Вокруг одного из них копошились несколько таласар; рядом валялись какие-то тюки.
   Спускался Батен по дороге спокойно. Она была широкой и хорошо утоптанной. К тому же по краю ее росла густая и прочная на вид, переплетенная и перевитая изгородь высотой по пояс, так что высота не ощущалась совершенно.
   Ступив на площадку, Батен понял, что крылья, лежащие на ней, большие, саженей по пять-шесть размахом каждое, не просто лежат на земле, а полотнища их располагаются на странных, сложных конструкциях. По передней части они были натянуты на каркас из гибких суставчатых стволов каких-то растений, сходящихся под углом в середине и укрепленных от краев к центру почти невидимыми канатами к вертикальному штырю. Сам штырь возвышался над крыльями и заканчивался крюком. Под крыльями находился ажурный каркас из тех же суставчатых стволов, скрепленных короткими полосками металла, посредине которого висел большой металлический треугольник, а позади что-то вроде шелкового гамака, точнее — полугамака, так как для нормального он было короток, едва для верхней части тела; свисавшие сверху в кажущемся беспорядке ремни дополняли конструкцию.
   — Эй, Ланис, кажется, к тебе захребетник, — услышал засмотревшийся Батен. Он поднял глаза и увидел копошащегося у торчащего над крыльями штыря с крюком парня, который тоже смотрел на него. — Никак ты и есть тот самый чудак с Плато, о котором давеча Волантис трепался…
   Батен кивнул. Упоминание Волантиса его несколько озадачило, но уточнять он не стал. Честно сказать, события сегодняшнего утра притупили его любознательность. Ему хватало впечатлений и от уже увиденного и ощущенного. Ему даже не интересно было, как парень вообще догадался, что он не таласар.
   Откуда-то из-за дальнего от Батена полотнища вынырнула взлохмаченная голова, а следом, словно ящерица из-под камня, появился невероятно длинный и тощий таласар. Одет он был снова непривычно. Просторный, вроде бы сплошной костюм висел на нем как на вешалке. Видимый объем создавался тем, что в поясе костюм был перетянут широченным кожаным ремнем, а на бедрах красовались здоровенные, в полноги карманы, из которых торчали раструбы кожаных перчаток. Обут он был в высокие до колен сапоги, перехлестнутые крест-накрест тонкими ремнями. Чем-то они напоминали башмаки, виденные Батеном в первый день своего пребывания за Обрывом на Мергусе, но в отличие от тех подошвы были толстые, из нескольких слоев кожи. Шелковые шнуры на груди костюма были распущены, и в разошедшихся краях видна была его тощая мускулистая грудь, по самую шею заросшая волосами.
   Таласар обошел крыло, остановился в нескольких шагах от Батена и оценивающе оглядел его наглыми зелеными глазами. «Что они меня сегодня все разглядывают, словно я не человек, а мешок, — подумал Батен. — Не смотрят, а просто взвешивают взглядом». Он вздохнул и произнес:
   — Меня Корпиус прислал. Вот мои бумаги. — Батен протянул свою сопроводиловку и добавил: — А вешу я примерно сто сорок фунтов.
   В разглядывающих его зеленых глазах мелькнул огонек любопытства, однако на заявление Батена таласар никак не отреагировал. И на бумаги не взглянул.
   Батен опустил руку и стал ждать.
   — Вроде бы человек как человек, — сказал наконец таласар, непонятно к кому обращаясь. — Не знал бы, не подумал бы, что оттуда.
   — А ты думал, мы там что, на росомах похожи? — парировал Батен, вспомнив разговор с Волантисом. — Не хуже вас люди.
   — Это как сказать, — ухмыльнулся таласар. — Видел я ваших стражников, так они жутко на хайр похожи. Только тем и отличаются, что крыльями не машут и из пукалок своих почем зря палят. А так — все в шерсти, одни глаза видны.
   Батен молча глянул на выглядывающую из распахнутого ворота волосатую грудь.
   — Среди вас тоже не все гладкошерстые.
   В глазах таласара на мгновение блеснула холодом старая бронза, но он тут же рассмеялся.
   — А ведь верно, — сказал он весело, и его рука, дернувшаяся было к свисающему почти до колена здоровенному тесаку, просто поправила ножны на поясе. Таласар поскреб себя по груди. — Не зря говорят, что в моем роду без хайры не обошлось. Ох, грешница была моя бабка, пусть пепел ее прорастет золотой лозой… Только вот беда, не растет у нас, таласар, прическа на лице.
   Батен расслабился. Если там, наверху, за рыбоеда можно было получить по морде, то здесь за один только намек…
   Парень протянул ему мослатую ладонь и сказал:
   — Зови меня Ланис.
   — Батен из Шеата, — привычно представился Батен и сразу поправился: — Просто Батен. И извини, если я тебя задел.
   — Ничего. — Ланис просто покровительственно похлопал его по плечу. — Со мной можно. Но с другими — не советую. У нас хоть и не принято почем зря убивать, но кто иной может и рискнуть. Тем более, что… за тебя даже и за Столбы не сошлют.
   — Извини, — еще раз повторил Батен. — Я здесь всего две недели. Да и на Краю тоже неделю всего прожил.
   — Экий ты прыткий, — рассмеялся Ланис. — Там всего неделю, тут — две. И уже на Отмели… Тебя ведь на ушки послали? Мама Корви?
   Батен подтвердил.
   — Я вижу, слухи у вас быстрее ветра распространяются.
   — А как же, — заговорил тот парень, что возился на крыле. Он спрыгнул на землю и, отряхивая ладони, подошел к ним. — Ланис сам их и разносит. Прямо на крылышках, туда-сюда, туда-сюда…
   — Завидуешь? — обернулся к нему Ланис. — А сам небось уже пару сезонов на Отмелях не был?
   — Куда нам, ползунам, — развел руками парень. — Рожденный в гроте летать не может.
   — Завидует. — Ланис подмигнул Батену, как будто приглашая его в игру. — Будто я в гнезде из яйца вылупился. А сам к Обрыву подойти боится и летает на пустой желудок.
   — Я? — вскричал парень. — Да я…
   — Ладно, ладно, — успокоил его Ланис. — Ишь, взъерошился, как хохлик на току. Совсем шуток не понимает.
   — Ну тебя, — махнул рукой парень и зашагал прочь, в ту сторону, куда изгибаясь уходила прицепленная им к верхнему крюку крыла жердина, весьма напоминающая гигантскую удочку, вместо наживки на которой было прицеплено крыло. Второй парень последовал за ним; он так и не проронил ни слова.
   — Видишь, — сказал, глянув им вслед, Ланис, — какие мы тут все обидчивые. Ничего, Кесис парень отходчивый.
   Он посмотрел на Батена.
   — А ты сильно сегодня пообедал?
   — Да нет, утром только…
   — Хорошо, — кивнул Ланис серьезно. — А то стравишь по дороге.
   — Я уже сегодня спускался по рукаву, — сказал Батен, — и ничего.
   — Спускаться по рукаву — одно, — возразил Ланис. — Лететь Иа крыле — совсем другое.
   Батен не нашелся, что ответить, а Ланис ответа и не ждал.
   — Ладно. Давай помогай, а то нам уже пора.
   Батен положил свою сумку и стал помогать.
   Для начала они уронили крыло «на нос», так выразился Ланис, и начали нагружать тюками. Батен подавал их из кучи, а Ланис цеплял за специальные скобы и намертво привязывал к перекладинам ремнями под самым шелком. Там же, под самым крылом, оказалось и место Батена.
   Скептически оглядев его одежду, Ланис бросил: «Ничего, не успеешь замерзнуть» и велел лезть во второй гамак, растянутый под самым верхом. Когда Батен неудобно повис там вниз головой, Ланис затянул у него на щиколотках и на поясе ремни, пристегнул — «чтобы не трепыхался» — и, отступив в сторону, крикнул парням, возившимся у противоположного конца удочки:
   — Эй, лентяи! Поднимайте!
   Что делали лентяи, Батен видеть не мог; он вообще мало чего видел сейчас, кроме травы перед носом. Но он почувствовал, как крыло сначала зашевелилось, противно заскрипело и вдруг поднялось и повисло над самой землей, медленно, тяжеловесно покачиваясь. Он встряхнул головой, замотал ею и увидел неподалеку качающегося вместе с землей и всем вокруг Ланиса. Тошнотворно раскачиваясь, тот подошел к крылу, поднырнул под него и, задрав голову, принялся осматривать крепления.
   — Так, так, хорошо, — приговаривал он, трогая, потряхивая, пробуя ремни и узлы на прочность. Батен покорно висел и тупо глядел вниз. Ему начало казаться, что он не выдержит предстоящего полета. Нет, страшно ему не было, ему было, если уж на то пошло, безразлично. Скорей бы уж все кончилось, что ли…
   Глянув на него, Ланис усмехнулся и, достав откуда-то из недр своих необъятных карманов зеленоватый мешок, вроде тех, что надевают на морды лошадям, когда задают им в походе овса, нацепил его Батену на шею.
   — Ежели желудок на волю попросится, ты не стесняйся, валяй в него, — сказал он. — А то мыть тут после тебя…
   Батен хотел было спросить, долго ли им лететь, но Ланис его уже не слышал. Он натянул свои перчатки, навалился на нижний полугамак, улегся на него грудью и животом, ухватился за металлическую поперечину, отчего качнуло так, что Батен едва не использовал лошадиный мешок по назначению, и, словно бурлак в лямке, тащущий баржу вверх по Л'Генибу, натужно выкрикивая «пошла, пошла, пошла», потянул страшно раскачивающееся крыло к обрыву.
   С ужасом Батен увидел, что кромка обрыва, за которой ничего, кроме голубой пустоты, не было, становится все ближе и ближе, и вот ноги Ланиса последний раз оттолкнулись от земли, он рывком вдернул себя в полугамак, вытянул ноги горизонтально, и они повисли над пропастью. Если Батен и ожидал, что тут же крыло рухнет вниз и начнется полет, то он сильно ошибся. Крыло повисло в воздухе, раскачиваясь во все стороны и крутясь вокруг все еще удерживающего его на весу крюка. У Батена закружилась голова. Беспомощный, распятый под трепыхающимся на ветру шелком крыльев, он ждал, когда жердь-удочка обломится под тяжестью груза или не выдержит сам крюк — и крыло начнет падать, тоже ломаясь… Но ничего подобного не случилось. Они не летели, не падали, а продолжали висеть, все дальше и дальше удаляясь от спасительной кромки обрыва. Батен уже не видел ее; повернуть голову и последний раз взглянуть на нее мешал проклятый мешок. А то, что видел он внизу, лучше бы ему вообще никогда не видеть. Это было смертью, а не надежной землей. Точнее сказать, от земли его отделяла смерть, жуткое и, как это ни странно, притягательное ничто.
   Раскачивающаяся, уходящая вертикально вниз Стена заканчивалась где-то невообразимо далеко внизу желтой полосой Отмели, куда он — Батен в этом уже не сомневался — сможет попасть только в другой жизни, едва только крылья отцепятся от удерживающей их жердины. Не может же в самом деле вся эта переплетенная смесь палок, веревок и шелка летать… Скорее бы уж, что ли…
   Но Ланис, похоже, был иного мнения. Крепко уцепившись за металл перекладины перчатками, он, словно гимнаст или циркач из балагана, проделывал со своим телом — и со всей конструкцией — какие-то кульбиты: раскачиваясь то вправо, то влево, извиваясь, словно нарочно стараясь сдернуть себя, а с собой и Батена, со спасительного крюка. В отличие от гамака Батена его полугамак был закреплен свободно, и каждое его телодвижение отзывалось ответным движением всего крыла…
   И — о ужас! — ему это удалось!
   Сильный порыв ветра, дующего снизу вдоль Стены, ударил в крыло, Ланис, гикнув, чуть ли не подпрыгнул в своем гамаке, что-то со звуком лопнувшей струны оборвалось, и желтая полоса внизу рванулась Батену навстречу, а зеленая Стена, вдоль которой они наконец-то начали падать, сливаясь, заскользила вверх, под задранные, напряженно загудевшие под напором воздуха крылья.
   Батену осталось только зажмурить глаза и проститься с жизнью.
 
   Однако, оказавшись внизу, Батен, как ни странно, был еще жив. Только у него немного дрожали коленки, и самого его слегка покачивало. Но, когда Ланис отстегнул его от привязи под крылом, Батен самостоятельно смог выбраться из своего гамака, и даже лошадиный мешок его был пуст.
   — А ты молодец, — похвалил Ланис. — Из наших и то не всякий мою посадку выдержит, чтобы не облеваться. Ты, случаем, не моряк?
   — Нет, — радостно ответил Батен. Он помотал головой, чтобы немного прийти в себя, но чуть не упал.
   — Ну, значит, будешь, — предрек ему Ланис. — Если уж тут не стравил, никакой шторм тебе не страшен.
   Самому ему, похоже, точно никакой шторм был нипочем. Едва они успели приземлиться, а точнее — ткнуться крыльями в песок, а он уже как ни в чем не бывало отстегивал и складывал в кучу доставленные сверху тюки. Батен, от помощи которого Ланис отказался, присел на один из них и для надежности оперся о него рукой. Он с удивлением глядел на возвышающуюся до самого зенита Стену и не верил, что всего час-другой назад он находился где-то там, вверху, за голубоватым маревом, скрывающим Край Земли.
   Не верилось и что еще буквально минуту назад он вместе с Ланисом скользил вдоль Стены на крыльях, а мимо проплывали странные непривычные пейзажи, которые он, Батен, к своему, удивлению, смог воспринимать уже через несколько секунд после начала полета. Сейчас все в его голове было путано, обрывочно. В беспорядке мелькали виденные им картины…
   …Несколько секунд после отрыва от крюка они действительно почти падали, и это падение запомнилось только мельканием слившегося в полосы пейзажа Стены, как на ярмарочной карусели.
   А желтая полоса Отмелей внизу вопреки его опасениям не приближалась. Она скользила куда-то вбок и назад, и Батен сообразил, что крыло уходит все дальше в сторону Океана. А потом Ланис, висящий под ним словно прыгнувший из-под купола ярмарочного балагана, да так и застывший в полете акробат, отклонился в сторону, от чего само крыло повело в другую сторону и плавно повернуло назад. Батен, подняв голову насколько было возможно, увидел громаду Стены во всем ее диком великолепии — и это было величественное зрелище, подобного которому Батен никогда не видел и уже не увидит… Нет, не так: увидеть-то увидит, и не раз, наверное, и разглядит все в подробностях, и увидит больше) чем в этот короткий первый свой полет, но это уже будет нечто другое. Другое по ощущениям, привычное, возможно, даже примелькавшееся. Во всяком случае — это будет уже не впервые.
   …Когда полет крыла выровнялся, и Батен научился воспринимать окружающее, он стал замечать и фиксировать отдельные детали. Сразу же бросались в глаза многочисленные следы обжи-вания Стены людьми.
   Распределены они были неравномерно. Вверху, сразу после старта крыла, Батен наблюдал их во множестве в виде живописно смотрящихся издали поселков-террас и связывающих их дорог, наклонных полос транспортных «кишок», каких-то деревянных решетчатых конструкций, между которыми на длинных канатах двигались платформы с грузами и людьми — это было что-то вроде паромов, связывающих одну деревню с другой и двигавшихся вверх и вниз посредством водяных мельниц, которые приводились в движение водопадами. Некоторые водопады работали на приводы, поднимающие и опускающие клети с людьми и грузом, другие — вращали колеса, на которых непрерывным кольцом были завязаны короба с сыпучими грузами, вываливающимися прямо на подмостки или в телеги и тачки. Водой же, с помощью спирально закручиваемого гребнистого вала вода доставлялась наверх; такие приспособления Батен видел в деревнях, но там их вращали домашние животные, а тут сама вода поднимала воду… По наклонным лоткам, куда направлялись потоки отработанной воды, как по руслам рек, вниз так же перемещались грузы и люди… Словом, таласары использовали воду как могли и по-разному в зависимости от обстоятельств… И тут и там вдоль Стены поднимались и опускались цветные баллоны наподобие того, что он видел на площадке, парили крылья и даже просто одиночки на плоских или круглых куполах. Словом, движение вдоль Стены во всех направлениях было оживленнее, чем на улице Столицы в ярмарочный день.
   Вскоре, однако, обжитое пространство — таласары называли его Верхней Полумилей — закончилось и сменилось диким пейзажем — стелющимися вдоль Стены деревьями, голыми скалистыми выходами, пустыми террасами; сюда таласары еще не добрались или просто не сочли необходимым заселять и осваивать эти земли. Впрочем, не совсем. Кое-где возле пещер и на террасках, прижавшись к скалам строения — видимо, это были небольшие рудные поселения; к ним тянулись тропы и транспортные нити, вливающиеся в Большую Дорогу, извилистой линией неровными уступами спускающуюся с самого верха, от Второго форта до Отмелей. Батен уже знал, что таких дорог на Стене как раз по количеству фортов — три, и они так и зовутся: Первая Большая, Вторая и Третья.
   …Животного мира Стены с того расстояния он разглядеть не мог, хотя очень хотелось. Он много был наслышан о разных диковинках. Например, о деревьях, которые стелятся вдоль Стены на целые мили, цепляясь за нее ветками, которые превращаются в корни; эти деревья сами… Только однажды Батен заметил какое-то движение — это было, насколько он мог видеть, стадо небольших животных, довольно прытко перескакивающих с места на место; наверное, это были местные горные козлы — архары. Да пару раз промелькнули довольно крупные птицы или животные, перелетающие с кроны одного расстилающегося по Стене дерева на другое. Батен вспомнил своего знакомца — малпу Тхора — и ему стало немного неуютно. Стаи птиц — это единственное, что из живности тут водилось в изобилии.
   …Крыло опускалось широкими кругами по очень пологой спирали и Стена то отдалялась, так что казалась простым сочетанием пестрых пятен без подробностей, медленно проплывающим мимо, то приближалась все стремительнее, выявляя детали и подробности, и быстро проносилась, сливаясь в мелькающие полосы, косо уносящиеся вверх и в бок. От этого слегка кружилась голова и чуть поджимало в паху. И тогда Батен прищуривался, стараясь не видеть этого мелькания.
   …Вниз он старался поначалу не смотреть вовсе. Пока не понял, что это, как ни странно, гораздо легче и интереснее, чем он представлял. Он все еще боялся ощущения тошноты и страха Упасть. Но когда он наконец осмелился опустить глаза, то с Удивлением обнаружил, что Отмели, скользящие под ним, выглядели весьма красочно и привлекательно, и ему вовсе не страшно смотреть вниз. Наверное, Батен просто уже привык; к тому же близость Стены и ощущение зыбкости опоры под ногами, как когда они шли по тропе с Грусом и Волантисом, отсутствовало, и поэтому сознание, не в силах подобрать аналогии полету — ведь это было уже не падение — просто-напросто отключило инстинкты — и будь что будет!
   Под ним медленно поворачивалась уходящая за горизонт широкая желто-зеленая полоса с нанесенным на нее по всей длине тонким геометрическим узором, иногда переходящим в неровные синие пятна. Точно ребенок рисовал пером на развернутом от горизонта до горизонта бесконечном отрезе ткани и по неуклюжести — или перо подвело — оставлял на нем кляксы. Да вдобавок, заливая зеленой краской отдельные квадраты, юный творец Отмелей неосторожно разбрызгал ее по всему полотну, нарушив задуманную строгость симметрии рисунка, но, сам того не заметив, придал ему прелесть непосредственности первого дня творения.
   Какую-то действительно детскую радостность пейзажу внизу, конечно же, добавляло яркое солнце; и, несомненно, легкая эйфория, охватившая Батена. Небо было необычайно чистое, лишь чуть кое-где подернутое легчайшим муаром, уплотняющимся к горизонту.
   И что странно, никакого ощущения высоты не было — медленно поворачивающийся рисунок ребенка-творца мог находиться и в нескольких ярдах, и в нескольких милях внизу. Просто он знал, что мили — ближе к правде, что ширина полосы ткани — от пяти до пятнадцати миль, что тонкие линии — это каналы, зеленые пятна — растительность, а голубые кляксы — лагуны, естественные озерца, разливы каналов, пруды.
   …Людей с такого расстояния различить было, естественно, невозможно, но облепившие подножие Стены поселки, россыпями цветного бисера сверкающих на солнце крыш накиданные вдоль побережья, среди зелени, в узлах каналов, говорили о его присутствии. Так же, как намекали на присутствие и паруса на синеве Океана и белые бурунчики, отмечавшие направление движения кораблей.
   Батен увлекся своими наблюдениями так, что едва не забыл, что он не один под крылом. Конечно, он не мог не видеть висящего под ним в своем подвижном гамаке Ланиса, управлявшего полетом, балансируя собственным телом, но замечать его просто-напросто перестал, а порой и вообще воспринимал как досадную помеху, заслонявшую отдельные детали пейзажа. Поэтому, когда сквозь вой ветра снизу до Батена донесся громкий крик: «Ну, парень, держись, семь-восемь! Захожу на посадку!», Батен только поморщился, и смысл слой дошел до него не сразу, а уже тогда, когда через мгновение Ланис гикнул, встряхнулся так, что крыло, казалось, подпрыгнуло на упругом воздухе, и тот сразу же перестал быть упругим…
   Это было похоже на самое начало полета. Так же задрались выше головы ноги, снова желудок рванулся на волю, опять ринулась косо вверх испещренная полосами Стена. Но на сей раз казавшаяся только что такой доброй и светлой желто-зеленая полоса Отмелей коварно рванулась навстречу, готовясь ударить Батена прямо в лицо…
   Он уже видел точно, куда с хрустом и треском врежется крыло — вот на эту утоптанную и, конечно же, очень твердую площадку, почти прямо под самой Стеной, где почему-то совершенно спокойно стоят уже отчетливо видимые человеческие фигуры и, задрав головы, хладнокровно смотрят вверх, на падающее прямо на них крыло. «Почему они не разбегаются? — тупо думал Батен. — Это, наверное, могильщики, — догадался он. — Ждут. И закопают вон там, прямо под Стеной, возле этих странных конструкций…»
   Второй раз за несколько минут — и неведомо какой за последние три недели — Батен простился с жизнью и снова остался жив. Так что, пожалуй, хоть к чему-то здесь он уже точно начал привыкать.
   Потому что, естественно, ничего подобного смерти с ним не случилось…
   Он все же зажмурил глаза в, казалось, последнюю в своей жизни секунду. Но воздух вдруг опять обрел упругость, мощно толкнулся во вздрогнувшие, как норовистая лошадь под шенкелями, крылья, так же как взнузданная лошадь они взвились на Дыбы, что-то восторженно возопил Ланис, и вместо того, чтобы врезаться в утрамбованный песок, Батен, Ланис и крылья замерли и мягко прилегли на бочок…
   Тогда Батен и открыл глаза, и увидел отстегивающего тюки Ланиса и неспешно подходящих людей, их несостоявшихся могильщиков… И понял, что он прибыл на Отмели…
 
ОТМЕЛИ
   Батен рассматривал щиты, из которых был сделан настил у канатки и, кажется, корпус самого причала. Такого он в жизни не встречал. Похоже было, что этот материал, прочнее дерева и уж во всяком случае его красивее.
   — Это ты Батен с Плато? — услышал он детский голос.
   Батен поднял глаза от заинтересовавших его плит и увидел девочку-подростка в зеленой курточке и коротких штанишках из обычного здесь морского шелка.
   — Меня за тобой прислали, — сказала девочка. — Я тоже еду на ушки.
   — Зачем? — глупо спросил Батен.
   — Работать, зачем же еще? — повела плечами девочка. — Пойдем, нас долго ждать не будут.
   Батен встал, подхватил мешок со своим скарбом и, вслед за своей сопровождающей, сбежал к воде. Лодчонка, ожидавшая их у причала, была длинной, узкой и хлипкой с виду. Около нее стояли двое молодых парней, похожих друг на друга, как могут быть похожи только братья.
   — Плавать-то умеешь? — с сомнением спросил один.
   Батен заверил, что умеет. Парень вежливо поверил. Звали его Кратерис, а второго — Форнакс, и были они действительно братьями. Девочка по имени Эйли родственницей им не была. На ушки ее отправила мать, и Батен не стал расспрашивать, что тому было причиной: вспомнил рассказ Груса о том, что мальчишкой его отправили на ушки за прожженные штаны.
   — Сюда садись, — указал Кратерис Батену. — А ты сюда, Эйли.
   Батен забрался в утлую лодочку и взял в руки весло. Кратерис посмотрел на него недоверчиво, но возражать не стал.
   Хлипкая лодочка оказалась довольно быстрым средством для передвижения. Батен не успел приноровиться к веслу, а они уже далеко ушли по широкому каналу, ведущему прямиком в открытое море.
   Море здесь было, против ожидания Батена, зеленым и совсем неглубоким. Их плоскодонной лодке вовсе не нужен был глубокий фарватер, и Кратерис повел курс напрямик, минуя горбы наносных мелей и бурые от накатывающихся волн камни. Лодочку тащил в сторону моря отлив, а Кратерис поправлял ее движение вдоль стены Обрыва, который здесь назывался просто Стеной. Кратерис ловко пользовался приливно-отливными течениями, что выдавало в нем опытного моряка. Позже Батен узнал, что братья оказались на ушках, чтобы расплатиться хоть с частью долгов, пока купленная ими шхуна достраивались, а точнее, ремонтировалась на верфи.
   Батен первое время не столько греб, сколько балансировал, пытаясь удержать равновесие на утлой скорлупке. Кратерис посматривал на него порой через плечо, но от замечаний воздерживался; похоже, уроженцев Плато он считал и вовсе ни на что не годными, и Батен его приятно разочаровывал.
   — Ничего, — один раз сказал он. — Немного поучишься — человеком станешь.
   Батен не ответил.
   Час спустя, когда у Батена уже начали отваливаться руки, они остановились возле небольшого скального островка, на котором прилепился одинокий домишко.
   — На причале сказали, есть договоренность, что здесь покормят, — проинформировал их Кратерис. Он ловко встал и выпрыгнул из лодки на мелководье, где было чуть глубже, чем по колено, посмотрел на Эйли и Батена: — Устали?
   — Немножко, — сказала живо Эйли. — Я еще никогда так далеко не уезжала от дома.