— Да что там готовиться? — Сигни пожимала плечами. — А все свои дела, уже переделала.
   — Ну… собой бы могла заняться, — не унимался Батен.
   — Я плохо выгляжу? — Брови Сигни взметались вверх, и Батену приходилось уверять, что выглядит она прекрасно, просто он имел в виду другое, ну, то, чем обычно занимаются девушки ее возраста.
   — Не беспокойся, тут у меня все в порядке, — уверяла его Сигни, и Батен отступал, боясь, что задай он ей более конкретный вопрос, ответ последует столь же четкий и прямой.
   Через неделю их совместной работы Батену пришло приглашение «присутствовать в качестве наблюдателя на учебных стрельбах». Батен имел сомнения по этому поводу, но его положение консультанта по военному делу — на взгляд Батена, статус совершенно ненужный, излишний, надуманный — обязывало его принять «приглашение». Сигни, естественно, увязалась за ним.
   Впрочем, увязалась — не то слово. Скорее Батену пришлось следовать за Сигни, поражаясь в очередной раз ее деловому напору, которому могла позавидовать любая «ну…, как это… маркитантка?». Сигни в отличие от Батена отлично знала, куда надо ехать и как туда добраться. В порту среди пирсов она безошибочно нашла уже готовый сняться с якоря катамаран и, потрясая приглашением, заставила принять на борт Батена и себя в качестве сопровождения; почему-то имя Сигни в документе не было упомянуто, хотя удостоверяющее ее полномочия письмо из секретариата пришло сразу, и Сигни даже уже получила первую толику своего жалованья.
   Катамаран был очень странным кораблем, если не сказать больше, как и все корабли таласар. Батен уже успел присмотреться к ним издали, наслушаться о их устройстве от соседей-корабелов, но увидеть вблизи такое большое судно, а тем более ступить на его борт ему довелось впервые.
   В отличие от всех других судов,'которые Батену приходилось видеть раньше, корпус корабля не был полностью погружен в воду. Его палуба поднималась над поверхностью довольно высоко, опираясь на два продолговатых поплавка, которые почти незаметно выглядывали над поверхностью волн, словно спины гигантских животных, так что могло показаться, будто корпус судна висит над волнами на четырех раскоряченных ногах, словно огромный жук-водомер. Висит так высоко, что под его брюхом свободно может пройти подвода с грузом, если он стоит, как сейчас, над длинным причалом, или средних размеров судно без мачт, когда катамаран находится в море. Подниматься на корабль оказалось не в пример легче — не по веревочной лестнице или шаткому трапу, а по наклонному пандусу, специально спущенному на настил палубы. По нему, как понял Батен, в трюм попадали и грузы. На его непросвещенный взгляд, это было гораздо удобнее, чем таскать их по сходням взад-вперед. Мало того, для подъема громоздких грузов в днище был предусмотрен люк, представляющий собой просто-напросто опускающееся в случае необходимости на талях самое дно трюма. Сейчас люк был закрыт, а глубина осадки поплавков говорила о солидной загрузке трюма.
   Так и оказалось. Когда Батен, Сигни и сопровождавший их офицер проходили через чрево корабля, Батен заметил, что трюм заставлен плотно какими-то ящиками, а ближе к проходу рядами лежало несколько довольно громоздких продолговатых предметов, в которых Батен опознал ракеты.
   На палубе тоже все было наоборот, чем на имперских кораблях. Взять даже то, что мостик корабля находился не позади палубы, а, наоборот, на «носу» судна. Мачты располагались не вертикально, как положено, а являлись продолжением упиравшихся в поплавки опор и выходили из палубы под довольно острым углом, перекрещиваясь вверху. Их было две пары, и на каждой паре, перекинутой с одного скоса этой странной мачты на другой, располагалось по длинной рее, далеко вынесенной за борта судна, на которых крепились два главных косых паруса. Их натяжка и площадь парусов как раз регулировались высотой подъема реи, шарнирно закрепленной на одном скосе и скользящей в специальном креплении по другой. Были здесь и еще паруса, канаты, блоки и лебедки, назначения которых Батен, как человек далекий от моря и потому совершенно не разбирающийся в оснастке, не понимал; только всплывали в голове откуда-то вычитанные или где-то услышанные диковинные слова: эти самые реи, крюйты, ванты, стаксели, гюйсы, гроты, баки и, конечно, гальюны.
   Зато в этом — гротах, баках и, само собой, гальюнах — разбирались многочисленные споро снующие по палубе, пляшущие на реях, подтягивающие гюйсы, натягивающие ванты матросы, которые свое дело знали туго. И не успел Батен толком оглядеться, как катамаран со странным для такого огромного судна названием — «Ушко», уже отходил от берега и начинал маневрировать для выхода в открытый Океан.
   Оружие, которое собирались испытывать в атом коротком походе, находилось тут же на палубе. Сначала оно показалось Батену чем-то вроде аркбаллисты, какие в старые века применяли при осаде городов и замков, — латунный желоб, снабженный механизмом наподобие арбалетного, только, разумеется, много большего размера, хотя сама аркбаллиста была не так велика, как те, о которых доводилось читать Батену. Зато располагалась она на вращающемся основании и угол подъема направляющего лотка мог изменяться от горизонтального к практически вертикальному — вот этого последнего направления Батен понять не мог: кто же будет посылать снаряды строго вверх, чтобы они упали тебе же на голову?
   Однако именно в этом, стрельбе по вертикали — в зенит или почти в зенит, как объяснили Батену, и заключалось испытание. Пристрелка и калибровка, как выразился Батен, когда уяснил для себя суть.
   Пока он осматривал баллисту, катамаран покинул пределы порта и пошел в направлении открытого Океана; его сопровождало несколько судов поменьше — два водометных катера и две-три гребные лодки, присоединившиеся к эскадре на границе мелководья и глубокого моря; лодки пришвартовались к поплавкам «Ушка», а катера следовали самостоятельно.
   В открытом море они быстро разошлись в стороны, практически скрывшись из виду за горизонтом; с них периодически постреливали сигнальными ракетами, оставляющими в чистом небе дымные следы, — отгоняли в сторону все прочие суда, чтобы те не попали под предстоящий обстрел.
   На палубе катамарана шла слаженная работа: паруса убрали — точнее, сложили, из крюйт-камеры, поднимали наверх те самые ракеты, мимо которых проходил Батен, расчет баллисты готовил орудие к стрельбам, проверяя механизмы, а на корме готовили к запуску воздушный шар — ярко-оранжевого цвета, .которым в Таласе отмечали всякую чрезвычайность.
   Хидри, та самая женщина-шкипер, которая открыла архипелаг Ботис, ведшая корабль в этом рейсе, спросила о показаниях лота, после чего доложила капитану, что катамаран прибыл в указанное место; она, похоже, знала это и без лота.
   Капитан, приняв командование на себя, начал его с того, что отдал несколько весьма энергичных команд в адрес толпящихся у баллисты матросов. Зевакам, которых и без того уже оттеснили от баллисты, пришлось отодвинуться еще дальше; часть команды, незанятая в испытаниях, полезла в поисках лучшего обзора на мачты.
   Батен вместе с Сигни, как приглашенный Гильдией гость, находился на мостике, откуда все и так хорошо было видно, и наблюдал. Снаряд-ракету положили в лоток баллисты, натянули и закрепили толстую тетиву, и лоток начал подниматься. Бомбардир отмерил по рискам на лотке и отрезал часть запального шнура, поднес к шнуру зажженный фитиль и, когда тот зашипел, тлея, взмахом дал команду запускать.
   Толстая тетива басовито тенькнула, и ракета смазанной темной стрелкой выстрелила в самые небеса. Через миг ее уже почти не было видно, но вдруг высоко в голубизне вспыхнуло небольшое маленькое солнце или, скорее, комета, оставляя за собой ощутимо густой белый дымный след, пошло еще выше и еще, и еще. Вся команда встретила вспышку громовым восторженным ревом. Зрелище действительно было великолепное. А со стороны, вероятно, оно выглядело еще более впечатляюще.
   Неизвестно чего ждали остальные, но когда Батен увидел, как ракета вместо того, чтобы падать обратно на палубу или исчезнуть в небе, вдруг стала заваливаться набок и, не достигнув поверхности моря, погасила след, подумал было, что испытание не удалось. Но, судя по реакции окружающих — сдержанно деловой у офицеров и восторженной у матросов, — все было в порядке.
   С кормы прислали матроса, и один из офицеров обратился к Батену: пора было поднимать воздушный шар и ему предлагали подняться наблюдателем вместе с корректировщиком.
   Подумав, Батен согласился и в сопровождении того самого матроса пошел на палубу.
   Офицер-корректировщик был уже в корзине, проверял свое хозяйство перед вылетом. Он приветливо, но вместе с тем деловито кивнул Батену и попросил серьезно:
   — Постарайтесь только не мешать, ладно?
   — Постараюсь, — обещал Батен, переползя в хлипкое сооружение под шаром. На его взгляд, оно было слишком… э-э.., воздушным, что ли, чтобы казаться надежным.
   — Привяжитесь, — доброжелательно сказал корректировщик. Собственно, офицером Батен называл его по инерции, только потому, что тот был, видимо, благородного сословия или по крайней мере — человеком образованным и хорошо воспитанным, что ставило его выше простого матроса. Естественно, Батен знал, что ничего подобного имперской армии или флота в Таласе не было — не полагалось по договору с Империей.
   Он тщательно привязался шелковыми ремнями.
   — Будете присматривать за горелкой, с вашей стороны удобнее, — сказал корректировщик. — Умеете?
   Батен кивнул. Он уже немного освоил полет на воздушном шаре в рамках подготовки к экспедиции и почти привычно протянул руку к горелке, взялся за регулирующий силу пламени вентиль, чуть сдвинул туда-сюда, проверяя плавность хода, точно так, как учили.
   — Ладно, — проговорил корректировщик, глядя вниз, на приставленных к шару матросов. — Давайте отчаливать.
   Освобожденный от балласта шар медленно пошел вверх, удерживаемый только тонким тросом, намотанным на большой катушке.
   Батен глянул под ноги. Катамаран, который раньше казался ему весьма внушительным, быстро превратился в скорлупку, брошенную в море. Он огляделся. Крошечные водометные катера едва виднелись где-то у горизонта. Впереди по ходу тримарана далеко, на пределе видимости, плавали в море большие цветные пузыри.
   — Тоже воздушные шары? — неуверенно спросил он, глядя на них. С его места казалось, что пузыри просто плавают в воде. Корректировщик оглянулся.
   — Вы об этом? — указал он. — Это цели.
   Батен с сомнением посмотрел вниз, на катамаран.
   — Мне кажется, с корабля их и не видно, — заметил он. — Разве что самая близкая.
   — Разумеется, не видно, — отозвался корректировщик. — А мы, по-вашему, зачем здесь?
   Он смотрел на цели в сдвоенную подзорную трубу, бинокль, что-то про себя соображая.
   С катамарана запустили малую сигнальную ракету.
   Корректировщик взял два флажка и начал быстро махать ими. Потом сложил их вместе и посмотрел вниз.
   Батен тоже глядел на катамаран. Около аркбаллисты произошло какое-то движение, и спустя несколько секунд беззвучно — звук долетел до шара через ощутимую долю секунды — она выплюнула вперед и вверх второй летательный снаряд, и Батен получил возможность увидеть старт со стороны. Ракета пролетела по инерции ярдов сто до того момента, пока от запального шнура вспыхнул ее собственный двигатель, и снаряд, начавший было заваливаться, выровнялся, рванулся вверх и превратился в собственно ракету. Шлейф пламени и дыма, отметивший траекторию полета, прочертил широкую, напоминающую радугу, дугу по небу и уперся в море в гуще шаров.
   Наблюдатель что-то записал на грифельной доске, целенаправленно помахал своими флажками вниз, и через несколько недолгих минут с катамарана взлетела следующая ракета…
   Прежде чем вновь оказаться на палубе, Батен проболтался под шаром, наблюдая за горелкой и отслеживая запуски ракет, общим количеством восемь штук, не меньше двух часов. За это время он уяснил принцип пристрелки: ракеты запускались с лотка под разными углами и с одинаковой длиной запального шнура, после чего корректировщик, ориентируясь по месту ее падения в цепочке шаров, сообщал результаты вниз с помощью сигнальных флажков. А там, ориентируясь по этим данным, маркировали углы подъема лотка и дальность стрельбы. В перерывах корректировщик охотно давал Батену пояснения. Так Батен узнал, что подобным образом испытывают каждую новую пусковую установку; что таких установок на кораблях у таласар не так уж и много пока, только на крупных типа «Спрута-Громовержца» или вот «Ушка», оба из которых отправятся в экспедицию к Ботис для основания колонии; что обычно ракеты запускают просто на глазок, и такими установками прямого залпового огня снабжены все торговые корабли таласар — они корректировки не требовали; и что он, сам корректировщик, вообще считает пушечную артиллерию тупиковой ветвью развития военной техники.
   Зрелище действительно было поучительное. Неизвестно, ставили ли целью таласары поразить воображение Батена (скорее нет: зачем им поражать воображение ничего не значащего человека, которого они решили использовать как источник информации о военном искусстве имперцев?), но им это удалось. Размышляя как бывший имперец, для себя он даже подумал, что пожелай таласары выйти на Плато, то они без труда смогли бы оттеснить разленившихся краевиков в низины, отхватить порядочный кусок Империи и закрепиться на нем. А размышляя за таласар, понимал, что — по крайней мере пока — они такой цели перед собой не ставили. Установившийся порядок хотя и не мог полностью удовлетворять их интересы, но вполне устраивал: слишком велик был риск ведения войны на Плато, слишком велики могли стать жертвы, и не стоили они возможных, довольно эфемерных, перспектив, которые эта война могла бы принести. Словом, худой мир для таласар был гораздо предпочтительнее доброй войны.
   Поэтому их взгляды были обращены не в сторону Плато, а в сторону Океана. А точнее — в сторону Дальних Островов, или, как их в последнее время стали называть, архипелага Ботис.
   С населением Ближних Островов таласары испокон века поддерживали меновую торговлю, но большого значения архипелаг Ближних Островов для них не имел. Представлявший собой лишь горстку коралловых островов с редкими пальмовыми вещицами, этот архипелаг мог предложить только жемчуг, перламутр, коралл и тапан, которые не всегда окупали длительные рейды; не окупалось даже привозимое оттуда превосходное пальмовое масло, которое, не портясь, могло храниться годами. Расплачивались таласары с островитянами главным образом посудой из стекла и слоенки и ярко-красной краской, очень популярной среди островитян, которые раскрашивали ею не только одежду и птичьи перья, но и собственные тела. Батен видел нескольких молодых островитян, из любопытства приехавших в Талас; их платье состояло из небольшого передничка на чреслах, нескольких ярких перьев в выбеленных известью волосах и многокрасочной татуировки по всему телу. Насколько Батен знал, таласары пробовали вести на Островах что-то вроде миссионерской деятельности, ненавязчиво внушая простодушным островитянам свои принципы жизни, как слышал и то, что островитяне не очень поддавались влиянию. К тому же на Островах людоедство не то чтобы было делом обычным, но не возбранялось. Бывали жертвы и среди миссионеров, поэтому, отнюдь не одержимые фанатизмом в области насаждения собственного образа жизни, таласары предусмотрительно ограничивались главным образом прагматичной торговлей и жили в фортах, что, естественно, не способствовало их закреплению на Островах.
   Жемчуг, коралл и тапан… Жемчуг и коралл почти полностью сбывались наверх, в Империю; собственной добычи таласары уже давно не вели, целиком полагаясь на экспорт с Островов. Тапан оставался внизу, потому что в Таласе испытывали недостаток в льняной ткани, очень ценимой таласарами потому, что морской шелк считался здесь чем-то вроде материала для рабочей одежды. Тапан по виду напоминает льняную дерюжку, но собственно тканью не является, поскольку это лубяная материя, производимая из особого сорта деревьев, росших в изобилии на Ближних Островах; кроме тапана, это дерево практически ни на что не годилось, даже на дрова — легкая, рыхлая его древесина легко набухала водой и почти не горела. Впрочем, если на корабле оставалось место, торговцы непременно набивали мешки древесной трухой: труха тапанового дерева — лучшая подстилка для детских колыбелек: сухо и не пахнет разными детскими неожиданностями.
   Открытие же архипелага Ботис изменило отношение таласар к дальним морским походам. Прежде их сдерживало отсутствие корабельного леса; лес имперцы продавали крайне скупо, а в лодках и катерах из слоенки далеко не уплывешь. На островах же архипелага Ботис росли деревья — не пальмы и не тапановые, а целые рощи кедра и сосен с прямыми, как солнечные лучи, стволами. К тому же специалисты из Рудной Коллегии, побывавшие на островах с прошлой экспедицией, сообщили, что руду там можно добывать чуть ли не открытым способом; на Стене же, вгрызаясь в скалы, приходилось заботиться о том, чтобы штольни не обваливались — а это опять-таки требовало немало леса для крепежа. На Ботисе появилась реальная возможность разомкнуть этот замкнутый круг, несмотря на все затраты. Флот таласар, надо заметить, был хоть и велик, но состоял из небольших судов, предназначенных в основном для каботажного плавания вдоль побережья. А поход на Ботис требовал больших судов — не плыть же на несколько тысяч миль в глубь Океана на утлых скорлупках. И как перевозить громоздкие и тяжелые грузы? Много ли их может взять на борт небольшой торговый корабль?.. Словом, подсчитав все за и против, практичные таласа-ры приступили к «закладке крупнотоннажного флота», как выражался один из соседей-судостроителей Батена. То есть, начали строить большие суда именно для освоения архипелага Ботис.
   Вооружались такие суда скорее из осторожности, чем по необходимости. В Потаенный Океан редко кто забирался из цивилизованных стран, которые располагались по ту сторону Оконечного Мыса Жуткой Пустыни…
 
   Батен проснулся оттого, что мимо него торопливо протопала пара ног, потом вторая, третья… «Неужели объявили аврал?» — мелькнула мысль. Батен поднял голову. Нет, ребята спали, кто в гамаках, кто прямо на палубе, подстелив циновку. Батен предпочитал палубу — чтобы хоть что-то твердое чувствовалось под телом.
   Он сел и огляделся: с чего это народ разбегался?
   И замер. Близко — кажется, не далее пяти миль, был берег. Аспидно-черные пологие холмы уходили вдаль и сливались на горизонте в плоскую, отблескивающую в низком солнце равнину.
   — Творец Небесный! — выдохнул он. — Что это?
   — Жуткая Пустыня, — сказал голос рядом. Человек, приподнявшись на локте, смотрел на мостик. Батен тоже бросил взгляд туда. На мостике как будто было спокойно.
   — Прошу прощения, шкипер! — крикнул его сосед. — Мы что, сбились с курса?
   Хидри даже не удостоила его ответом. Ответил один из ее помощников:
   — Это мираж.
   Батен посмотрел на мираж. Мираж казался близким и до боли вещественным.
   — Может, пальнем в него ракетой? — предложил кто-то на палубе.
   Идею не поддержали.
   Жуткая Пустыня казалась совершенно безжизненной: ни травинки на будто отполированных черных склонах, ни птицы над береговой линией.
   Сигни рассматривала берег в подзорную трубу; ее коллега держал в руках раскрытый том портуланов.
   — Похоже, вот это место, — сказала Сигни, отводя от глаз трубу и показывая пальцем на карте. — Скалы-Близнецы и Скала-Волна. Если бы мы действительно были близко к ним, имело бы смысл подойти к берегу и набрать самородной серы в одной из ям-ловушек. Имеется также большой запас глауберовой соли.
   Таласары в очередной раз удивляли Батена: Жуткая Пустыня была для них не пугалом, а чем-то вроде кладовой для химической лаборатории. Она была для них не плоской как стол страной, простирающейся на многие сотни миль, а узкой береговой полосой, где среди изъеденных морем скал ночной бриз оставляет принесенную из глубины пустыни пыль; по какому-то чародейному велению каждая пылинка откладывалась в отведенное для нее место: сера — к сере, сода — к соде, нафталин — к нафталину. Таласары из десятилетия в десятилетие снаряжали экспедиции вдоль берегов Жуткой Пустыни, пытаясь найти для себя источник металлов, но пока обнаружили лишь ловушки с магнием, вольфрамом и ртутью. Кстати говоря, экспедиция, обнаружившая ртуть, отравилась ее парами практически поголовно: целыми остались лишь шкипер, не съезжавший на берег, и один из матросов; тот участок берега был обозначен как Берег Ртутной Смерти, и все лоции рекомендовали обходить его далеко морем. Таласары предпочли бы найти железо или медь, но найденные ямы с этими металлами давали лишь несколько фунтов вещества в год, из-за чего, естественно, не стоило гонять корабли; вольфрам же был найден буквально тоннами, только вот куда его столько? А вот магний и сопутствующую ему магнезию таласары применяли у себя и перепродавали имперцам; в Столице и не подозревали, что частые фейерверки сжигают магний, доставленный из Жуткой Пустыни…
   Мираж продержался весь день, только ближе к полудню начал мерцать, то и дело исчезая на какое-то мгновение, но как только тени начали удлиняться — опять обрел видимую и почти осязаемую вещественность. Так .он и торчал по правому борту до самого заката, а стоило солнцу зайти за него, как он вспыхнул ярким фиолетовым пламенем и с огромной скоростью побежал к кораблю. Сказать по чести, Батен немного испугался, когда увидел несущуюся на корабль стену огня; пламя налетело на тримаран, стало жарко, очень жарко, но потом повеяло холодом и призрачная стена огня побежала к далекому горизонту.
   Батен ошарашенно огляделся. На катамаране пожара не было: медные детали не нагрелись, и паруса не расплавились. Хидри взяла рупор и громогласно с наивозможной язвительностью пристыдила команду и пассажиров: то, что мираж оказался с фокусами, не дает им права сейчас стоять с раскрытыми ртами.
   — Что, не видели ни разу, как Аха-колдун пугает? — завершила она ехидный упрек. — И предупреждаю: если кок сожжет ужин, виновата будет вся команда.
   Кок, спохватившись, побежал спасать ужин, команду, а заодно и самого себя.
   Тут как-то сразу, как это бывает в этих водах, стемнело, и только у восточного горизонта уходила вдаль лиловая волна огней.
   Даже издали, когда главный остров архипелага Ботис только-только появился вдали темно-сизой полосой, вытянувшейся вдоль всей линии горизонта, стало очевидно, что прибрежные скалы на всем протяжении береговой линии спускались к самой воде почти отвесно. Это сразу напомнило о Таласе, хотя скалы были лишь слабым подобием Стены, а ничего подобного Отмелям вовсе не наблюдалось. Батен, с интересом рассматривая остров в трубу, думал, где же Хидри собирается здесь приставать? Но все оказалось просто. Хидри, осмотрев береговую линию, по какич-то виденным только ей ориентирам определилась и скомандовала «Ушку» забирать вправо, и не менее чем через час перед взором команды открылась просторная бухта, отгороженная от Океана полосой рифов и скалистых островков.
   Здесь экспедиции пришлось задержаться на несколько часов. Для разведки прохода в бухту были высланы несколько шлюпок, на одной из которых ушла сама Хидри. Во время вынужденного безделья незаменимая Сигни объяснила Батену, что остров, по мнению побывавших на нем с первой экспедицией специалистов, скорее всего представляет собой выступающую над водой вершину древнего огромного вулкана, а бухта — его кратер, размытый с одной стороны. Батен удивился размерам кратера: бухта была слишком уж широка для кратера, на что Сигни пожала плечами, сказав, что, возможно, это и не вулканический кратер, а след падения огромного небесного камня, вроде тех, что иногда падают сверху, просто камень был очень-очень большим; а вообще — утверждать что-то еще рано, данных мало…
   Рифы «Спрут-Громовержец» преодолел на волне прилива, прошел между двумя красными скалами и по узкому и мелкому проходу вошел в бухту; «Ушко» вошло следом.
   Эта просторная бухта была выбрана еще в прошлую экспедицию именно потому, что была единственно удобной: от моря ее отделяла цепь рифов — подводных и осыхающих, а также цепью маленьких скалистых островков, на которых в обилии гнездились птицы, черепахи и большие ящерицы. Посреди залива лежал холмистый, почти плоский длинный остров побольше, вполне пригодный для разбивки постоянного поселения. По данным предыдущей разведки, здесь можно было жить постоянно: на острове бил ключ, вода в котором была чуть солоновата, но вполне пригодна для питья, было много растительности, мелкой дичи и птицы, в достатке строительного материала для жилья — камни, песок и известка из кораллов; а волны даже в штормовой прилив его не затопляли. Аборигены, однако, мнения таласар, видимо, не разделяли, и остров оставался необитаем, что для целей экспедиции было как нельзя кстати.
   «Спрут-Громовержец», максимально уменьшив осадку поплавков, для чего пришлось переправить часть груза на остров при помощи лодок, подошел почти вплотную к берегу, чтобы, когда придет отлив, встать на поплавки и уже посуху произвести полную разгрузку и провести необходимый текущий ремонт; в дальнейшем планировалось построить здесь нормальный пирс, с которого флагман будет ходить в походы и разведку к другим островам, а затем и основать порт, верфь и прочим образом капитально благоустроиться. Именно здесь, на острове планировалось основать будущую столицу таласских колоний Ботиса.