Священник, объяснив, таким образом, обычаи тюрьмы и сообщив о причине своего заключения, начал осторожно расспрашивать о судьбе нашего героя; не считая себя вправе отказать в откровенности человеку, который обошелся с ним столь радушно, Пикль ознакомил его с обстоятельствами, повлекшими за собой появление его в этом месте, и в то же время удовлетворил свою жажду мщения, вновь перечислив обиды, нанесенные ему министром. Священник, расположенный с первого взгляда в его пользу, узнав, какую значительную роль он играл на арене жизни, почувствовал к нему почтение и, предвкушая удовольствие представить членам клуба столь влиятельного человека, ушел, чтобы дать ему возможность отдохнуть, или, вернее, поразмыслить о случившемся, о чем он еще серьезно не думал.
   Подражая некоторым прославленным писателям, я мог бы посвятить одну-две страницы его размышлениям об изменчивости судеб человеческих, о вероломстве света и безрассудстве молодости и вызвать у читателей улыбку своими остроумными замечаниями об этом мудром моралисте. Но, не говоря уже о том, что такой прием, по моему разумению, предвосхищает мысли самого читателя, мне следует еще немало рассказать, и я отнюдь не желаю, чтобы читатель подумал, будто я прибегаю к такой жалкой уловке для заполнения страниц настоящей книги. Достаточно упомянуть, что наш герой провел ночь очень беспокойно не только благодаря мучительным размышлениям, но и вследствие телесных страданий, вызванных жестким ложем и его обитателями, которые восстали против его вторжения.
   Наутро его разбудил Пайпс, притащивший на плечах чемодан с вещами согласно указаниям, полученным от Кэдуоледера; опустив чемодан на пол, он усладил себя порцией жевательного табаку, не обнаруживая ни малейшего волнения. Помолчав, хозяин его спросил:
   - Ты видишь, Пайпс, до чего я себя довел?
   - Что уж там толковать, когда корабль на мели! - ответствовал лакей. Наше дело - постараться снять его с мели. А ежели он не сдвинется, невзирая на все якоря и кабестаны на борту, когда мы его облегчим, срубив мачты и выбросив за борт пушки и груз, - ну что ж, может быть, ветерок, или прилив, или течение снова выведут в открытое море. Вот здесь, в парусиновом мешке, двести десять гиней, а этот клочок бумаги... нет, стоп!., это мое увольнение из прихода для поступления на "Молль Трандль"... ах, вот он, чек, как их там называют в городе... на тридцать фунтов, и два билета на двадцать пять и восемнадцать... я их давал взаймы, видите ли, Сэму Стадингу для закупки рома, когда он открыл трактир под вывеской Коммодор в приходе святой Екатерины.
   С этими словами он выложил на стол все свое имущество, передавая его Перигрину, который был очень растроган этим новым доказательством привязанности, похвалил его за такую бережливость и заплатил ему жалованье вплоть до этого дня. Он поблагодарил Пайпса за верную службу и, упомянув о том, что больше не может держать слугу, посоветовал ему поехать в крепость, где его радушно примет Хэтчуей, которому он горячо его отрекомендует.
   Пайпс смутился, не ожидав такого распоряжения, и ответил, что ему не нужно ни жалованья, ни пропитания, и хочет он только одного - по-прежнему быть при нем тендером и ни в какую крепость он не поедет, если хозяин не примет на борт весь этот хлам. Но Пикль решительно отказался взять хотя бы фартинг из этих денег и приказал ему спрятать их. Пайпс столь огорчился этим отказом, что скомкал бумажки и швырнул в камин, воскликнув: "К черту деньги!" Парусиновый мешок со всем его содержимым разделил бы ту же участь, если бы Перигрин не вскочил и не выхватил бумаги из пламени; затем приказал своему лакею быть рассудительным, пригрозив в противном случае прогнать его с глаз долой. Он заявил Пайпсу, что в настоящее время вынужден его рассчитать, но если тот уедет и будет жить с лейтенантом мирно и тихо, то он снова возьмет его на службу, как только в делах его произойдет перемена к лучшему. Он объяснил ему также, что не нуждается и не желает воспользоваться его деньгами, которые приказал немедленно спрятать, под страхом лишить его навсегда своего расположения.
   Услышав этот приказ, Пайпс опечалился еще больше, ничего не ответил, смел рукой деньги в мешок и направился к двери с такой горестной миной, какой у него никогда еще не бывало. Гордое сердце Пикля было растрогано; он едва мог подавить свое горе в присутствии Пайпса, а когда последний ушел, Перигрин не в силах был удержаться от слез.
   Не желая оставаться наедине со своими мыслями, он стал поспешно одеваться с помощью одного из здешних слуг, который раньше был богатым торговцем шелка; когда эта процедура закончилась, он отправился завтракать в кофейню, где встретился со своим другом священником и несколькими заключенными, весьма приятными на вид, которым священник представил его в качестве сотрапезника. Эти джентльмены проводили его затем на площадку, где все они развлекались по утрам игрой в мяч, которую, кстати сказать, наш герой очень любил; а около часу дня собрался суд для разбора дела двух нарушителей закона и порядка.
   Первым предстал перед судом адвокат, обвиняемый в краже носового платка из кармана джентльмена. Преступление было удостоверено очевидцами, и преступник понес наказание - его немедленно потащили к насосу и окатили холодной водой. После этого приступили к разбору другого дела - по обвинению некоего лейтенанта военного корабля, учинившего буйство совместно с какой-то женщиной и нарушившего законы тюрьмы и спокойствие товарищей по заключению. Виновник был очень дерзок, отказался явиться по вызову суда и повиноваться какому бы то ни было решению,вследствие чего констебли получили приказ привести его vi et armis {Насильно (лат.).} и, действительно, приволокли после отчаянного сопротивления, причем он ранил одного из констеблей кортиком. Такая выходка столь отягчила его преступление, что суд отказался выносить приговор и передал дело на рассмотрение смотрителя тюрьмы, который, располагая неограниченной властью, приказал заковать буяна в цепи и заключить в карцер - мрачную подземную темницу, расположенную у канавы, кишащую жабами и паразитами, наполненную отвратительными испарениями и недоступную для солнечных лучей.
   Когда судебное рассмотрение этих дел закончилось, наш герой вместе со своей компанией уселся за общий стол в кофейне. Он узнал, что его сотрапезниками являются: офицер, два судовых страховщика, три прожектера, алхимик, адвокат, священник, два поэта, баронет и кавалер ордена Бани. Обед, правда не очень роскошный и не весьма элегантно сервированный, оказался сытным и хорошо приготовленным. Вино подали сносное, и гости развеселились, будто горе им было неведомо, а наш герой, которому компания понравилась, принимал участие в разговоре со свойственным ему оживлением и развязностью. Когда обед кончился и заплатили по счету, кое-кто из джентльменов удалился, чтобы поразвлечься картами или чем-нибудь другим, а остальные, - среди них был и Перигрин, - решили провести время в беседе за чашей пунша; напиток был приготовлен, и они дружно толковали о разных предметах, рассказывая друг другу любопытные истории из своей жизни.
   Никто не стыдился признаться в том, что сидит в тюрьме за долги, разве только сумма их была совсем незначительной; наоборот, заключенные хвастали размером долга, словно это доказывало, что они являются важными особами; а на того, кто ухитрялся долго скрываться от бейлифа, смотрели как на человека исключительно способного и ловкого.
   Из всех приключений этого рода самым романтическим было последнее бегство офицера от бейлифа. Офицер рассказал, что его арестовали за долг в двести фунтов, в то время когда в кармане у него не было и двухсот пенсов, и препроводили в дом бейлифа, где он пробыл целые две недели, переселяясь все выше и выше, соразмерно с падением своего кредита; таким образом, из гостиной он вознесся постепенно на чердак. Там он стал размышлять о том, что отсюда придется ему шагнуть уже в Маршалси; когда наступила ночь, а с ней пришли голод и холод, поднялся ветер, и черепицы на крыше загрохотали от бури. У него немедленно мелькнула мысль бежать под покровом темноты и под шум бури, вылезть из окна своей каморки и пробраться по крышам соседних домов. Осененный этой идеей, он исследовал проход, который, к его великому огорчению, оказался защищенным снаружи решеткой, но даже и это затруднение не смутило его. Уверенный в своей силе, он задумал проделать дыру в крыше, которая, по-видимому, была непрочной и ветхой; с этой целью он загромоздил дверь всеми вещами, находящимися в комнате; затем, принявшись за работу, в несколько минут продолбил кочергой дыру, просунул в нее руку и, отодрав постепенно доски и черепицу, расширил отверстие, через которое вылез и начал пробираться к соседнему дому.
   Но тут он столкнулся с непредвиденным обстоятельством. Его шляпа слетела с головы и упала во двор как раз в тот момент, когда один из помощников бейлифа стучал в двери; этот полицейский, узнав ее, немедленно поднял на ноги своего начальника, который, взбежав наверх, в один миг открыл дверь, невзирая на меры, принятые заключенным, и со своим помощником бросился в погоню за беглецом по его же следам.
   - Охота продолжалась довольно долго, - рассказывал офицер, - угрожая неминуемой опасностью всем троим, как вдруг на моем пути оказалось слуховое окно, в которое я увидел семерых портных, сидевших на столе за работой. Не долго думая, я прыгнул, шлепнулся задом и очутился среди них. Прежде чем они очнулись от столбняка, вызванного столь необычным появлением, я рассказал им о своем положении и о том, что терять время нельзя. Один из них, поняв намек, немедля проводил меня вниз и выпустил на улицу, а тем временем бейлиф со своим спутником добежал до слухового окна, но братья моего спасителя подняли вверх свои портновские ножницы, словно chevaux de frise {Рогатки (франц.).}, и приказали ему убираться под угрозой неминуемой смерти; полицейская ищейка, не желая рисковать своей шкурой, предпочла отказаться от взимания долга, утешая себя надеждой арестовать меня снова. Но его постигло разочарование. Я ловко скрывался и смеялся над приказом о задержании беглеца, пока, наконец, не получил распоряжение отправиться с полком за границу и не доехал на катафалке до Грейвзенда, откуда отплыл во Фландрию; но, вынужденный вновь вернуться для комплектования частей, я был схвачен уже по другому долгу. И мой первый преследователь получил удовлетворение приказ о содержании меня под стражей, из-за которого мне придется просидеть здесь, пока парламент, по великой милости своей, не сочтет возможным освободить меня от долгов, издав новый закон о несостоятельности.
   Все согласились, что успех капитана равен его отваге, которая вполне достойна солдата; но один из купцов назвал этого бейлифа неопытным, ибо он поместил заключенного в место, никем не охраняемое.
   - Если бы капитан попал в руки такого хитрого мерзавца, как тот бейлиф, который арестовал меня, ему не удалось бы так легко улизнуть. Ибо я был схвачен таким способом, который следует признать самым необычайным в подобном деле. Да будет вам известно, джентльмены: я понес во время войны большие убытки по страхованию судов и принужден был прекратить платежи, хотя виды на будущее у меня были таковы, что я мог вести часть дел, не прибегая к немедленному соглашению с кредиторами. Короче говоря, я получил, как обычно, накладные из-за границы; а для того, чтобы обезопасить себя от посещения бейлифов, решил не выходить из дому и, превратив второй этаж в склад товаров, приказал поднять эти товары краном, прикрепленным к верхнему этажу моего дома. Разнообразны были уловки, примененные этими изобретательными хорьками, чтобы выманить меня из моей крепости. Я получал несчетное количество писем, приглашавших меня в таверны на деловые свидания. Меня вызывали в деревню попрощаться с умирающей матерью. Однажды ночью какая-то леди начала разрешаться от бремени на пороге моего дома. В другой раз я был разбужен криками о помощи на улице, а вскоре ложной тревогой: "Пожар!" Но, будучи всегда начеку, я обманывал все их ожидания и почитал себя вполне защищенным от всяческих поползновений, пока одна из этих ищеек с помощью дьявола не придумала ловушки, в которую я в конце концов попался. Он ознакомился с моими делами и, узнав, что на таможню прибыли на мое имя ящики из Флоренции, велел уложить себя в ящик такого же размера, провертеть в дне отверстия, чтобы не задохнуться, и на крышке написать Э 3. Доставленный к моему дому в повозке вместе с другим товаром, он был поднят в мой склад, где я открывал ящики, проверяя по накладной их содержимое. Представьте мое изумление, когда в одном из ящиков я увидел бейлифа, который поднял голову, как Лазарь из гроба, и объявил, что у него есть приказ о взыскании тысячи фунтов. Я нацелился молотком прямо ему в голову, но второпях и от неожиданности промахнулся. Прежде чем я успел нанести второй удар, он стремительно вскочил и выполнил свою обязанность на глазах у свидетелей, которых заранее собрал на улице. И я не мог выпутаться из беды, не навлекая на себя обвинения в бегстве, против которого был беззащитен. О, черт побери, если бы мне было известно, что находится в ящике! Я приказал бы моему носильщику поднять его как можно выше, а затем, как бы случайно, перерезать ножом веревки!
   - Такой прием, - вмешался кавалер с красной ленточкой, - отучил бы его от подобных уловок и послужил бы in terrorem {Для устрашения (лат.).} его собратьев. Эта история напомнила мне об избавлении Тома Хэкабаута, весьма почтенного человека, старого моего знакомого, столь прославившегося избиением бейлифов, что другой джентльмен, с которым в доме бейлифа обращались очень плохо, освободившись оттуда и горя желанием отомстить своему хозяину, купил за пять шиллингов один из векселей Тома, продававшихся с большим дисконтом, и, добыв на основании этого векселя приказ о взыскании, отдал его бейлифу, плохо с ним обошедшемуся. Бейлиф после старательных розысков ухитрился вручить приказ о взыскании ответчику, который без всяких церемоний сломал ему руку, проломил череп и обработал его так, что тот остался лежать без чувств, недвижимый. Благодаря подобным подвигам сей герой стал внушать такой ужас, что ни один бейлиф не рисковал его арестовать, и потому Том мог появляться где угодно. В конце концов несколько чиновников из суда Маршелси устроили против него заговор; двое из их числа в сопровождении трех отчаянных подручных решили его арестовать на Стрэнде, неподалеку от Хенгерфордского рынка. Он не успел оказать сопротивление, потому что вся эта банда накинулась на него внезапно, как тигры, и скрутила ему руки так туго, что он не мог пошевельнуть пальцем. Признав себя побежденным, он пожелал немедленно отправиться в тюрьму и был посажен в лодку; когда они вышли на середину реки, он ухитрился опрокинуть легкую лодку, и его стража, забыв об арестованном, думала только о своем спасении. Что же касается Хэкабаута, для него это было делом привычным; он вскарабкался на киль лодки, сел верхом и стал убеждать бейлифов плыть, если им дорога жизнь, клянясь, что у них нет других шансов на спасение. Лодочники были немедленно подобраны своими друзьями; не помышляя прийти на помощь бейлифам, они держались поодаль и радовались их беде. Короче говоря, двое из пяти пошли ко дну и никогда уже не узрели света солнца, а трое с великим трудом спаслись, ухватившись за руль баржи с навозом, к которой их отнесло течением, тогда как Том поплыл прямехонько к Суррейскому берегу. После этого подвига он внушил такой ужас всем бейлифам, что даже имя его приводило их в трепет. Многие считали такую репутацию великим преимуществом для людей, запутавшихся в долгах, но эта самая репутация явилась для него источником великих бедствий. Ни один купец ничего не давал ему в кредит, потому что не имел возможности обеспечить себя, как полагается по закону.
   Священник не одобрил способ бегства Хэкабаута, считая его нехристианским посягательством на жизнь ближних.
   - Достаточно, - сказал он, - что мы, не убивая судебных чиновников, нарушаем законы нашей родины. Положа руку на сердце, я могу сказать, что от всей души прощаю человеку, засадившему меня в тюрьму, хотя поведение его было вероломным, нечестивым и богохульным. Следует вам знать, мистер Пикль, что в один прекрасный день меня позвали в церковь соединить чету священными узами брака. Мои дела сложились так, что я в это время ждал ареста, и потому очень внимательно стал рассматривать через решетку, нарочно для этого устроенную, пришедшего за мной человека. Он был одет в матросскую куртку и штаны, и простодушное лицо его не внушало подозрений. Без промедления я поверил ему, приступил к выполнению долга, но не успел я дойти и до середины службы, как вдруг женщина вытащила из-за пазухи бумагу и воскликнула мужским голосом: "Сэр, вы арестованы! У меня приказ о взыскании с вас пятисот фунтов". Меня потрясло не столько мое несчастье, которое, слава господу, я несу смиренно и терпеливо, сколько нечестивость негодяя, осмелившегося поставить столь низменную цель под защиту религии, и его богохульство, ибо у него не было оснований так поступать, раз он мог осуществить свой замысел до начала церковной службы. Но я прощаю ему, бедняге, ибо он не ведал, что творил. И я надеюсь, сэр Сипль, вы проявите такую же христианскую добродетель по отношению к тому, кто вас перехитрил.
   - Будь проклят этот негодяй! - воскликнул кавалер ордена Бани. - Попади он ко мне на суд, не миновать ему вечного пламени! Мерзавец! Унизить меня так перед светским обществом!
   Когда наш герой полюбопытствовал узнать подробности этой истории, кавалер удовлетворил его желание и рассказал ему, что однажды он играл в карты на званом вечере у одной знатной леди; один из слуг сообщил ему о том, что какой-то незнакомец прибыл в портшезе, предшествуемый пятью лакеями с факелами, и не желает подняться наверх, пока его не представит сэр Сипль.
   - Я решил, - продолжал кавалер, - что это один из моих светских приятелей, и, получив разрешение ее лордства представить его, спустился в холл и увидел особу, которую не мог узнать, несмотря на все мои старания. Однако вид у него был очень величественный, и у меня не закралось ни малейшего подозрения; в ответ на мое приветствие он крайне учтиво поклонился и сказал, что хотя он не имеет чести быть со мной знакомым, но вынужден был меня вызвать, ибо получил от близкого друга письмо. С этими словами он сунул мне в руку бумагу, прибавив, что это приказ о взыскании с меня десяти тысяч фунтов и что в моих же интересах подчиниться без сопротивления, так как двадцать человек, надлежащим образом переодетых, окружают дом, получив приказ захватить меня во что бы то ни стало. Взбешенный уловкой негодяя и рассчитывая на помощь лакеев, находившихся в холле, я крикнул: "Ах вы, мерзкий бейлиф! Вы присвоили себе костюм джентльмена, чтобы вторгнуться в общество ее лордства! Хватайте его, любезные, и швырните в канаву! Вот вам десять гиней за труды!" Едва я успел это сказать, как меня схватили, подняли, впихнули в портшез и в мгновение ока понесли; правда, кое-кто из слуг и лакеев вступился за меня и успел поднять тревогу наверху, но бейлиф с дерзкой наглостью заявил, что я задержан за государственное преступление, а так как с ним явилось много людей, то графиня не разрешила нанести оскорбление посланцу, и он благополучно и без дальнейших помех препроводил меня в тюрьму графства.
   ГЛАВА XCVIII
   Пикль, по-видимому, примиряется со своим узилищем и благодаря священнику знакомится с жизнеописанием небезызвестного лица, случайно встреченного во Флите
   Не успел кавалер закончить свой рассказ, как нашему герою сообщили, что джентльмен, находящийся в другой комнате, желает его видеть; Перигрин вышел и увидел Крэбтри, который выполнил все поручения, данные ему вчера, и сообщил обо всех слухах, вызванных его несчастьем. Арестовали его на людях, и этот арест был столь необычен, что присутствующие немедленно рассказали о нем всем своим знакомым, и в тот же вечер он послужил предметом разговора за чаем и за картами во многих домах, причем сумма долга возросла с тысячи двухсот до двенадцати тысяч фунтов. Посему все порешили, что Перигрин с самого начала был обманщиком, добившимся кредита только благодаря своей наглости и наружности и выдававшим себя за богатого джентльмена. Многие радовались его беде, которая, по их мнению, явилась достойным наказанием за его самонадеянность и обман, и припоминали различные его поступки, убеждавшие их якобы в том, что задолго до конца своей карьеры он был всего-навсего простым искателем приключений.
   Пикль, полагая, что теперь его звезда закатилась навеки, принял это сообщение с тем пренебрежением, какое помогает человеку отрешиться от мира, и весьма спокойно рассказал мизантропу обо всем, что слышал и видел с момента их разлуки. Пока они беседовали за чашкой кофе, к ним подошел священник, похваливший нашего героя за философическое спокойствие, с каким тот переносит свои невзгоды, и стал знакомить обоих друзей с некоторыми любопытными случаями из жизни заключенных, по мере того как те входили в комнату.
   Наконец, появился джентльмен, при виде которого священник встал и отвесил почтительный поклон; на этот поклон незнакомец милостиво ответил, после чего вместе с каким-то молодым человеком удалился в другой конец комнаты. Как только они отошли, разговорчивый священнослужитель предложил собеседникам обратить особое внимание на эту особу, которой он засвидетельствовал свое уважение.
   - Этот человек, - сказал он, - служит одним из самых ярких примеров того, с каким пренебрежением свет может относиться к добродетели. Он обладает не только необычайной ученостью, но и твердостью и силой духа, и его не могут сломить никакие трудности и никакая опасность. Он отличается такой добротой, что даже теперь, когда на него обрушились невзгоды, которые могли бы потрясти ум простого смертного, не боится принять на себя новое бремя, взяв под свое покровительство вот этого молодого джентльмена; сей последний, зная о его репутации, обратился к нему за помощью, ибо жестоко пострадал от подлости своего опекуна.
   Такой панегирик возбудил любопытство Перигрина, и он спросил об имени этого великодушного покровителя.
   - До меня дошли слухи, - сказал Перигрин, - об этом джентльмене, вызвавшем большой шум в свете своей защитой несчастного сироты; раз он является столь добрым человеком, мне от души жаль, что его усилия не увенчались успехом, который судьба как будто сулила ему поначалу. Поистине его участие в этом деле было слишком необычным и романтическим, а сердца людей настолько развращены, что многие, будучи незнакомы с его нравом, вообразили, будто он преследовал собственную выгоду; были и такие, которые называли его искателем приключений. Но я слышал также свидетельства в егопользу от самых язвительных людей, рассказывающих и о другой стороне этого дела, причем они утверждали, будто он был введен в заблуждение весьма правдоподобной историей, пробудившей в нем сострадание. Ваши слова подтверждают правильность такого взгляда, хотя я вовсе не знаком с этим делом и хотел бы о нем узнать, равно как и о его жизни, многие события которой, по-видимому, отменно искажены его врагами.
   - Сэр, - ответил священник, - я радуюсь возможности удовлетворить ваше любопытство. Я имел удовольствие знать мистера М. еще тогда, когда он был юношей, и все, что я вам сообщу, основано на событиях, мне лично известных, и на показаниях людей, заслуживающих полного доверия.
   "Отец мистера М. был священником шотландской церкви, и вел свое происхождение от весьма древнего клана, а его мать состояла в родстве со знатной фамилией Шотландии. Пока он обучался в школе, где преуспевал в латыни, отец его умер, и он остался сиротой на попечении дяди, который, видя его отвращение к подневольной службе, оставил его в школе, чтобы он мог поступить в университет и подготовиться к той же должности, какую занимал его отец.
   Здесь его воображение столь распалилось благодаря чтению о военных подвигах, описываемых такими латинскими авторами, как, например, Цезарь, Курций, Бьюкенен, что его охватила непреодолимая жажда военной славы и желание поступить в армию. Когда войска его величества двинулись в поход для подавления мятежа 1715 года, сей юный искатель приключений, почитая достойной только жизнь солдата, ухитрился раздобыть ружье со штыком и, покинув школу, добрался до лагеря около Стирлинга, желая прославиться на поле брани, хотя ему в ту пору было только тринадцать лет. Он обращался ко многим офицерам, надеясь попасть к ним в роту, но они его не принимали, справедливо полагая, что он сбежал из школы без ведома и согласия родственников. Невзирая на неудачу, он остался в лагере, пытаясь тщательно ознакомиться с условиями военной службы, и такова была его настойчивость даже в этом возрасте, что он не отказался от своего намерения, хотя все его скудные денежные запасы исчерпались. Он не хотел, чтобы знали о его нужде, и предпочел питаться несколько дней ягодами шиповника, боярышника и терновника, а также плодами, которые он находил в полях и лесах. Тем временем он никогда не упускал случая сопровождать любой полк на занятия или на смотр и участвовал во всех экзерцициях, которые прекрасно изучил в бытность свою в школе, когда в том городе были расквартированы войска. Это рвение и упорство обратили на себя внимание офицеров; похвалив его усердие и одушевление, они настаивали, чтобы он вернулся к родителям, и даже угрожали прогнать его из лагеря, если он не последует их совету.