделать. И сейчас ему было очевидно, что необходимо действовать.
"Оставь тревоги, - услышал Михаил Никифорович. - Оставь... Плохого не
случится..."
А хлопоты в Ельховке и в районе, грустные, обидные и несуразные, с
оформлением бумаг, сами по себе потеснили тревоги Михаила Никифоровича...


    55



Дня три или четыре в Останкине казалось, что - отпустило. Настроение у
жителей было ровное, случалось, что они и улыбались. И вдруг опять - тоска,
ожидание конца света. Поговаривали, что вот-вот будут высылать дипломатов.
Нет, дипломатов не выслали. Но, возможно, оттого, что дипломаты в Останкине
и не проживали. Небесные светила, дневное и ночное, вопреки всем
астрономическим необходимостям пропали в полных и безнадежных затмениях, от
них исходил не свет, а копоть. На Балчуге же и в Мневниках видели и луну и
солнце. И опустился на Останкино смрад, тяжелый, черный. Хотелось забить
ноздри ватой, но желание это было вялое и неосуществимое, как и все желания
тех дней в Останкине. И вроде бы следовало уехать куда-нибудь, в
подмосковные сады-огороды или к родственникам на Шаболовку, но никто никуда
не ехал. Что-то держало нас здесь. Доктор Шполянов уж на что, если помните,
проживал в самом Орехово-Борисове, в Шипиловском проезде, а и тот каждый
день приезжал в Останкино. К тому же мы быстро стали привыкать к полным
затмениям светил, смраду, ознобам, ожиданию конца света. Естественным было
предположение многих, что скоро над нами снова поднимется Шубников, укажет и
направит. И мы пойдем. Воспоминания о пожирании семечек, хотя все еще и
вызывали чувство неловкости, стыда, представлялись теперь и отрадными.
А Шубников, нами ожидаемый, спал. Спал на кровати с металлической
сеткой, укрывшись шинелью, спал с храпом, со свистом, при втягивании
воздуха, со скрежетом зубов. Оголодавший было, он перенасытился. Сокрушил
металлургический завод на Урале, стоявший с демидовских времен, а потом, по
соблазну Мардария, повелел перенести себя в Бискайский залив. В часы
приливов и отливов он с фырканьем перекачал в себя энергию Атлантического
водоема и ощутил в себе крепость. Сразу же пошла и зевота. Но прежде чем
улечься на кровать, Шубников позволил себе снова разрастись, подняться к
звездам, вселенским исполином со сложенными на груди руками зависнуть над
Землей. Над этим страусиным яйцом, над тыквой поганой, над футбольным мячом,
требующим пинка. Над этим притоном разврата и кораблем дураков, с которым он
был готов расстаться с одной лишь усталой усмешкой, презрительной и
мудрой... Шубников чувствовал уже не крепость, а дурную тяжесть обжоры. Эдак
перебрал. Двигался будто пингвин на суше. Добравшись до Аргуновской, сразу
же залег спать. Понимал, что заснет не на одну ночь. Но местные жители и
Палата Останкинских Польз нуждались в присмотре и управлении. "Усилим гнет!
- согласился Мардарий. - Усилим!" Тогда и опустился на Останкино смрад
тяжелый, черный, заразный.
В один из дней Шубниковского сна разлетелась по Останкину весть: дядя
Валя удавился. Будто бы ремнем. Или шнурком. Или сухим мочалом. Будто бы в
каком-то подполе, подвале или бункере. Будто бы подруга Валентина Федоровича
Анна Трофимовна, из парковых лебедих, понесла в судках в подпол или бункер
обед и нашла удавленника. Будто бы перед тем в доме дяди Вали завыла собака,
а во дворе в гараже, рыдая, ржала лошадь Каштанова и била копытом. Будто бы
Валентин Федорович оставил письмо и завещание. Письмо и завещание забрали
милиционеры, прибывшие по вызову Анны Трофимовны из пятьдесят восьмого
отделения.
Дядю Валю давно не видели. Слышали, что в каком-то людном собрании или
на балу он устроил скандал с оскорблением Шубникова и битьем хрусталя, а
потом куда-то исчез.
Узнав о гибели подсобного рабочего Зотова, жизнелюб Ладошин прервать
сон художественного руководителя не отважился. За что Шубников позже был
готов его растерзать.
Весть о Валентине Федоровиче Зотове будто бы вывела Останкино из
оцепенения. Никто еще не знал, из-за чего дядя Валя удавился, плавало лишь в
воздухе странное и неизвестно откуда взявшееся выражение "сухое мочало", но
мы ходили виноватыми. "Что же мы-то? Кто мы теперь такие? - думали иные
останкинские жители, не все, увы, не все. - В какой полон мы попали? И куда
пригребли?" И полагали, что далее к туманным ядовитым заливам грести не
будут.
Анна Трофимовна плакала, слов почти не произносила, собака дяди Вали
слегка замолкла. Следователь посещал квартиру дяди Вали, Палату Останкинских
Польз, осматривал бункер. И опять шелестело - "сухое мочало", "сухое
мочало". Одним из первых - и была на это причина - ознакомили с письмом и
завещанием дяди Вали Михаила Никифоровича, вернувшегося из Ельховки вечером
накануне дяди Валиных похорон. Уже шумели в Останкине дочь и бывшая жена
Валентина Федоровича, каждая - с мужем-таксистом, шли войной на Анну
Трофимовну, жаждали прав, оскорбились, узнав, что завещание прежде
показывают какому-то аптекарю, а не им. От Михаила Никифоровича мы узнали
единственно, что и письмо и завещание Валентина Федоровича кончались
одинаково: "Но беда-то небольшая? А?" Филимону Грачеву, интересовавшемуся
сухим мочалом, Михаил Никифорович сказал угрюмо: "Было и сухое мочало".
Позже, не через день и не через два, выяснилось, что произошло с дядей
Валей и что это за сухое мочало. Рос дядя Валя в Лазаревском переулке, почти
на углу с Трифоновской улицей, и потому относил себя к марьинорощинским.
Было ему лет одиннадцать, в пыльный июльский день он играл с ребятней, когда
в их двор зашел Китаец Ходя с двумя мешками в руках, большим и малым. (Были
и другие китайцы ходи, со своими улицами и дворами.) В большой мешок Ходя
укладывал бутылки и тряпье, из малого доставал "уйди-уйди" и мячики-прыгуны
из опилок на резинке. Улыбался он виновато, будто соглашаясь с тем, что его
надо терпеть. Валя Зотов вынес из дома две бутылки, получил свой мячик и с
чайником в руке залез на крышу сарая. Чайник был смятый, со сломанным носом,
вода в нем не держалась. На крыше сарая чайник стал бронепоездом. Но после
двух бомбежек бронепоезда резинка оборвалась, а из лопнувшего мячика потекли
опилки. Осердившийся на себя, на чайник, на опилки Валя Зотов выругался.
Китаец Ходя еще наделял девчонок последними "уйди-уйди". Валя закричал: "Ах
ты, китаец!" - и с силой швырнул чайник в Ходю. Ходя стоял к нему спиной
метрах в десяти от сарая, чайник угодил ему в ногу ниже колена, от боли и
неожиданности Ходя осел на траву. Уходил он со двора волоча ногу, обернулся
и сказал, все так же виновато улыбнувшись: "Нехороший мальчик. Никогда не
будет у тебя сухого мочала".
Что за чушь сказал Китаец Ходя! Какое такое сухое мочало? Какие такие
сухие мочала есть у китайцев? И сколько оно стоит? Не две, а три пустые
бутылки? Или рваные сатиновые штаны, которые ни во что не перешьешь? Зачем
ему, Вальке, Зотову, сухое мочало? Перед ним - весь мир!
Он и позже вспоминал об этом сухом мочале смеясь. Он спросил бы о нем
Ходю, но Китаец Ходя более в их двор не забредал. И столько ждало Вальку
Зотова дел, игр, хлопот по дому, что о словах Ходи он думал редко. А потом
их и забыл.
И вот год назад случилось странное. Когда Любовь Николаевна после
долгих подходов и просьб наконец разжалобила пайщиков, вытянула, вымолила из
них желания, он, Валентин Федорович, вызвавшись стать экстрасенсом, вспомнил
и о сухом мочале. Он поднимал и переносил мусорные ящики, жилые дома, ларьки
с квасом, останавливал кровь, ставил диагнозы на расстоянии и через стены.
Ему бы пожелать все автомобили мира, всех фирм и всех лет, и кататься на
них, а он не забывал о сухом мочале. Что же это? Он не был жадным и
завистливым, не считал себя неудачником, не был обделен житейскими
приключениями, утехами и бедами, жизнь с войнами и прочими обстоятельствами
не позволяла ему скучать, нетребовательность же его к условиям
существования, шустрость и везучесть не давали поводов для уныний и ложных
мечтаний. Столько он пережил, столько испытал, столько имел! А в своих
разговорных фантазиях на публике он вообще мог обладать всем, и этого ему
хватало. И вдруг такая нелепица с сухим мочалом!
Да попросить бы у Любови Николаевны сухое мочало. Эдак, как бы
дурачась, с шутками. Подержать бы его в руках, успокоиться, плюнуть на него,
да и выбросить на помойку. А не смог. Стыдно было! Стыдно! И с шутками бы не
смог. Браня себя за блажь, за слабость, слово дал, что и никогда не
попросит. А слово дядя Валя, если давал, умел держать.
Как помним, его горения на работе, у политической карты мира,
донорство, рекорды не привели к удачам. Надо было побороть или уничтожить
Любовь Николаевну. День капитуляции поначалу обнадежил дядю Валю. А потом
пошло... Он ходил подавленный и будто потерявший голос. Смирял себя, словно
затаиваясь, чтобы застать врага врасплох, но сам становился кроткий и
покорный. И одолевала хандра. Дядя Валя посчитал - от одиночества. Оттого,
что, несмотря на все его приобретения, жена не захотела отвыкать от
таксиста. Ну и пусть, решил дядя Валя, ну и таксист с ней! Он сыскал себе
подругу, Анну Трофимовну, Нюшу, взбодрился, жил человеком, о сухом мочале
почти и не вспоминал, а если и вспоминал, то как о веселой глупости, о
которой можно было и рассказать на потеху публике. И рассказал когда-то
Шубникову и Бурлакину, тогда еще обычным останкинским горлопанам и
баламутам. Рассказал на свою беду.
А Шубников с Бурлакиным позднее, уломав или обведя вокруг пальца Игоря
Борисовича Каштанова, сказали как-то дяде Вале, что, конечно, волхвы нынче
не те да и дяде Вале вряд ли предстоит поход к неразумным хазарам, но все же
стоило бы ему, Валентину Федоровичу, освободиться от комплекса
марьинорощинского детства, получить на руки сухое мочало и тем самым утереть
нос Китайцу Ходе. Дядя Валя, пожалев о своей напрасной откровенности,
сказал, что он дал себе слово не просить у Любови Николаевны сухое мочало. И
вообще ничего не просить. "А вы ничего и не просите! - обрадовался Шубников.
- Мы попросим! И вам принесем. Мы ведь теперь можем желать!" Дядя Валя сам
был лукав, стоек, увертлив в случаях подвохов и ловушек, а тут задумался: "А
может, и впрямь? Пусть они принесут, а я подержу его и выкину!" Шубников с
Бурлакиным не забывали и о своей корысти. Коли дядя Валя не мог снять с себя
слово, а они доставили бы ему сухое мочало, он обязан бы им дать нечто в
залог на время, ну хотя бы пай, ему совершенно ненужный, с условием, что
этим паем они смогут пользоваться на благо людей. Дядя Валя воскликнул: "А!
Была не была!" Сразу же, как бы продолжая шутку, составили купчую, при этом
договорились, что как только дядя Валя насладится сухим мочалом, как только
выкинет его, залог ему будет немедленно возвращен. Вечером же Шубников и
Бурлакин принесли честно заказанное Любови Николаевне сухое мочало. Валентин
Федорович расписался в получении. Возбужденный, он хохотал, но был и
разочарован. Все же он надеялся, что ему принесут нечто волшебное, чего, по
обещанию Ходи, он не был в жизни достоин. А он держал в руках мочало, какое
выделывалось из липового луба, из липового подкорья, размоченного и
разодранного на волокна. Впрочем, дяде Вале стало казаться, что в цвете, в
крепости волокон есть нечто особенное и благородное. Может, и изготовляли
доставленное ему мочало каким-то чудесным способом и единственный раз.
Тайна, несомненно, была в нем... Но дядя Валя уверил себя, что - все, мочало
у него есть, оно побудет у него, полежит, а через день, через два он его
выкинет, ко всеобщей радости. Или сплетет лапоть.
Не выкинул, не изрубил, не развеял.
Уже ночью дядя Валя понял, что боится потерять сухое мочало. К
удивлению Анны Трофимовны, он сунул его под подушку. Ушел утром на службу,
но часа не провел на улице Цандера, прибежал домой со страхами: не выкрали
ли мочало, не разгрызла ли, не заглотала ли его собака. Собака никогда не
допускала злокозненных действий, а тут он и ее заподозрил в безобразии. С
того дня дядя Валя стал носить мочало на себе, в сырые дни стараясь не
выходить на улицу.
Он упрашивал Шубникова и Бурлакина забрать у него мочало и вернуть его
Любови Николаевне. Те сказали, что нет, не могут, что если он будет
привередничать, они откроют Останкину его тайную страсть, возможно,
порочную, и пусть он пеняет на себя. Да он и сам, заметил Шубников, не
отдаст им мочало. А Валентин Федорович уже знал, что не отдаст. Мочалу
требовалось убежище не только от жулья, но и от катаклизмов. Не сразу, но
выпросил дядя Валя у Шубникова бункер. Сначала под домом на улице
Кондратюка, потом - глубокий, с лифтом. Устраивая бункер, Шубников старался.
Тайную страсть Валентина Федоровича следовало подогревать и раздувать.
Вскоре дядя Валя стал выходить из бункера, затворив бронированные
двери, лишь ради служебных дел на улице Цандера. Подруга его Анна Трофимовна
не слишком роптала. Не меньшей, нежели любовь к Валентину Федоровичу, была у
нее любовь к огороду и к садовому домику на станции Шарапова Охота. Шубников
дал понять Анне Трофимовне, что платить дяде Вале и ей в Палате - по
заслугам - станут больше, денег хватит на то, чтобы садовый домик превратить
в дом. Или в виллу. Но кормить Валентина Федоровича горячими блюдами
Шубников рекомендовал. А дядя Валя сидел в бункере, думал, вставал, подходил
к мочалу, теребил его пальцами, гладил, брал на руки, носил по помещению,
баюкал. Мало было у него сухого мочала, мало! Шубников, дожидаясь, правда,
просьб Валентина Федоровича, с охотой приносил в бункер охапки мочала.
"Хорошо-то как у вас! - сказал он однажды. - Здесь бы еще устроить сауну!"
"Нет! Никаких саун! - испугался Валентин Федорович. - Оно же будет мокрое!"
Бурлакин, просивший дать дяде Вале послабления, из жалости к нему и
чтобы незаметно для Шубникова изменить интересы Валентина Федоровича,
установил в бункере компьютер многоцельного назначения. Не отлучаясь от
сухого мочала, дядя Валя мог попасть, куда бы пожелал, и исполнить все, что
ему взбрело бы в голову. Компьютер был и игровой. Валентин Федорович мог
вызвать в бункер любых людей и животных, быть их повелителем, разыгрывать
сражения, производить перестановки правительств, лепить историю по своему
усмотрению. Дядю Валю электронное развлечение поначалу радовало. Он
рассчитался с негодяем Уриэрте, кровавой бестолочью из Гондураса, кого год
назад, если помните, он не мог достать и уязвить при попытках установить во
всех регионах мира справедливое течение жизни. Вновь встречался дядя Валя с
Эйзенштейном, еще Сережкой, еще лохматым, с Протазановым, с композиторами
Лепиным и Будашкиным, сам видел себя среди мастеров кинематографа и легкой
музыки, видел, с каким благоговением они выслушивали его замечания и советы,
как, обрадовавшись его подсказке, Сережка Эйзенштейн гонял детскую коляску
по одесской лестнице. Дядя Валя заново устраивал события последних войн -
испанской, на какую он стремился, но не смог попасть, финской,
Отечественной, - воскрешал убитых, искалеченных и умерших, сам под бомбами
трясся по фронтовым дорогам на "эмке" и трехтонке, карал оккупантов,
пробирался и в самое логово зверя. Озорничал дядя Валя мальчишкой в
Лазаревском переулке, катал в лодке барышень на пруду Екатерининского парка,
когда-то те барышни воротили нос от малорослого, щуплого Вальки Зотова,
теперь же они гонялись за ним. Иные из них выходили чуть ли не живыми в
глубину бункера.
Но лишь в первые дни общений с компьютером Валентин Федорович был
спокоен или даже беспечен. Потом-то он всех раскусил! Потом-то он понял, что
все, все, не только сволочи из логова зверя, не только бесстыжая бестолочь с
лампасами Уриэрте, но и приветливые, хоть и легкомысленные барышни и даже
честный горячий Сережка Эйзенштейн, косят глаза на сухое мочало. Ни разу не
вызывал дядя Валя компьютером Китайца Ходю, но теперь ему стало казаться,
что и Ходя притаился где-то внутри бурлакинской машины и вот-вот протянет
желтую руку за мочалом. У дяди Вали уже не было сомнений, что все его
знакомые, старые и вновь приобретенные, лишь прикидываются, что они снимают
киноленты, воюют под Порховом или под Тильзитом, угнетают бесправных на
банановых плантациях, катаются на лодках с воздушными шарами в руках, сами
же только и думают о том, как бы отвлечь его и ухватить сухое мочало. Более
дядя Валя в живых картинах никому не доверял, стал сердит и бдителен. Уловив
его настроение, Шубников направил в бункер шкафы и сундуки с орденами,
медалями, почетными знаками большинства честолюбивых государств мира. И
опять дядя Валя увлекся новой возможностью на два или на три вечера, был в
своих решениях справедлив, великодушен, издавал указы с именами людей,
забытых в реляциях или незаслуженно обойденных недоброжелателями и трусами.
Так Звезду получил из рук дяди Вали подводник Маринеско. Но потом награды
стали присуждаться исключительно Валентину Федоровичу Зотову. Воевал,
сначала с армиями за спиной, а позднее и в одиночку, против всех - он. Все
рати земли, все императоры, все гений и герои, все мафии, все невольники шли
теперь войной на него с низкой целью отнять сухое мочало. Они проигрывали
сражения, погибали, попадали в чумные лагеря, но все равно шли. Двумя
шкафами орденов были отмечены Валентином Федоровичем собственные удачи в
оборонительных войнах и упреждающих ударах. Достойных орденов не хватало для
оценки сокрушительных побоищ. Разгром армий Александра Македонского, коварно
решившего подойти к Останкину со стороны Петрозаводска, дяде Вале пришлось
отметить всего лишь попавшим под руку то ли либерийским, то ли сенегальским
орденом Зеленой Ящерицы. Были пошиты дяде Вале специальные френчи, кителя,
сюртуки для ношения наград. А враги все лезли. Обнаглели и понеслись на
звездных кораблях инопланетяне, прослышавшие о сухом мочале. Валентин
Федорович страдал, становился все злее и однажды не выдержал, схватил лом и
стал сокрушать им Тамерлановых лучников, и так уже без дыхания валявшихся в
снежной степи.
Разбитый компьютер Бурлакин распорядился унести, полагая его починить,
но дяде Вале не возвращать. Унесли и ордена. Бурлакин ходил по бункеру
расстроенный, ничего Валентину Федоровичу не сказал, только качал головой. А
дядя Валя, оставшись наедине с сухим мочалом, будто бы пришел в себя.
Да что это с ним? В кого он превратился? Ведь вся его жизнь
противоречила тому, что в нем вдруг открылось. Или образовалось. Он, добрый
человек, возненавидел всех. И из-за чего? Из-за какой-то глупой гнуси!
Валентин Федорович был намерен бунтовать. Но против кого? Дважды
набрасывался он на Шубникова, окруженного людьми, зная, что при зрителях
Шубников может ради впечатления проявить себя и великодушным. Но получились
лишь безобразные скандалы, не вышло освобождения. "Удавиться, что ли? -
подумал тогда Валентин Федорович. - Все лучше, чем бункер с мочалом..." То
есть в просветные свои часы он понимал, что произошло с ним нечто
несуразное. Но недолгими выдавались такие часы у Валентина Федоровича. Тут
же спохватывались и усмиряли его. После скандала на учебном балу Шубников
осерчал, в бункер ни разу не спускался. Лишь передал Валентину Федоровичу,
что удавиться ему не дадут и пусть искореняет в себе малодушие. А то ведь
его ославят и устроят в бункере музей останкинского идиота. "Посмотрим, -
пообещал Шубникову и себе дядя Валя. - Посмотрим".
Но опять, руша все, обваливалась на него страсть к сухому мочалу,
постыдная, подпольная, бункерная. В просветные минуты Валентин Федорович
написал прощальное письмо и завещание. Завел в бункере тайник, туда упрятал
завещание с письмом. В мгновения торжества сухого мочала - и не раз - сам
хотел уничтожить бумаги, но не уничтожил, что-то удержало его... Валентин
Федорович все чаще вступал в разговоры с сухим мочалом, и оно будто отвечало
ему, оживало, вытягивалось к потолку, колыхалось, светилось с оранжевыми,
фиолетовыми, зелеными переливами в темноте, а то свивалось в какие-то
клубки, ползало само по себе пауками, осьминогами, неведомыми тварями,
менявшими формы, линии, глаза, рты, щупальца, гибкие хоботки. Движения,
жизнь сухого мочала увлекали, волокли куда-то дядю Валю, душа его томилась,
в минуты, когда казалось, что он на пределе любви к мочалу или ненависти к
нему и сейчас произойдет взрыв, дядя Валя судорожно включал свет, слышал
шуршание опадающих волокон, дышал тяжело. "Все, - думал он, - больше не
могу. Я один, меня отъединили от всех. А я не бывал один... Ах, Михаил
Никифорович, Михаил Никифорович... Но ведь и сам я... И сам... Нет,
конец..." Однако снова приходило желание погасить свет, и выяснялось, что
предел еще не вышел. В последние дни будто бы случилось усиление,
ужесточение чувств, движений и странностей в бункере. Валентин Федорович
желал унизить всех, кто мог посягнуть на сухое мочало. А это был весь мир. В
погибельный свой час он почувствовал, что колышущиеся лианы, сети,
сплетения, твари на них стали наглее, напористей, все в бункере
заволновалось, напряглось, будто бы желая вырваться, выплеснуться, вытечь
куда-то, и он представил, как вскоре все Останкино будет захвачено, угнетено
рожденным в бункере, и при этом его, ничье больше, мочало уйдет, убежит от
него. Валентин Федорович с муками пробрался, проскребся, прополз к тайнику,
открыл его, вытащил ремень. Стальной костыль был вбит им в стену бункера в
пяти метрах от тайника...
Хоронили Валентина Федоровича Зотова на кладбище в Долгопрудном. День
был ветреный, дождливый. Над нами, над мокрой бурой землей неслись низкие,
угрюмые облака от Приполярного Урала. Люди стояли в плащах, с поднятыми
воротниками, с зонтиками, укорявшими небо. Желавших проститься с дядей Валей
привезли на кладбище три автобуса. Два выделили в автохозяйстве Валентина
Федоровича, один был нанят в конторе ритуальных услуг. Дочь дяди Вали и ее
мать, хотя и давали понять, что здесь они самые важные и необходимые
покойнику, вынуждены были держаться особняком, к ним никто не подходил. Хотя
что было сердиться на них... Говорили речи сослуживцы дяди Вали, водители и
механики, снова благородной представлялась нам история жизни Валентина
Федоровича Зотова. Назначенные распорядителями лица держали на бархатных
подушках четыре медали и орден Отечественной войны второй степени. Дядя Валя
лежал в гробу маленький, без очков, на застывшем лице его запечатлелась
несомненная досада. Тарабанько пытался прикрыть дядю Валю зонтом, но при
толчках ветра капли попадали на его лицо. Забухала невдалеке музыкантская
команда "Прощание славянки": привезли старого офицера. Потом застучали
молотки могильщиков, плакали женщины, комья рыжей глины стали падать на
крышку гроба. Хлюпала земля под ногами, приставала к ботинкам и сапогам.
Прощай, дядя Валя! Прощай, Валентин Федорович Зотов! Прощай, работник и
воин, станет беднее без тебя Останкино...
В автобусе, увозившем нас из мокрого грустного северного Подмосковья,
больше молчали и тяжело думали. И не пропадало ощущение собственной, пусть и
необъяснимой, вины. Было известно, что в завещании дядя Валя просил помянуть
его всем желающим останкинским и марьинорощинским жителям. Завещались на
поминки и деньги. Дочь дяди Вали и его бывшая жена эти деньги оспаривали.
Указывали пальцами и на Анну Трофимовну. Без столкновения мнений было решено
никаких завещанных денег не трогать, а устроить поминки в складчину.
Братья Ибрагимовы, известные умением договариваться с администраторами
всех значений, вызвались уломать ресторан "Звездный", тем более что там