По последней фразе Упоров ощутил — сучий пророк любит коммунизм временно.

— Во всех трудах моего вождя, надеюсь, ты понимаешь — о ком идёт речь, выражена ненависть к собственнику, доброжелательность к члену коллектива. Глубокую значительность этого факта раскрывает простая арифметика: частник, собственник — есть единица, а член коллектива — частичка ноля, из которых состоят миллионы поддерживающих политику партии и правительства членов общества. Гений Ленина строил будущее, он думал за нас!

Сучий пророк посмотрел на зэка с ленинской хитринкой, но всему было видно — он прячет от него главное откровение.

— Именно поэтому мы все делаем не думая? — Упоров почувствовал некоторый интерес.

— Всегда считал тебя привлекательной личностью, а без рук ты будешь просто симпатяшкой! — Мирон вывел собеседника на нужную стезю и позволил себе немного расслабиться. — Народные массы России все делают бездумно, обходясь без личностного индивидуализма. В том историческая заслуга Владимира Ильича. Но слушай теперь, как плавно вписывается в эту ситуацию не признанный трусливым миром Ницше: «Страдание и без того уже тяжко живущих людей должно быть усилено, чтобы сделать возможным созидание художественного мира небольшому числу олимпийцев». Два гения, произвольно выражая свои мысли, по счастливому промыслу соединились в конкретной программе действий, предоставив нам прекрасную возможность…

— Стать олимпийцами?! — не утерпел Упоров.

Мирон кивнул так, как старый, мудрый педагог кивнул бы любимому студенту, угадавшему ход его рассуждений.

— Ссучив лагерный контингент, мы облегчим себе задачу на воле. Миллионы освободившихся приведут к нам десятки миллионов готовых нас поддержать. Молодых, вороватых, подлых, не знающих родства. Таких не жалко натравить на остальной мир. И они пойдут!

— А дальше?

— Ты что, собираешься жить триста лет? Ты же не ворон, Фартовый. За «дальше» пусть думают те, кто — за нами. Я помогу тебе найти свой путь к Олимпу. Бескорыстно, как будущему товарищу.

Думая о том, что у него сегодня такой богатый на заманчивые предложения день, Вадим уже нащупывал в них единое авторство, но ответил необдуманно резко:

— Ницше говорил и так: «Мне нужно обнести оградой свои слова и своё учение, чтобы в них не ворвались».

На лице Мирона мелькнуло внутреннее намерение получить немедленный расчёт за оскорбление. Но, должно быть, перед ним стояла другая задача, и он только дружески похлопал окольцованными руками по колену Упорова:

— Ты читающий негодяй! Ты уже с нами!

— Фраер назвал тебя свиньёй! — пискнул Тихоня. Вадим понял — отчего это представительное с виду животное бережёт голос. Да и можно ли было назвать голосом то, что напоминало крик раздавленной крысы?!

Бросок Аполлона он засёк своевременно, встретив его точным ударом головы в подбородок. А через миг был готов ответить Тихоне.

— Я же предупреждал, — Мирон никак не хотел с ним ссориться, — Хорошо ещё уши остались на Колыме. Сядь, Тихоня! Давай оставим Ницше в покое. Видишь Фартовый, теперь тебе надо отрубить ещё и голову Это в моих силах, но такая голова могла получить свою

— Ты — сукин сын. Мирон!

— Не надо догадок. Мы говорим о тебе. Заметь — я не пытаюсь выяснять, чей ты сын…

Упоров видел — сучьему пророку никак нельзя ломать программу перековки. Она его связывает

— Представь такой факт: ты идёшь с любимой девушкой. Предположим, её зовут Наташа. Ты — без рук, она — без носа. Некрасиво, но возможно. На твоей нонешней дороге нет солнышка. Крадёшься мелким воришкой в сумерках. Никогда не увидишь достойной тебя цели.

Бледная тень презрения блуждала по лицу сучьего пророка, совсем, однако, его не портя, напротив: сейчас он был самим собой, цельным, готовым произнести дьявольское слово — откровение, которое нельзя проверить ни разумом, ни чувством, можно только принять по причине безотказного действия на вашу испуганную душу.

Слово не родилось. Скрип тормозов обрезал его на корню.

— Упоров, выходи!

Зэк не простившись, тенью снялся с низкой лавки.

— Вадим, — позвал за спиной спокойный, дружелюбный голос. Голова повернулась, обманутая искренностью призыва, и плевок в лицо обжёг его, как расплавленная капля металла. Смех за захлопнутой старшиной дверью перевернул всю душу.

Только ничего нельзя изменить: время сделало шаг.

«Воронок» покатил дальше. Все — в прошлом…

Потом в бригаде появился настоящий людоед. Он появился сам. Его никто не приглашал. Добровольцы всегда настораживали бригадира, тем более такие, которые едят людей. Упоров знал этот не такой уж рядовой для Колымы случай…


Все было решено ещё в зоне, на нарах, при взаимном сговоре четверых опытных каторжан. Пятый, сытый и сильный, шёл продовольствием, «коровой», хотя и думал о себе как о вожаке. На том он и купился, когда стало ясно: надо кого-то кушать или идти сдаваться. Четверо незаметно бросили, жребий, пятый незаметно сунул в рот сухарь из неприкосновенного для других запаса. Бывший гроза ночных улиц Самары прозевал момент атаки, а чуть раньше — шаловливые улыбки приближающихся к нему с разных сторон товарищей по побегу. Будь он бдительней — понял: они его уже ели…

Прозрение пришло в момент казни. «Нет! — хотелось крикнуть ему. — У меня осталось три сухаря. Мы их поделим». Однако тот, перед кем стояла задача зарезать «корову», убил и эти слова. Нож остался в животе, одна рукоятка «на улице». Даниил Константинович оседает на прилизанный ветром снег, наверное, слышит, как кричит самый голодный, но предусмотрительный Барончик:

— Горло! Горло вскрой: мясо закровянит!

Исполнивший приговор Листик тянет двумя руками за рукоятку, уперев в бок ногу. Все пребывают в нервном трепете ожидания обильного кушанья. Барончик крушит маленьким топориком чахлые берёзки. Никто не думает о погоне, люди судорожно спасают свои жизни…

— Даниила Константиновича хватило нам на полторы недели, — рассказывал после поимки и тюремной отсидки снова голодный Барончик. — Он был какой-то сладкий, пах аптекой. Фу! Собака лучше.

— Собака даже лучше свиньи, — поддержал людоеда Роман Пущаев. — Свинья — плохое животное.

— Ха! — у Зямы Калаянова по-жабьи распахнулся рот. — Особенно той, которую ты насиловал, а граждане чекисты ели.

— Зачем коришь? — спросил засмущавшийся Роман. — Я получил своё.

— Действительно, Зяма. Зверь получил за шалость два года сверх законного червонца. Неужели ты, работая с хрюшками, удержался от соблазна?! Человек сложен из слабостей, как дом из кирпичей.

Барончик философствовал не задарма: он очень хотел попасть именно в эту бригаду, где никто не пухнет от голода, люди отличаются от прочих бескровными отношениями, будто они здесь не по приговору, а сами по себе, чтобы не сказать — добровольно.


Шёл развод. Умирало колымское лето. Съеденная солнцем трава невыразительно бледна. Даже та, нетронутая, вдоль колючей проволоки, пожухла, состарилась прямо на глазах за каких-то пару дней с крутыми утренниками. Скошенная кавалером трех орденов Славы ещё в июне, она заметно подросла. Кавалер тот, Сорокин была его фамилия, освобождён по причине полной невиновности, о которой ему сообщили через десять лет каторжных работ. Замену Сорокину не подыскали, и трава, перед тем как начать чахнуть, поднялась выше уровня уставных норм. Трава не зэк, она — стихия; жить по нормам не желает…

Упоров видит серое тело крысы, огороженное частоколом травинок. По-стариковски сгорбившийся зверёк рассматривает двуногих тварей из своего ненадёжного укрытия без всякого беспокойства.

«Привык к опасности, — думает Упоров. — Тебе пора привыкнуть, чтобы руки не опустились. Морабели, другого ожидать не следовало, оказался двуликим. Суки работали с тобой по его указке. Они не оставят в покое твои руки и Натали».

— Натали… — прошептал он с нежностью.


Капитан Серякин организовал им свидание на свой страх и риск. Был первый взаимный поцелуй в крохотной комнатке с ехидным смотровым глазком на двери, где они перешагнули через свой стыд легко и свободно, не заботясь ни о чём, кроме любви. Он сказал ей, что теперь в его венах тоже есть дворянская кровь от той девушки, дочери русского генерала. Она обещала за неё молиться.

В эти минуты они любили всех и все любили их…

Жёсткие нары стали ковром из цветов, низкий потолок над головой — распахнулся небом без единого облачка.

Но уже на следующий день, когда они лежали, укрывшись суконным одеялом, он почувствовал щемящее беспокойство за её будущее, не придав тому вначале большого значения. Оно напоминало о себе следующей ночью без сна.

— Серякин, ты сдержал слово, ты сделал добро, — говорил он, лёжа с открытыми глазами. — Что ты наделал, Серякин?!

Видел себя — без рук, её — без носа. Уже не во сне вовсе, а наяву. И сучий пророк улыбался ему радостной улыбкой рано повзрослевшего пионера, держа волосатую руку в салюте, а в руке — топор.

В зоне капитан ловил усталые глаза зэка нахальным взглядом. Он краснел, заново переживая её нежное, чистое понимание и её собственную жертву. Она гладила по спине потерявшего над собой контроль зэка, повторяя:

— Не спеши, родной мой! Это надолго. Это навсегда.

Тогда он наконец прикрыл её губы сильным поцелуем и успокоился.

— Тебе хорошо? — спросила она, не дожидаясь ответа, поцеловала его, ответила себе сама. — Тебе очень хорошо!

Зэк не мог поверить, что всё это возможно и происходит с ним. У него не нашлось тех нужных и единственных слов. Он продолжал искать их и сейчас, стоя на плацу в ожидании развода, не замечая заискивающего взгляда лупатого Барончика, такого выразительного в своём атласном жилете поверх штопаного свитера, что не заметить его мог только слепой или влюблённый. Наконец Барончик рискнул проявить себя иначе. Он подошёл к бригадиру, прошептал, оглянувшись по сторонам:

— Хочу притусоваться к твоей бригаде, Вадим. Моряк моряку отказать не должен.

Упоров посмотрел в узкую щель рта бывшего буфетчика с «Иосифа Сталина» так, словно пытался рассмотреть там недожеванный кусок самарского грабителя. И сказал:

— У меня нет вакансий людоеда. Что ты умеешь делать, кроме этого? Только не ври!

— Воровать…

— Комплект! Ещё?!

— Нарисовать червонец, доллар, отлить любое кольцо из любого металла, выпустить монету с твоим профилем, я — художник. Настоящий художник!

— Ты — вор и людоед! Что тебе у меня нужно?

— Зачёты. Устал от блатной тусовки. Два побега… В следующий раз меня застрелят. Ты же знаешь, ты же сам…

Упоров улыбнулся, понимая, на какую дистанцию он оторвался от этого гладкощекого мошенника, которого не убили после второго побега только потому, что он предусмотрительно наложил в штаны. Каждый выживает, как умеет. Барончик хитрый, но он — мастер. Ты видел его работу у Дьяка: золотая змейка с крохотным бриллиантом во рту. Опасное занятие… Другой жизни в зоне нет, она вся опасная.

— Почему смеёшься, Вадик? — спрашивает поникший Барончик. — Мне тридцать пять…

— Для коня почтённый возраст. Ладно. Я подумаю. Тебя ведь и в бригаде могут грохнуть, если отвяжешься.

— Исключено! Возьми, а? Богом прошу!

— Сказал — подумаю. Отвали. У меня и без тебя голова пухнет!


Весь развод он думал только о ней, пока его думы не прервал горячий шёпот Гарика Кламбоцкого:

— Ты чо спишь?! Он говорит: «За всю историю Колымы им никто так шустро не нарезал шахты».

— У Колымы нет истории: одни лагеря.

Но слушал он с интересом. Заместитель начальника лагеря по политической части майор Рогожин, невзрачный человек с продолговатой, похожей на тыкву головой, обладал зычным голосом и полным отсутствием чувства юмора, что, собственно, определило его назначение на бесхлопотную должность.

— …За последние три года в бригаде не было ни одного серьёзного нарушения режима, это тоже является, само по себе, своеобразным рекордом.

"Она ждёт меня уже три с половиной года. Ждёт! Меня! Серякин спросил: «Ты что ей наобещал? На танцы даже не ходит».

Ему было приятно, и он боялся. Капитан завидует. Хороший мужик, зависть — чувство плохое…

Майор Рогожин продолжает вдохновенно:

— Путь исправления, путь от преступления к его осознанию труден. Другого пути нет! Партия видит и поддерживает тех, кто, неукоснительно следуя её установкам, шаг за шагом завоёвывает себе право на счастливую, свободную жизнь в самом передовом обществе на планете!

«И тебе, крикливый идиот, доклады пишет Голос. Что бы вы делали без Соломона Марковича?! Бессовестные недоумки!».

Но в зоне, после вручения бригаде новых кирзовых сапог, прямо с этикетками на шпагатных вязочках, он сказал майору:

— Спасибо за доброе отношение, гражданин начальник!

И сразу же после отъезда замполита объявил:

— Новые кони не играются!

— А кто уже… — потупил глаза Зяма.

— Останется без спирта за трудовую доблесть!

— Получается: за раз — два — раз и по ошибке — раз?

Упоров не стал отвечать, направился к бульдозеру, к которому зэки прилаживали сконструированный Иосифом Гнатюком рыхлитель.

— Ну, хлопцы! Зачали! — крикнул Иосиф.

Несколько человек, вцепившись в перекинутый через блок трос, начали поднимать приспособление.

— Не возьмём! — стонал красный от натуги Калаянов. — Эй, ты, чо пялишься — помогай!

Упоров снова увидел Барончика. Тот неторопливо и неизвестно для чего сбросил свой атласный жилет, стал засучивать рукава штопатого свитера.

— Быстрей, рожа твоя протокольная! — сипел Зяма.

Барончик вцепился в трос одновременно с подскочившим Ираклием. Рыхлитель качнулся, пополз вверх, осторожно набирая высоту.

— Придержите! — вежливо попросил страхующий и фиксирующий совпадение отверстий Ольховский. — Пожалуйста, чуть вниз. Так.

Ян Салич проворно вставил штыри и распорядился:

— Опускайте! Осторожненько…

Рыхлитель осел и замер в полуметре от земли, одновременно с резким щелчком. Потный Калаянов направился к Ольховскому, чтобы сообщить очередную гадость, но разгадавший его намерение Ян Салыч спокойно протянул ему гаечный ключ, а когда Зяма его механически принял, сказал:

— Затяните гайки!

— Сам крути, змей! — понял свой промах Калаянов, отбросив ключ.

— Не моя работа: не по моим силам, — с сожалением объяснил Ольховский, — а вы работайте, работайте!

— Бугор! — Зяма принял позу римского патриция — Ты слыхал, что сказало это продавшее Родину существо?! Нет, ты всё-таки глянь на эту антипартийную суку без зубов! Стоит себе гордый, будто совратил Еву Браун, а передовой заключённый Калаянов должен крутить его гайки?!

— Гайки общие, — успокоил одессита Упоров — Ян Салыч не прав, но он — старший. Ты должен сделать ему эту скидку. Крути!

Вадим взглянул через плечо на Барончика, успевшего натянуть свой дурацкий жилет и опустить рукава штопаного свитера. Зэк стоит в плотной тени бульдозера, сохраняя серое очертание без других красок и оттенков. Потом опускает голову, идёт. Атласный жилет вспыхивает на солнце, отчего сутулая спина становится похожей на тухнущую лампочку. Бригадир смотрит ему вслед, в нём что-то противится будущему, да что там — будущему, уже принятому решению. Он кричит резко, отрывисто, чтобы заглушить всякие сомнения:

— Селиван, иди сюда, диетчик!

Барончик возвращается гораздо быстрее чем сходил остановившись перед Упоровым, заискивающе улыбается:

— Прибыл по вашему указанию!

— У тебя инструмент есть?

— Все при нас, бугорчик. Дорогие сердцу вещи не играются…

— Краски, материал или холст для картины?

— Не твоя забота. Так я уже работаю у вас?

— Ираклии! — Упоров нашёл глазами Князя — Нам нужен людоед?

Грузин брезгливо оглядел фигуру Барончика и сказал, не переставая крутить гайки:

— Если вырвать зубы…

— Слыхал — вырвем зубы, если начнёшь мутить воду. Иди к Серякину и скажи — я не возражаю. К вечеру перед входом на участок должен быть лозунг. Дай придумаю…

— Русский с китайцем — братья навек! — подсказал Вазелин.

— Уже нет.

— Эйзенхауэра — в БУР!

— Помолчи, Вазелинчик, надо что-то роковое, чтобы мурашки по коже.

— Лично меня от этого трясёт, — Ольховский кивнул на теплушку, где висел лозунг: «Коммунизм — неизбежен!», — страшно подумать!

— Боишься, вражина, коммунизма, — торжествовал Зяма, — а как возьмём и построим?!

— Предлагаю: «Мы придём к победе коммунистического труда!», — бросил на ходу Ветров и через плечо уточнил: — Это тоже Ленин.

— Другому такое хрен придумать, — согласился Калаянов. — Ну, что, Борман, съел?! Мы придём, а вас не пустят.

— Решено, Селиван! Иди — рисуй. Без ошибок только!

Вадим встал на гусеницу, рывком вскочил в кабину бульдозера и сел за рычаги.

— Ты хорошо закрепил? — спросил он у Зямы.

Тот сделал кислое лицо — что за вопрос?!

— Тогда отвали!

Бульдозер выбросил синий клубок дыма из торчащей в небо трубы, враскачку направился к полигону.

Упоров бережно опустил клык в грунт и пошёл на малой скорости, ощущая тугое сопротивление. Он отработал минут двадцать, подъехав к ремонтной базе, сказал:

— Штука нужная. Мощи не хватает. Но ты молодец, Иосиф!

Упоров выпрыгнул из кабины, а Ираклий его спросил:

— Зачем нам людоед, Вадим? Лишний «сухарь» в бригаде.

— Он с руками. Для нужных людей может нужное сделать. Приближается каше время.

— Барончик — мразь.

— Слыхал, Иосиф? — спросил Упоров Гнатюка. — Скажи своим ребятам, чтобы приглядели. Жалости он не стоит…

Гнатюк кивнул, как будто речь шла о пустячной услуге.

— Очень рад, Семён Кириллович! — приветствовал начальника участка Упоров.

— Напрасно радуетесь, — пробурчал в ответ большой рыхлый человек с роскошной, ниспадающей на плечи шевелюрой, — подводите меня, а числитесь в самых передовых. Сознанье где ваше?

— Как можно? Такого человека!

— Вы же при мне сказали Ключникову, чтобы он подобрал людей для рытья могил, — продолжал брюзжать с детской обидой Семён Кириллович. — Все бригады уже выделили, а Ключников говорит: «У нас нынче никто умирать не собирается!»

— Андрей, — крикнул Упоров, — иди сюда! Ты почему не отправил людей рыть могилы?!

— Так ведь все живы — здоровы, слава Богу. У кого ни спрашивал — никто умирать не собирается.

— О будущем думать надо, заключённый Ключников, — решил показать характер при поддержке бригадира Кузнец, — с перспективой. Нельзя людей хоронить в старых шахтах. Кощунственно!

— А что говорит партия? — ни с того ни с сего спросил Семена Кирилловича Ключник и хитро прищурился точно сам был парторгом. — На последнем Пленуме? А?!

— Что она говорит? — снизил тон начальник участка, обратившись взглядом за помощью к Упорову. Тот только пожал в ответ плечами.

— Вот-вот! Не следите за развитием генеральной линии, потому и не прислушиваетесь к массам культ личности культивируете. Вы член партии?

— Кандидат уже полгода.

Упоров тихонько отошёл от беседующих думая что начальник участка — большой трус, а от таких чего угодно можно ожидать. Но людей послать придётся как ни крути…

— Кандидат! Тем более надо с массами советоваться. Газеты вы хоть читаете? — у Ключика был искренне озабоченный вид.

— Читаю, — оправдывался Семён Кириллович — когда есть время.

— Значит, у вас — склероз, — зэк похлопал себе по лбу ладонью. — Болезнь есть такая. Ленин им тоже хворал, до того маялся, что забыл, перед тем как отбросить хвост, сказать этим полудурьям, куда нас вести. Они повезли на Колыму. А он наверняка думал про Крым. Склероз! У меня на Мольдяке был кент из воров-идеалистов, так тот на сходках радовался, ну прямо как пионер: «Колыма — самая населённая часть планеты!» Будто это его личное достижение, будто партия здесь ни при чем. Вот такой был задавака. Грохнул его по запарке…

Семён Кириллович вздрогнул, судорожно проглотил слюну.

— Вы же знаете, как это делается?! Ну, не будем говорить о грустном, гражданин начальник. Непременно займитесь материалами последнего Пленума. Принципиальный, взыскательный разговор, вдохновляющее постановление! А Никита Сергеевич! Слов нет. Трудно с ним империалистам…

— Да у меня тут тёща приехала, — заныл Семён Кириллович, — как снег на голову!

— О! Это почти война. Вы квартиру-то отремонтировали? Нет! Мы вам кое-что из мебелишки сообразим. Не надо паники, гражданин начальник. Свои люди не должны обижать друг друга отказами. Управимся с могилами…

— Да уж ладно — найду людей. Сниму с водокачки. Чифирят целыми днями и ничего не делают!

— Вы будете большим руководителем, Семён Кириллович, — проникновенно поведал начальнику участка Ключик, — большим! Верите — нет? Предсказал своему участковому трагедию. Все — в масть: пистолет потерял но пьянке. За тот пистолет меня и устроили… Ну, всего вам доброго. Тёще привет передайте!

— Непременно, Ключников, непременно, — Семён Кириллович думает о брошенном вскользь предложении зэка, — мне бы в первую очередь — буфетик необходим: вся посуда на полу.

— Буфетик? О чем вы говорите?! Уже изготавливается.


Зэк — существо чутьистое, несмотря на беспородность, а порой и малограмотность, удивительно тонкое и наблюдательное. Неволя развязывает в нём проникающее тайномыслие. Чёрное оно, коварное, но существует, и им он нащупывает в другом человеке, допустим, вольном, наличие притаившейся страстишки. Ведь в самой серединочке укрылось, ан нет — распознал. Как удалось, сам себе разъяснить не может, и крадётся к ней лунатиком босиком по козырьку крыши. Куда ж тому дикому зверю до стоически терпеливого упорства лишённого судьбы каторжанина!

Все двойное в человеке — ловце: живёт в одном мире при строгом досмотре, а играет в другом, без образа, с холодным бесовским расчётом, зряче ориентируясь во внутреннем расположении жертвы, проникая всю глубину её тайны своим осторожным взглядом.

Вот он заприметил в темноте алмазно-чёрные глазки страстишки. Мягко поманил без звука, без посул, одним внутренним намерением, чуть погодя, дыхнул на неё желанием ей угодить. Она зашевелилась, поползла на призыв голодной змеёй. Вдруг замерла, как навсегда, окаменела. Другой ловец не сдержится — схватит.

(Кто же змею хватает?!) И нет того ловца. Настоящий-то ловец, кому, может, и свобода не дороже самой игры, потерпит, помучается, не отзовётся на страсть собственную, будет терпеливо дожидаться взаимности и греть её, липкую, грязную, поощряя к доверию.

Аркадий Ануфриевич Львов не поделился даже со сходкою: каким чутьём коснулся паршивой склонности к извращениям начальника конвоя Лисина, о котором на Валаганахе говорили — «человек без нервов». Нервы нашлись, страстишка обнаружилась. Вор не пошёл сообщать о ней в политотдел Управления, а сказал, передавая туалетное мыло и дорогой одеколон освободившемуся с поражением в правах Тофику Енгибаряну:

— Ты, красивый, сильный мужчина. Ты должен ему понравиться.

Тофик кивнул. Он знал, кому можно возражать…

— У тебя не должно быть срыва. Запомни — ты его любишь. О другом не надо думать.

Воспитанный, сдержанный Аркадий Ануфриевич был на этот раз почти жесток и выражался ясно: он ничего не сможет простить Тофику.

Бывший зэк сумел оказаться рядом с железным майором, а тот не сумел устоять перед искушением.

Страсть выпрыгнула из своего укрытия на волю, опрокинула в нём весь прежний порядок. Настало время тайных свиданий, озорного любопытства, клятв и ревнивых взглядов. Позднее человек без нервов «сел на иглу». Он познал все сладости греха, и когда ему был предъявлен счёт, ответил согласием оказать услугу ворам. Не переживая, без маеты и сомнений, как будто ждал этой минуты, чтобы окончательно стряхнуть придуманные сложности, отдаваться целиком пороку. Лисин не юлил перед внезапно объявившимся Львовым, потребовав дать слово вора. Аркадий Ануфриевич дал своё слово, хотя «медвежатник» и не совсем вор, но не принял протянутой руки, плюнул под ноги растерявшегося майора со всем презрением, на какое был способен человек, уже ненавидящий своё создание.

Цель достигнута, победитель уходит оскорблённым…

Тогда-то, в день начала Петрова поста, и состоялся знаменитый воровской побег с рабочей зоны Валаганаха. Колыма замерла. Это тебе не оголодавшее мужичьё.

Каждый из девяти бежавших отдаст жизнь с пустой обоймой. У солдат в засадах от страха сводило челюсти, а якуты согласились травить беглецов только за дополнительную водку. У Трех Сестёр, так звали три сопки, поросшие низкорослым стлаником, отстреливался Червяк, экономно посылая пули в чекистов из-за каменной гряды. Две из них нашли цель прежде, чем Серякин, тогда ещё старший лейтенант, без суеты и истеричного возмущения, кинулся к зэку, расчётливо меняя направление бега. Бежал на смерть, уверенный — разминётся. Когда пуля прошелестела рядом с ухом, выстрелил сам. Червяк опрокинулся на стоящую за спиной берёзу и получил, не надо было дёргаться, ещё одну в живот.

Остальные беглецы вели себя получше, однако и их перестреляли. Всех, кроме одного…


Вахтанга Берадзе — красавца из Кутаиси, спасла любовь. Два месяца он жил на чердаке дома полковника Шитова, прислушиваясь к неясным шорохам за дощатой дверью, сжимая рукоятку пистолета, надеясь и презирая свою зависимость от чувства молодой женщины, которая была женой полковника.