Еще часа через два добрались до городка Капакабана, смирившегося с
демографическим натиском Медельина. Их привели к домику с белыми стенами и
замшелой черепичной крышей, буквально вросшей в крутой, дикий склон. Внутри
оказалась одна большая и четыре маленькие комнатки с каждой стороны. Одну из
них, с тремя двуспальными кроватями, заняли проводники. В другой, с одной
двуспальной и одной двухэтажной кроватью разместились журналисты-мужчины.
Лучшую комнату, где раньше, видимо, жили женщины, отвели для Дианы и
Асусены. Все окна были наглухо забиты досками, и средь бела дня в доме горел
свет.
После трех часов ожидания прибыл человек в маске, поприветствовал
журналистов от имени командования и объявил, что священник Перес уже ждет
их, но по соображениям безопасности сначала к нему отвезут женщин. Только
тогда Диана впервые насторожилась. Украдкой Хэро Бусс посоветовал ей ни под
каким видом не соглашаться на разделение группы. Поскольку воспрепятствовать
этому не удалось, Диана тайком сунула ему свое удостоверение личности, на
объяснения не было времени, и Хэро спрятал его, как возможную улику на
случай, если она не вернется.
Перед рассветом увезли женщин и Хуана Витту. Хэро Бусс, Ричард Бесерра
и Орландо Асеведо остались в комнатке с двуспальной и двухэтажной кроватями
под надзором пяти охранников. Подозрение, что они попали в ловушку, росло с
каждым часом. Вечером, играя в карты, Хэро Бусс заметил у одного из
охранников очень дорогие часы и сострил: "В НАО уже носят "ролекс". Охранник
сделал вид, что не понял намека. Кроме того, Буссу показалось странным, что
оружие охранников больше подходит для городского боя, а не для партизан.
Орландо, который в основном молчал и жалел сам себя, тоже давно почувствовал
неладное без всякой на то причины.
Первое убежище они покинули в полночь 10 сентября, разбуженные криками
охранников: "Полиция!". Все выскочили из дома и часа два, не обращая
внимания на жуткую бурю, ускоренным маршем шли сквозь лесные заросли, пока
не добрались до дома, в котором уже находились Диана, Асусена и Хуан Витта.
В просторном, удобном помещении с огромным телевизором не было ничего
подозрительного. Никто так тогда и не узнал, что в ту ночь журналисты не
спаслись по чистой случайности. Короткую передышку использовали, чтобы
обменяться впечатлениями и обсудить дальнейшие планы. В разговоре с Хэро
Буссом Диана отчаянно сожалела, что завела всех в ловушку и что теперь никак
не может отогнать мысли о муже, детях, родителях.
Все, о чем им говорили, было сплошной ложью, Диана поняла это, когда
следующим вечером по немыслимой дороге, под проливным дождем се, Асусену и
Хуана Витта переводили уже в третий дом. Той же ночью незнакомый охранник
развеял последние сомнения.
-- Вы не в гостях у НАО, а в руках наркомафии. Но волноваться не надо,
вы станете свидетелями важных событий.
Через девятнадцать дней после загадочного исчезновения группы Дианы
Турбай была похищена Марина Монтойя. Трое хорошо одетых мужчин, вооруженных
девятимиллиметровыми пистолетами и "узи" с глушителями, схватили ее, когда
она закрывала свой ресторанчик "У тетушек" в северной части Боготы. К
счастью, ее сестра Лукреция, помогавшая обслуживать клиентов, в тот день не
пришла в ресторан, потому что вывихнула ногу, и ей наложили гипс. Когда
мужчины постучали в уже запертую дверь, Марина узнала двоих из них, и ей
пришлось вновь открыть ресторан. Эти двое несколько раз заходили
позавтракать на прошлой неделе и запомнились персоналу своей
обходительностью, хорошим настроением и тридцатипроцентными чаевыми. Теперь
они вели себя совершенно иначе. Как только Марина открыла дверь, ее потащили
наружу. Рукой она успела зацепиться за фонарный столб и начала кричать.
Тогда один из нападавших ударил ее коленом в позвоночник, и женщина потеряла
сознание. Бесчувственную, ее погрузили в приспособленный для дыхания
багажник синего "Мерседеса-190" и увезли.
Луис Гильермо Перес Монтойя, один из семерых детей Марины, сорока
восьми лет, высокопоставленный представитель фирмы "Кодак" в Колумбии, как и
большинство, считал это похищение местью за то, что правительство не
выполнило соглашение, достигнутое Эрманом Монтойей и Подлежащими
Экстрадиции. Не доверяя никому из официальных чиновников, Луис Гильермо
решил добиваться освобождения матери самостоятельно -- путем прямых
переговоров с Пабло Эскобаром.
Без всякой подготовки, ни с кем не советуясь, он через два дня выехал в
Медельин, совершенно не представляя, что там будет делать. В аэропорту Луис
Гильермо взял такси и попросил водителя отвезти его в город. С реальностью
он столкнулся, когда на обочине дороги увидел труп девушки лет пятнадцати, в
ярком, цветастом платье. Струйка крови из огнестрельной раны уже засохла на
ее сильно накрашенном лице. Не веря своим глазам, он показал пальцем:
-- Там... девушка, мертвая.
-- Да, -- не оборачиваясь, ответил таксист. -- Эти куколки развлекаются
с друзьями дона Пабло.
Потрясенный Луис Гильермо разговорился, поведав шоферу, зачем приехал,
и тот посоветовал, как якобы можно разыскать дочь двоюродной сестры Пабло
Эскобара.
-- В восемь приходи в церковь за рынком, -- посоветовал таксист. -- Там
будет девушка по имени Росалия.
Девушка действительно ждала его, сидя на скамейке на площади. На вид
она была почти девочкой, но поведением и уверенностью в своих словах
производила впечатление взрослой, опытной женщины. Она потребовала, чтобы
для начала он принес полмиллиона песо наличными, показала отель, где он
должен будет остановиться в следующий четверг и ждать телефонного звонка в
пятницу в семь утра или в семь вечера.
-- Ту, которая тебе позвонит, зовут Пита, -- уточнила девушка.
Луис Гильермо напрасно прождал два дня и часть третьего. Поняв,
наконец, что его обвели вокруг пальца, он мысленно поблагодарил Питу за то,
что она не позвонила и не забрала деньги. Проявляя благоразумие, он четыре
года скрывал даже от своей жены плачевные результаты этих поездок, впервые
рассказав о них только для этой книги.

Через четыре часа после похищения Марины Монтойя на одной из кривых
улочек квартала Лас-Фериас, в западной части Боготы, неизвестный джип и
"Рено-18" с двух сторон блокировали автомобиль Франсиско Сантоса, главного
редактора "Тьемпо". Обычный на вид красный джип Франсиско на самом деле был
бронирован, и нападавшие, знавшие об этом, кроме девятимиллиметровых
пистолетов и "узи", запаслись специальной кувалдой для битья стекол. Ничего
этого, однако, не понадобилось. Пачо(*), неисправимый спорщик, поспешил открыть
дверцу, желая объясниться с нападавшими. "Я очень хотел узнать, в чем дело",
-- рассказывал он потом. Один из похитителей приставил пистолет к его лбу,
приказал опустить голову и выйти из машины. Другой открыл переднюю дверь и
трижды выстрелил: одна пуля рикошетом отскочила от стекла, а две другие
попали в голову шофера, тридцативосьмилетнего Оромансио Ибаньеса. Выстрелов
Пачо не слышал. Лишь через несколько дней, восстанавливая в памяти детали
нападения, он вспомнил о трех хлопках, похожих на выстрелы из пистолета с
глушителем.
Нападение произошло настолько быстро, что, несмотря на будний день и
оживленное уличное движение, никто ничего не заметил. Полицейский, обнаружив
брошенный автомобиль и труп на окровавленном сиденье, поднял радиотелефон и
тут же услышал незнакомый голос с другого конца галактики:
-- Слушаю.
-- Кто говорит? -- спросил полицейский.
-- Редакция "Тьемпо".
Через десять минут новость ушла в эфир. На самом деле, к похищению
готовились уже четыре месяца, и оно едва не сорвалось из-за непредсказуемых
поездок Пачо Сантоса. Пятнадцать лет назад по этой же причине М-19
отказалась от похищения его отца, Эрнандо Сантоса.
На этот раз предусмотрели все до мелочей. На проспекте Бойака, в районе
80-ой улицы похитители попали в автомобильную пробку, объехали ее по
тротуарам и затерялись в кривых улочках бедных кварталов. Пачо Сантос сидел
между двумя похитителями, на глаза ему надели очки с закрашенными лаком для
ногтей стеклами, но по памяти он следил за всеми поворотами автомобиля до
тех пор, пока, посигналив, машина не въехала в какой-то гараж. Маршрут и
длительность поездки позволили ему приблизительно судить о том, в каком
квартале он находится.
Один из похитителей взял его под руку и, как слепого, повел в дальний
конец какого-то коридора. Поднявшись на второй этаж, они прошли еще шагов
пять, повернули налево и попали в холодную комнату. Тут с него сняли очки.
Он оказался в темной спальне с наглухо забитыми окнами и одинокой лампочкой
под потолком. Из мебели здесь была только двуспальная кровать, застеленная
далеко не свежим бельем, и стол, на котором стояли переносной радиоприемник
и телевизор.
Пачо заметил, что торопливость похитителей объясняется не только
конспирацией, но еще и тем, что им хотелось успеть к началу трансляции
футбольного матча между командами Сантафе и Кальдаса. Чтобы заложник не
мешал, они дали ему бутылку водки и оставили наедине с приемником, а сами
спустились слушать футбол на первый этаж. За десять минут Пачо выпил
полбутылки, но ничего не почувствовал кроме желания тоже послушать
трансляцию матча. Фанатичный болельщик Сантафе, он так расстроился из-за
ничьей, два -- два, что не стал больше пить. Вдобавок, он увидел себя в
вечерних теленовостях: показывали архивную запись, где его, одетого во фрак,
окружали победительницы конкурса красоты. Из выпуска Пачо узнал о смерти
своего шофера.
Когда закончились новости, вошел охранник в маске, заставил Пачо
раздеться и надеть серый спортивный костюм, своего рода униформу для всех,
кто находился в плену у Подлежащих Экстрадиции. Охранник хотел забрать
аспиратор от астмы, лежавший в кармане пиджака, но Пачо убедил его, что для
него это вопрос жизни и смерти. Человек в маске объяснил правила заключения:
разрешается ходить в туалет по коридору, слушать радио, смотреть телевизор
без ограничений, но не слишком громко. Потом он заставил пленника лечь и за
лодыжку пристегнул его цепью к кровати. Бросив на пол вдоль кровати матрас,
охранник через минуту захрапел, временами посвистывая. Ночь предстояла
трудная. В темноте Пачо подумал, что это только первая ночь, что неизвестно,
сколько их впереди и чем все это кончится. Он думал о своей жене, Марии
Виктории, красивой и умной женщине с сильным характером, которую друзья
называли Мариаве и которая родила ему двух сыновей: Бенхамину было двадцать
месяцев, а Габриэлю семь лет. Где-то рядом прокричал петух, Пачо удивленно
посмотрел на никчемные теперь часы и подумал: "Петух, который поет в десять
вечера, должно быть, ненормальный". Пачо был человеком эмоциональным и
импульсивным, на его глазах нередко блестели слезы, словом, точная копия
своего отца. Когда Андрес Эскаби, муж его сестры Хуаниты, погиб в
авиакатастрофе при взрыве бомбы, заложенной Подлежащими Экстрадиции, перед
убитыми горем родственниками Пачо произнес фразу, которая тогда всех
потрясла: "В декабре одного из нас не будет в живых". Правда, сейчас у него
не было предчувствия, что его первая ночь в плену станет последней.
Наоборот, его нервы совершенно успокоились, и он верил, что выживет.
Прислушавшись к дыханию лежащего рядом охранника, Пачо понял, что тот не
спит, и спросил:
-- К кому я попал?
-- К кому вы предпочитаете, -- переспросил охранник, -- к повстанцам
или торговцам наркотиками?
-- Думаю, я в руках у Пабло Эскобара, -- предположил Пачо.
-- Так оно и есть, -- согласился охранник и тут же уточнил, -- в руках
у Подлежащих Экстрадиции.
Новость облетела всех. С коммутатора "Тьемпо" сотрудники звонили
ближайшим родственникам, те сообщали остальным, а те дальше, до самого края
земли. В результате необъяснимых совпадений жена Пачо узнала о похищении
мужа одной из последних. Сразу после похищения ей позвонил их друг, Хуан
Габриэль Урибэ, но, не будучи уверенным, просто спросил, вернулся ли Пачо
домой. Жена ответила, что еще нет, и Хуан Габриэль не решился сообщать
неподтвержденные сведения. Через несколько минут позвонил Энрике Сантос
Кальдерой, троюродный брат мужа, заместитель редактора "Тьемпо".
-- Ты уже знаешь о Пачо?
Мария Виктория подумала, что речь идет о чем-то, что связано с мужем,
но ей уже известно, поэтому ответила:
-- Конечно.
Энрике торопливо попрощался, чтобы поскорее известить остальных
родственников. Несколько лет спустя, объясняя эту путаницу, Мария Виктория
говорила: "Все произошло из-за того, что я слишком много о себе воображала".
Вскоре снова позвонил Хуан Габриэль и рассказал все: шофер Пачо убит, а сам
Пачо похищен.

Президент Гавирия и его ближайшие советники просматривали видеоклипы,
отснятые для избирательной кампании в Конституционную Ассамблею, когда
пресс-секретарь Маурисио Варгас сообщил на ухо президенту: "Похищен Пачито
Сантос". Просмотр не прервали. Президент снял очки, которыми пользовался
только в кинозале, и посмотрел на Варгаса.
-- Держите меня в курсе.
Потом он опять надел очки и продолжил просмотр. Сидевший рядом с
президентом его близкий друг, министр связи Амберто Касас Сантамария,
услышав новость, шепотом передал ее остальным советникам. Зал заволновался,
но президент никак не реагировал на это, твердо придерживаясь своего
принципа, который выражался простым школьным правилом: "Сперва надо
покончить с этим заданием". Как только просмотр закончился, он снова снял
очки, спрятал их в нагрудный карман и приказал Маурисио Варгасу:
-- Свяжитесь с Рафаэлем Пардо, пусть немедленно созывает Совет
безопасности.
Затем, как и было предусмотрено, президент выслушал мнения о
просмотренных видеороликах. Только когда решение по этому вопросу было
принято, он перестал скрывать, как потрясен случившимся. Через полчаса он
вошел в кабинет, где уже собрались почти все члены Совета Безопасности.
Сразу после начала заседания Маурисио Варгас на цыпочках опять подошел к
президенту и прошептал:
-- Похищена Марина Монтойя.
В действительности это случилось в четыре часа вечера, еще до похищения
Пачо, но потребовалось четыре часа, чтобы новость дошла до президента.

Эрнандо Сантос Кастильо, отец Пачо, уже три часа спал в одном из отелей
Флоренции, в Италии, за десять тысяч километров от Боготы. Соседние комнаты
занимали его дочери Хуанита и Адриана с мужем. По телефону им уже сообщили о
похищении, но они не решались будить отца. Зато его племянник, Луис
Фернандо, позвонил из Боготы по прямому номеру, придумав самые осторожные
слова, которыми можно разбудить шестидесятивосьмилетнего дядю, перенесшего
пять сердечных приступов.
-- У меня очень плохая новость.
Эрнандо, конечно, подумал о самом худшем, но сдержался.
-- Что случилось?
-- Похитили Пачо.
Известие о похищении было тяжелым ударом, но не таким безысходным, как
известие об убийстве, и Эрнандо вздохнул с облегчением: "Слава Богу!", -- но
тут же сменил тон:
-- Спокойно. Надо подумать, что можно сделать.
Спустя час, благоуханным утром тосканской осени все они пустились в
долгий путь обратно в Колумбию.

После недели тревожного ожидания известий от Дианы семья Турбай
обратилась к правительству с просьбой сделать официальный запрос во все
основные повстанческие организации. Через неделю после предполагаемой даты
возвращения Дианы ее муж, Мигель Урибе, и член парламента Альваро Лейба
тайно посетили Каса Верде, штаб Революционных Вооруженных Сил Колумбии в
Восточной Кордильере. Оттуда они связались со всеми вооруженными
формированиями, чтобы установить, не находится ли Диана в одном из них. Семь
группировок в один голос ответили отрицательно. Не зная, кому верить,
руководство страны призвало общественность не поощрять распространение
ложных слухов, а доверять только официальной информации. Основная трудность
и горькая правда заключались в том, что общественное мнение безоговорочно
доверяло только тому, что говорили Подлежащие Экстрадиции, поэтому все
вздохнули с облегчением только 30 октября, когда, спустя шестьдесят один
день после исчезновения Дианы Турбай и через сорок два дня после похищения
Франсиско Сантоса, в кратком заявлении Подлежащие Экстрадиции рассеяли
последние сомнения: "Мы публично признаем, что исчезнувшие журналисты
находятся в наших руках". Еще через восемь дней похитили Маруху Пачон и
Беатрис Вильямисар. И имелись веские основания предполагать, что этот
процесс будет продолжаться.
На следующий день после исчезновения Дианы и ее команды, когда никто
еще даже не догадывался о похищении, на одной из центральных улиц Боготы
известный ведущий новостей "Караколь-Радио" Ямид Амат подвергся нападению
группы боевиков, следивших за ним уже несколько дней. Только благодаря
сильной атлетической подготовке и решительному сопротивлению, совершенно
неожиданному для нападавших, Амату удалось вырваться из их рук и чудом
избежать пущенной в спину пули. Несколько часов спустя дочь экс-президента
Белисарио Бетанкура, Мария Клара со своей двенадцатилетней дочерью Натальей
сумели на автомобиле уйти от другой группы похитителей, преградивших им путь
в одном из жилых кварталов столицы. Оба неудачных покушения можно было
объяснить только тем, что нападавшие получили строгий приказ не убивать свои
жертвы.

Точные сведения о том, кто похитил Маруху Пачон и Беатрис Вильямисар,
первыми получили Эрнандо Сантос и экс-президент Турбай. Эскобар сам приказал
одному из своих адвокатов письменно известить их спустя сорок восемь часов
после операции: "Можешь сказать им, что Пачон захвачена одной из моих
групп". Другим косвенным подтверждением этого служило письмо, которое 12
ноября Подлежащие Экстрадиции направили редактору медельинской газеты
"Коломбиано" Хуану Гомесу Мартинесу, не раз выступавшему посредником в
переговорах между Эскобаром и группой Почетных граждан. В письме говорилось:
"Захват журналистки Марухи Пачон -- наш ответ на насилие и незаконные
аресты, чинимые в последнее время в Медельине известными спецподразделениями
полиции, о действиях которых мы уже неоднократно сообщали". Далее авторы
письма еще раз подчеркивали свою решимость не освобождать никого из
заложников, пока ситуация не изменится к лучшему.
Доктор Педро Герреро, муж Беатрис, с первых дней удрученный своим
полным бессилием перед свалившимися на его голову проблемами, решил закрыть
свой кабинет психотерапии. Позже он объяснял: "Как я мог принимать
пациентов, если мне самому было хуже, чем им". Он впал в тоску и с трудом
скрывал это от детей. По вечерам, не находя себе места, доктор утешался
виски и коротал бессонные ночи под звуки сентиментальных болеро о любви,
которые транслировало "Радио-Ретро". "Любовь моя, -- пел кто-то, -- если ты
слышишь, отзовись".
Альберто Вильямисар, сразу поняв, что похищение жены и сестры -- лишь
звено в зловещей цепи событий, попытался объединить усилия родственников
похищенных. Первый же визит к Эрнандо Сантосу получился неутешительным.
Вместе с сестрой жены, Глорией Пачон де Галан, они застали Эрнандо
развалившимся на диване в состоянии полного отчаяния. "Я готовлюсь только к
тому, чтобы как можно меньше страдать, когда убьют Франсиско", -- сказал он
им при встрече. Вильямисар начал рассказывать о планах переговоров с
похитителями, но Эрнандо прервал его с явным раздражением.
-- Не будьте наивным, мой мальчик, -- сказал он, -- вы даже не
подозреваете, что это за типы. Все напрасно.
Экс-президент Турбай тоже не отличался оптимизмом. Из различных
источников он уже знал, что его дочь в руках Подлежащих Экстрадиции, но
старался не признавать этого публично до тех пор, пока не узнает их
требований. Неделю назад он с ловкостью тореро ушел от ответа на вопрос,
заданный журналистами.
-- Сердце подсказывает мне, что Диану и ее сотрудников задерживают в
связи с их журналистской деятельностью, но речь не идет о насилии.
Подобную пассивность оправдывали три месяца бесплодных попыток чего-то
добиться. Вильямисар хорошо понимал это, но чужим пессимизмом не заразился,
стремясь вдохнуть свежие силы в совместные действия родственников.
Когда одного из его друзей спросили, каким был Вильямисар до похищения,
тот ответил одной фразой: "Был хорошим собутыльником". Альберто не обиделся,
считая это завидным и редким качеством. Но в день, когда похитили жену, он
понял, что в его положении это еще и опасное качество, и решил больше не
пить на людях до тех пор, пока похищенные женщины не окажутся на свободе.
Большой ценитель застолья, Вильямисар знал, что алкоголь притупляет
бдительность, развязывает язык и, в итоге, мешает воспринимать
действительность. А это очень рискованно для того, кто вынужден до
миллиметра выверять каждый свой шаг и каждое слово. Таким образом, обет
воздержания стал не просто епитимьей, а мерой предосторожности. Он перестал
ходить в гости, распрощался с богемной жизнью и веселыми вечеринками
политиков. А если к вечеру нервы расшатывались до предела, его сын Андрес со
стаканом минеральной воды слушал, как отец изливает душу, утешаясь в
одиночку порцией виски.
Рафаэль Пардо и Вильямисар рассматривали несколько вариантов действий,
но все их планы натыкались на официальную позицию правительства,
стремившегося во что бы то ни стало сохранить институт экстрадиции. Оба
понимали, что выдача преступников является самым мощным инструментом,
которым активно пользуется президент, чтобы оказать давление на Подлежащих
Экстрадиции и заставить их сдаться, и который не менее активно используют
сами преступники, как предлог, чтобы не сдаваться.

Несмотря на то, что Вильямисар не имел военного образования, его
детство прошло рядом с казармой. Его отец, доктор Альберто Вильямисар
Флорес, долгое время служил медиком в президентской гвардии и хорошо знал
офицерскую жизнь. Его дед, генерал Хоакин Вильямисар, был военным министром.
Дядя, генерал Хорхе Вильямисар Флорес, занимал пост главнокомандующего
Вооруженными Силами. По наследству в характере Альберто сочетались качества
военного и настоящего сантандерца(*), мягкого и властного одновременно,
серьезного и бесшабашного, умеющего действовать решительно, говорить все
прямо в лицо, но при этом никому никогда не "тыкать". Влияние отца, все же,
оказалось сильнее: Альберто прослушал полный курс медицины в Университете
Хавериана, правда диплом так и не получил, унесенный бурными волнами
политики. Этот не вояка, а сантандерец, чистый и прямолинейный, всегда носил
при себе короткоствольный "смит-энд-вессон" тридцать восьмого калибра,
который надеялся никогда не применять. Но, вооруженный или безоружный, он
всегда отличался отвагой и выдержкой. Эти качества, на первый взгляд,
противоречивы, однако сама жизнь показала, что это не так. С такой
наследственностью Вильямисару вполне хватало решимости для вооруженного
отпора похитителям, но он не хотел идти на крайние меры до тех пор, пока не
встанет вопрос жизни и смерти.
Таким образом, в конце ноября Вильямисару единственно возможным
казалось встретиться с Эскобаром и обсудить все с глазу на глаз, жестко, но
на равных. Как-то вечером, устав от хождений и встреч, Альберто сказал об
этом Рафаэлю Пардо. Пардо в этом плане почудилось отчаяние, и он поспешил
расставить все точки над "и":
-- Послушай меня, Альберто, он говорил сдержанно и без обиняков, --
поступай, как хочешь, пытайся делать, что можешь, но если ты и дальше
надеешься пользоваться нашей поддержкой, пойми, ты не в праве выходить
из-под контроля. Ни на шаг. Это должно быть ясно.
Какие еще качества, кроме решительности и выдержки, могли бы поддержать
Вильямисара в этой внутренне противоречивой обстановке, когда поступаешь
так, как считаешь нужным, по своему усмотрению и способностям, но постоянно
помнишь, что у тебя связаны руки.

    ГЛАВА 3_



Открыв глаза, Маруха вспомнила старую испанскую поговорку: "Не дай,
Господь, того, к чему мы сможем притерпеться".
После похищения прошло десять дней, и они с Беатрис начали привыкать к
тому бытию, которое в первую ночь показалось им невыносимым. Хотя похитители
не раз повторяли пленницам, что это только военная операция, плен оказался
хуже тюрьмы. Женщины могли разговаривать только в случае крайней
необходимости и всегда шепотом. Чтобы встать с матраса, служившего им общим
ложем, требовалось разрешение охранников, не спускавших с них глаз ни днем,
ни ночью; разрешение нужно было просить, чтобы сесть и вытянуть ноги, чтобы
поговорить с Мариной и покурить. Марухе к тому же приходилось закрываться
подушкой, чтобы заглушить приступы кашля.
Над единственной кроватью, где спала Марина, круглые сутки горел свет.
Вдоль кровати на полу лежал матрас, на котором Маруха и Беатрис спали
валетом под одним одеялом, как Рыбы на знаке зодиака. Тут же на полу,
прислонясь к стене, сидели охранники. Комнатка была так мала, что их
вытянутые ноги доставали до матраса пленниц. Единственное окно было забито.
Перед сном сторожа затыкали под дверь тряпку, чтобы свет лампы не проникал
через щель в остальную часть дома. Днем и ночью единственными источниками