Богомил Райнов
Только для мужчин

   Ночь темным-темна, в неоновом свете фонаря можно увидеть не много: слева – приземистое здание таможни, справа – будку пограничного контроля, а посередине – мой старый «москвич».
   У машины уже давно торчит венгерский пограничник. То ли сказывается врожденный его педантизм, то ли убийственная служебная скука, но он долго перелистывает мой паспорт, совершенно новый, а следовательно, почти пустой. Перелистав, возвращается к первой странице, недоверчиво разглядывает фотографию, еще более недоверчиво – меня самого, словно никак не может решить, я это или не я. Наконец, установив почти с сожалением, что все-таки это я, он по-военному поворачивается кругом и уходит в будку, чтобы стукнуть в паспорте штемпелем.
   Две минуты спустя выкрашенная «под зебру» жердь пограничного шлагбаума медленно поднимается, открывая мне путь во мрак и в тот, другой мир.
   Поначалу «другой мир» представляется мне точно таким же, какой остался позади: темное облачное небо, простирающееся под этим небом чернильного цвета поле, рассеченное пополам летящей белой лентой дороги. Потом внезапно возникает город. Совершенно внезапно, безо всяких гам пригородов, неказистых хибар, унылых складских помещений. По обе стороны дороги красуются два старинных дома, их белые фасады с высокими окнами в гипсовых гирляндах залиты ярким неоновым светом. За ними вырастают другие здания, такие же белые и призрачные в окружающем мраке, словно мираж. А еще дальше…
   Еще дальше мне попасть не удается, так как шоссе и здесь пересекает «зебра» пограничного шлагбаума.
   Австрийский служащий отличается от венгерского главным образом формой. Что же касается мнительности… Впрочем, паспорт – не Библия, как его ни листай, когда-то должен наступить конец. «Зебра» и в этот раз принимает сидячее положение, пропуская двух подозрительных типов – убогий «москвич» и его владельца.
   Слева, в сотне метров от шлагбаума, зеленые буквы неона гласят:
ОБМЕН ВАЛЮТЫ
   Чуть дальше розовый неон оповещает:
БАР
   Шиллинги у меня есть, так что я, проехав мимо нового одноэтажного здания банка, останавливаюсь у нового одноэтажного здания бара. Столики на террасе перед баром пустуют. Внутри тоже пусто, но мне сейчас предпочтительней та пустота, что снаружи.
   Появляется любезно улыбающийся официант – наконец-то после стольких подозрительных взглядов меня удостаивают улыбкой. Я пускаю в ход небогатый запас немецких слов и заказываю кофе, с удовольствием отмечая, что официант меня понимает.
   Терраса освещена только светом витрины: какой смысл расходован, электричество ради одного-единственного посетителя. Вокруг темнеет декоративный кустарник. Улица тоже в полутьме, и лишь там, справа, где смутно видны полосы шлагбаума, сверкают яркие, броские указатели: «СТОП» и «ТАМОЖНЯ».
   Официант приносит кофе, а заодно и счет, берет деньги и, обнаружив, что я накинул пять шиллингов за улыбку, снова приветливо улыбается.
   Мне приятен вкус кофе, приятна тишина после многочасового гудения мотора. Приятна и ночная прохлада, чуть приправленная запахом бензина, американских сигарет и лета. Справа, под желтым светом указателей, курят и болтают два таможенника и полицейский.
   И вдруг – вой сирены. Он слышится не от границы, а с противоположной стороны. Стоящие у шлагбаума люди мечутся туда-сюда, и по их команде из тени придорожных деревьев выползает грузовик с прицепом, перекрывая шоссе.
   Вой сирены нарастает, раздаются хлопки выстрелов, и вдруг – не у границы, а опять-таки с обратной стороны – вспыхивают автомобильные фары и слышится неистовый рев мотора. К шлагбауму стремительно вылетает «порше» черного цвета, но перед шлагбаумом дополнительное препятствие – грузовик с прицепом. Тормоза «порше» раздирают тишину резким визгом. Машина сбавляет скорость, круто сворачивает в сторону и вклинивается в узкое пространство между банком и баром.
   Дальше проехать невозможно: впереди невысокая железная ограда.
   Из машины выскакивают трое мужчин, бегут к ограде, они почти рядом со мной – нас разделяют только декоративные насаждения, и потому я отчетливо вижу, как один из них на бегу швыряет в кусты какой-то темный предмет. Если это бомба, плохи мои дела.
   Только вряд ли это бомба, если я все еще жив. Разве что бомба замедленного действия. Едва беглецы скрылись за оградой, как у «порше» останавливается полицейская машина с воющей сиреной. Подбегают несколько полицейских от пограничного пункта, раздаются какие-то возгласы, неясные команды, затем полицейские бросаются в темный промежуток между баром и банком.
   На проезжей части против террасы уже собралась группа комментаторов: официант, владелец заведения, двое парней с бензоколонки в желтых фуражках и банковский сторож – в черной. Но, как видно, толковать особенно не о чем, если не считать выстрелов, которые доносятся откуда-то издалека. Зеваки рассеиваются. Содержатель бара и официант уходят к себе. Пора и мне ехать дальше.
   Я трогаюсь не спеша. Суетиться в подобных случаях ни к чему – зачем привлекать к себе внимание. «Москвич» с умеренной скоростью катит по дороге, освещенной уличными фонарями и затененной придорожными деревьями. В салон врывается запах влаги, пыли и недавно политых газонов. За темной листвой мелькают призрачные фасады старинных зданий. Проезжаю еще немного, и город внезапно кончается. Так же внезапно, как и возник. Город-привидение. Город, состоящий из дюжины домов и шлагбаума.
   Улица опять превратилась в шоссе. Опять тот же пейзаж: темное облачное небо, чернильного цвета равнина с белой лентой дороги, которая летит мне навстречу, летит все быстрей, потому что теперь мне уже нечего оглядываться.
   Шоссе совершенно безлюдно. Через этот пограничный пункт проезжают немногие, особенно в такое время года и в такой поздний час. Лишь изредка появится встречная машина, сверкнет фарами, переключив дальний свет на ближний, пронесется мимо и исчезнет позади.
   Проехав около получаса, я сворачиваю на стоянку, обозначенную указателем и двумя урнами внушительных размеров – не будь их, тут бы все потонуло в мусоре. Впрочем, все равно его бросают где попало. Как тот беглец, что швырнул темный пакет прямо в кустарник.
   Пакет оказался солидным портфелем – теперь он валяется не в кустах, а у моих ног, в «москвиче». Надо быть законченным идиотом, чтобы увидеть то, что мне довелось увидеть, и, проходя мимо лежащего предмета, не подхватить его.
   Остановив машину как раз между урнами, я принимаюсь исследовать портфель. Я должен убедиться, что портфель содержит именно то, на что я так рассчитывал и чего так опасался в нем не обнаружить. Деньги. Доллары. По десять тысяч в пачке. Много пачек, целый портфель.

Глава первая

   Чтобы рассказать эту историю во всех ее подробностях, мне пришлось бы начать со своего рождения. Если же для краткости перешагнуть первые сорок лет моей биографии, то я могу начать с того, как однажды моя жена Бистра прогнала меня из дому.
   Не подумайте, что она выбросила мои вещи в окно, а меня самого спустила с лестницы. Нет, вещи она оставила себе – во всяком случае, все, что могло бы ей пригодиться. Что же касается лестницы, то у Бистры нет для этого ни физических данных, ни склонности к подобному спорту. Она просто заявила, что теперь, когда мы давным-давно разведены, проживание наше в одной квартире становится все более неудобным. Я по привычке продолжал еще говорить о ней «моя жена», но мы действительно развелись с соблюдением всех предусмотренных законом формальностей – с той поры уже прошло целых два месяца.
   Что касается неудобств нашего совместного проживания, Бистра, конечно, была права. Как ни странно, она почти всегда была права. Она была права в самом начале, когда стала твердить, что наш брак чем-то напоминает маленькое кораблекрушение. Она была права и позднее, когда у нее вошло в привычку называть меня упрямым ослом. Да и в конечном итоге она была права – когда, спасаясь от кораблекрушения, бросилась в объятия Жоржа.
   Неудобства, о которых говорила Бистра, стали вполне очевидны сразу после развода. Жорж, если не формально, то фактически, уже обосновался у нас. Кроме того, они теперь с головой ушли в светскую жизнь. Первое время моя жена нисколько не возражала, чтобы я был свидетелем этой светской жизни. В этом она видела великолепную возможность утереть мне нос и наглядно доказать, как при желании может проводить время молодая семья.
   Уклоняясь от наглядных уроков, я старался как можно меньше оставаться дома. Но, поскольку мне все же надо было где-то спать, я, хоть и в поздние часы, возвращался домой. Однако наше жилище было устроено так, что, когда бы я ни возвращался, я не мог проникнуть в мою комнату, не пересекая гостиной, где пять-шесть пар под вой магнитофона потягивали заграничное спиртное и занимались танцевальными упражнениями.
   Случались и тихие ночи, когда под страхом того, что соседи могут вызвать милицию, наши гости довольствовались лишь спиртным и игрой в покер, а в гостиной было до такой степени накурено, что мне удавалось прошмыгнуть к себе в спальню почти незаметно.
   В сущности, если кто-нибудь когда-нибудь меня замечал или делал вид, что замечает, так это была Беба, одна из приятельниц моей жены. Беба, насколько можно верить ее собственному признанию, давно «положила на меня глаз», и, когда моя жена снисходительно спрашивала у нее: «Что ты в нем находишь интересного, в этом кисляе?» – Беба отвечала кратко и определенно: «Ну, знаешь, одним нравится сладкое, другим – кислое». Случалось, Беба отрывала глаза от карт как раз в тот момент, когда я пытался проскользнуть к себе.
   – А, Тони! Что это ты крадешься, точно вор? Поди-ка сюда! Посиди рядышком, благо ты теперь свободен.
   Чтобы не прослыть совершенно антисоциальным типом, я, конечно, подсаживался к ней и даже пропускал два-три глотка спиртного, слушая Бебу – когда она пасовала, она бросала угрозы в мой адрес: «Сколько бы ты ни валял дурака, тебе от меня не уйти». Может, приставания Бебы действительно объяснялись любовью к кислому, однако в данном случае скисал вовсе не я, а моя жена. Хотя она и старалась сохранить при этом независимый вид. Что ж, это понятно: Бистра ни в грош меня не ставит, но привыкла обращаться со мной как с личной собственностью. А когда кто-то пытается прибрать к рукам то, что вы считали своей собственностью, это всегда раздражает, даже если эта собственность вам ни к чему. Сила инерции. Которая, оказывается, не бог весть какая сила, потому что однажды утром моя бывшая супруга вдруг заявила мне:
   – Так больше не может продолжаться!
   – Конечно, – кивнул я. – Люди, живущие внизу, обязательно сообщат в милицию.
   – Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду другое. – И так как я не догадался уточнить, что именно, она поясняет: – Это сожительство становится совершенно невыносимым.
   – Ты же видишь, я соглашаюсь на все, чтобы его терпеть.
   – Я не о тебе говорю, а о себе! – взъярилась Бистра, совсем как бывало в милые старые времена, когда мы еще были супругами.
   Разговор шел в кухне, где, присев к покрытому клеенкой столу, я допивал собственноручно сваренный кофе. Допивал, рассеянно блуждая взглядом по клеенке с мелкими зелеными стебельками клевера, напоминающей прерию, над которой лениво перекатывались серо-фиалковые облака дыма от моей сигареты.
   Час утреннего кофе всегда был самым спокойным в моих суетных днях. После светских развлечений моя жена и Жорж поднимались только с наступлением обеда. Жена в это время не работала – она ждала, пока ей предложат место «по душе». Что касается ее дружка» то род его занятий был каким-то неопределенным: он работал то ли инспектором, то ли поставщиком – в общем, я так никогда и не понял, что за работа у него была, во всяком случае, она позволяла ему мотаться по городам и весям, спать допоздна и уделять необходимое время своему хобби – перепродаже импортных вещей.
   Однако это утро едва ли можно было назвать тихим. Перешагнув порог, жена застыла в боевой позе – руки на бедрах, ноги слегка расставлены.
   – Не понимаю, чего ты от меня хочешь, – пробормотал я.
   – Свободы! Неужто непонятно: свободы, и ничего больше!
   Она продолжала стоять все в той же вызывающей воинственной позе.
   – Ты подними одну руку вверх, – предложил я.
   – Это зачем же?
   – Получится, будто ты держишь факел. На манер статуи Свободы в нью-йоркском порту.
   – Я бы тебе засветила факел, да вазу жалко, – ответила она.
   Ваза безропотно поглядывала с буфета, готовая к делу.
   В конце концов, решив, очевидно, что, прежде чем прибегать к сильным средствам, не мешает испробовать более мягкие, Бистра проговорила:
   – Тони, ну скажи, ну может женщина жить с двумя мужиками одновременно?
   – Ты живешь с одним.
   – Однако соседи другого мнения: с одним развелась, за другого не вышла, живет с двумя.
   – А что тебе мешает выйти за него замуж?
   – Ты мешаешь.
   – Я готов дать тебе подписку, что не возражаю, если в этом есть необходимость.
   – Жорж сказал, мы поженимся только после того, как ты освободишь квартиру.
   – А мне где прикажешь поселиться? На тротуаре?
   – Не говори глупостей. Имеется в виду, что вы с Жоржем обменяетесь комнатами.
   Десяток секунд я сидел молча, соображая, в какой форме лучше поднести свой отказ. Но жена, решив, что я испытываю колебания, усилила атаку.
   – У Жоржа комната в хорошем доме, с удобствами. Из тех шикарных домов, которыми владела старая буржуазия. В двух шагах отсюда, в самом центре. Чудесный вид. И еще одно преимущество: соседи – одни мужчины. Редкая возможность для такого женоненавистника, как ты.
   Я продолжал молчать, обдумывая свой отказ. Обдумывал я его без особой внутренней убежденности. Жена и на сей раз была права: она нисколько не сомневалась, что после неизбежной в таких случаях риторики я уступлю. Просто диву даешься, как такая вот женщина, не страдающая избытком интеллекта, может во всех случаях жизни быть правой.
   – Нечего тут мудрить! – Бистра усилила натиск.
   – Чему быть, того не миновать. Другого выхода нет! – И она решительно взмахнула рукой, дабы придать своим словам большую категоричность.
   – Чудесно, – сказал я. – Только вскинь эту руку повыше. Будто держишь в ней факел.
 
   Статуя Свободы и все такое прочее – это действительно чудесно. Скверно лишь, что, обретя свободу, ты первым делом задаешься вопросом: а какой от нее прок? И вместо того, чтоб ликовать по поводу своего освобождения, ощущаешь вдруг какую-то безбрежную пустоту.
   На другой день, в обед, заглянул ко мне в комнату Жорж:
   – Помочь тебе собраться?
   – Нечего мне помогать. Я готов.
   Весь мой багаж составил три места. В один, еще довольно новый, фибровый чемодан я уложил одежду, другой, картонный, совсем худой и обвязанный веревкой, набил книгами. Был еще небольшой узел – в него Бистра великодушно сунула несколько простыней и полотенец, уже изрядно послуживших.
   Я беру чемоданы, Жорж закидывает на плечо узел, и мы в сопровождении Бистры направляемся к лестнице.
   – Новый чемодан, если он тебе не очень нужен, ты мне верни, – бросает вдогонку жена.
   – На кой он тебе? – бормочу я в недоумении. – У тебя горы чемоданов.
   – Те набиты одеждой. А в этот я сложу зимние вещи. Что, я должна хранить их у себя на голове?
   – Не бойся, – подмигнул мне Жорж. – Я такой гардероб тебе оставлю, что ты в нем запросто сможешь крошек принимать.
   – Ты и в гардеробе их ублажал? – спрашивает Бистра. Но Жорж уже спускается по лестнице.
   Уложив вещи в «жигули», мы трогаемся. В машине адская жара, но и улица не дышит прохладой. На бульваре не протолкнуться – транспорт, пешеходы. Жорж уставился глазами в ветровое стекло, машина еле ползет. Рядом, на тротуаре, толпы прохожих. Жара делает людей ленивыми или нервными. Ленивые едва тащатся, а нервных это раздражает, им не терпится всех обогнать.
   Жорж, как видно, из нервных.
   – Это же мука мученическая – пользоваться в наше время мотором, – горько вздыхает он, выключая сцепление и переходя на первую скорость.
   – А ты ходи пешком.
   – И пешком не легче. Этот город страшно перенаселен. Одни бегут, другие еле плетутся, одни напирают вправо, другие – влево… Когда я оказываюсь в толпе, меня до того бесит, что я начинаю толкаться локтями.
   – Смотри, как бы тебя самого кто-нибудь хорошенько не толкнул.
   – Я это артистично делаю, Тони! Толкаю якобы случайно и даже «пардон» говорю время от времени. Как садану локтем пять-шесть скотов, сразу на душе становится легче, веришь?
   Я окидываю его взглядом. Жара ли этому причиной или ночная попойка, но он явно не в форме. Человек, готовящийся не сегодня завтра вступить в брак, обычно выглядит более оптимистичным.
   Не успели мы свернуть на Патриарха, как зажигается красный свет. Жорж опять испускает мученический стон и выключает скорость. Вид у него пришибленный, глаза с апатией смотрят сквозь стекло. Загорается зеленый, но мой шофер будто и не замечает этого.
   – Чего ждешь? – говорю. – Зеленей этого не будет.
   – Что-то мне сегодня не по себе, – уныло бубнит он и медленно трогается с места.
   Мне тоже несладко, но я же в другом положении. Я ведь потерпевший, а он в выигрыше. Однако есть у меня одно дело, и если оно выгорит, мое самочувствие сразу подскочит на несколько градусов. Если выгорит.
   С горем пополам оставляем позади Патриарха. Машина мечется то в одну, то в другую сторону по каким-то улочкам. Я начинаю подозревать, что Жорж успел забыть собственный адрес, но тут «жигули» внезапно подкатывают к тротуару, и водитель с несколько нарочитой бодростью объявляет:
   – Приехали. Вот она, резиденция.
   «Резиденция» представляет собой двухэтажную хибару, которая, как видно, чисто случайно уцелела среди высоких новостроек. Речь идет не о том, что новые корпуса менее некрасивы – унылый вид этих клеток для людей уже стал обычным явлением. В старом же доме была какая-то претенциозность, которую время и запустение превратили в злую пародию. Светская красавица, с годами ставшая карикатурой на саму себя. Старуха с угасшим взглядом и иссохшим телом, застывшая в нелепой кокетливой позе.
   – Этот дом строил мой дед, – поясняет Жорж, пока мы выгружаем вещи. – Маленький дворец. Умели жить люди. Строили дома на века, не то что нынешние – живут только сегодняшним днем…
   Фасад маленького дворца выкрашен в тот теплый охряный цвет, в какой когда-то красили школы, больницы и казармы, – цвет казенщины, скуки, протухшего желтка. Впрочем, от покраски мало что осталось, поскольку штукатурка большей частью отвалилась. Зато две колонны у парадного входа полностью сохранились, может быть потому, что они ничего не подпирали. Уцелели и треугольные фронтоны над окнами, чью ренессансную строгость смягчали облупившиеся гипсовые ангелочки. Высокие узкие окна тоже напоминали о школах и казармах былых времен. Перед главным фасадом тянулась балюстрада террасы, которой был облагодетельствован верхний этаж.
   Жорж отпирает дверь и собирается спрятать ключ, но, вовремя спохватившись, подаст его мне. Я сую ключ в карман, не будучи уверенным, должен я сказать ему «спасибо» или не должен. Мы попадаем в какую-то темную прихожую, где на меня повеяло запахом плесени, сырой штукатурки и препарата от тараканов.
   – Чувствуешь? – спрашивает мой гид.
   – Нос у меня пока еще на месте.
   Оказывается, однако, что мы чувствуем совершенно разные вещи.
   – Когда-то мой отец торговал розовым маслом, – поясняет Жорж. – И до того был влюблен в его запах, что пропитал розовым маслом весь дом. И вот чудо: столько лет прошло, а запах розы все еще носится здесь.
   Запах розы… Сумасшедший.
   – Осторожно, тут нет лампочки, – предупреждает бывший хозяин, проводя меня по прихожей. – Здесь тоже, – добавляет он, когда мы входим в такое же темное, но гораздо более обширное помещение. – Места общего пользования, никто не догадается ввернуть лампочку. Впрочем, здесь достаточно света из кухни.
   Сквозь открытую в глубине дверь действительно проникает пучок тусклого света, кажущийся лучом прожектора в полумраке холла. Потому что, как следует из объяснения Жоржа, мы находимся в холле.
   – Не особенно уютно, но плевать. Тут как проходной двор. А на кухне у каждого своя электрическая плитка. Моя – -то есть твоя – напротив двери.
   Однако хозяин считает излишним знакомить нового жильца с такими прозаическими вещами, как кухня, и ведет меня в самый темный угол просторного холла, откуда, если я не ошибаюсь, начинается какая-то лестница.
   – Отсюда вверх – твои покои, – информирует Жорж. – Эта темница внизу тебя не должна интересовать.
   – Раз ты считаешь…
   – Старайся не загреметь, лестница скользкая. Какое дерево, какой лак… Столько лет прошло, а у мухи лапки разъезжаются, если сядет…
   Не знаю, то ли от лака, то ли от грязи, но лестница действительно кажется скользкой. Все же я карабкаюсь по ней в сумраке, следуя по пятам за Жоржем. Перед нами небольшая сводчатая дверь. Жорж распахивает ее и не без торжественности вводит меня в длинный светлый коридор.
   – Здесь совсем другое дело, а?
   – Ты так думаешь? – неуверенно возражаю я, так как и этот коридор, заваленный старой поломанной мебелью, не вызывает во мне благоговейного трепета.
   – А что тут думать! – почти возмущенно восклицает Жорж. – Вот терраса, целиком в твоем распоряжении, вот туалет, тоже исключительно в твоем распоряжении, вот ванная, тоже вся твоя.
   При этих словах он открывает двери упомянутых помещений, одну за другой, но, прежде чем я успеваю заглянуть в них, устремляется к последней двери, распахивает ее и с царственным жестом возвещает:
   – А вот и сама комната.
   Я вхожу, несколько обеспокоенный тем обстоятельством, что, несмотря на обеденное время, в комнате как будто опускаются сумерки. Я не хочу сказать, что здесь не хватает окна – их в комнате целых два, только одно из них почти целиком затемнено глухой стеной соседнего здания, а другое окутано густой листвой орехового дерева.
   – Да-а, мрачненько…
   – Мрачненько, что за вздор! А тебе обязательно нужно, чтоб было светленько? Чтобы задыхаться от жары? Ты только полюбуйся, какая тут прохлада, какое спокойствие…
   Как бы в подтверждение сказанного именно в это мгновенье из-за ореховой чащобы врывается неистовый рев магнитофонного рока.
   – Нет, я этому ублюдку покажу, где раки зимуют! – рычит Жорж. – Вообще-то в этом районе тихо, как в церкви, но этот ублюдок со своей системой…
   Хозяин не договаривает, видимо успокоенный тем, что теперь в этой комнате жить мне, а не ему.
   – Давай-ка покончим и с деловой частью, а то Бистра там уже заждалась.
   Занявшись осмотром своего будущего жилища, я пропускаю его слова мимо ушей. Вероятно, стены комнаты когда-то были окрашены в зеленый цвет, однако зеленый давно выцвел и сделался серым, а серый, вследствие сложных химических реакций между сажей, сыростью и штукатуркой, обогатился оттенками коричневого и черного. Возле окон, очевидно в тех местах, где протекала крыша, от потолка до пола спускались длинные ржавые пятна, похожие на потемневшие снимки огромных сталактитов. Уют дополняли несколько предметов соответствующей мебели – уже упоминавшийся гардероб, действительно массивный и мрачный, как домашний саркофаг, металлическая кровать с латунными шарами, ободранное кожаное кресло неопределенного цвета, стол и стулья без особых примет. В глубине комнаты, ближе к углу, привлекла мое внимание еще одна дверь.
   – Ах, чуть было не забыл! – подает голос Жорж, поймав мой взгляд. – Тут у тебя есть еще небольшая клетушка. Она может служить тебе спальней.
   Он открывает дверь. Окинув беглым взглядом этот чулан, я убеждаюсь, что он несколько просторнее гардероба, но не настолько, чтобы там поместилась железная кровать. Я пытаюсь объяснить это своему сопровождающему.
   – Какая тебе нужда втаскивать кровать? В коридоре валяется пружинный матрац. Тут, на пружинном матраце, мой старик проспал целую вечность… – Он на мгновение замолкает, словно вслушивается или всматривается в нечто едва уловимое, потом переводит взгляд на меня. – Чувствуешь?
   – Что? Запах роз?
   – Значит, чувствуешь. А ведь столько лет прошло!… Запах роз… Сумасшедший. Розы плесенью не пахнут.
   Но если аромат, как некоторые считают, будит воспоминания, то почему бы воспоминаниям не разбудить аромат?
   – Раз это твой дом, почему же ты так его запустил? – спрашиваю я безо всякой задней мысли.
   – Как это мой? Сразу после Девятого его у нас отобрали.
   – Но вам все же что-то оставили.
   – То, что нам оставили, ушло, как вода в песок. Надо же было на что-то жить.
   – Собственное продали и остались в государственном…
   – Государственное!… Не государство строило дом, а мой дед. Весь отдали Нестерову. Он был шишкой в те времена. – Жорж понижает голос, как будто сообщает нечто особо секретное: – В МВД ходил в больших начальниках. Ну зачем ему, Нестерову, с его женой столько комнат? Вот второй этаж и оставили нам.
   – Но ведь внизу живет не один Несторов.
   – Сам виноват. Умерла жена, и этот олух тут же объявил, что не нуждается в такой большой квартире, дайте мне, дескать, что-нибудь поменьше. Поменьше ему не дали – к тому времени он уже перестал быть большой шишкой, – но впихнули к нему еще одного, а потом еще одного, вот и превратился дом в мужской монастырь… – Сравнение с монастырем, как видно, его вполне устраивает, и Жорж добавляет: – Приют для потерпевших кораблекрушение… Одного выгнали, другого сняли, третий сидел в тюрьме.