Внезапно она ощутила на правой руке какую-то тяжесть и открыла глаза. Блеснуло золотое обручье – Дракон Судьбы. С тех пор как Торбранд отдал ей этот «свадебный дар», Хёрдис не расставалась с ним.
   А ведь это тоже оружие. Лихорадочный горячий поток вскипел в ее жилах, наполнил душу решимостью. Она сознавала, на какое страшное дело идет, но в ней билось самоотверженное упрямство: будь что будет, но не отступить!
   Хёрдис сорвала с руки обручье, подняла его над долиной и вскрикнула, ощущая, как голос ее пронзает весь мир от вершин Мирового Ясеня до самой темной глубины корней:
 
Зову я тебя,
пламень руки,
искры прибоя
и слезы богини!
Злобные зубы,
жгучие очи,
сердце дракона
зову я – приди!
 
   Широко размахнувшись, она бросила обручье в долину. И едва лишь оно упало в гущу кровавой свалки, как землю потряс подземный толчок исполинской силы. Стоявшие на ногах попадали. Откуда-то из глубин подземелий поднимался гулкий рев, и каждое сердце покатилось в пропасть: это конец. Этого врага не одолеть никому.
   На том месте, куда упало обручье, в воздухе сгустился ярчайший желтовато-белый свет. Казалось, тут рождается новое солнце, но солнце злое, жадное, обжигающее. Ослепительный свет все набирал силу и уже казался плотным; на него было невозможно смотреть.
   Пятно света приняло очертания дракона. Хёрдис раскрыла суть обручья, оживила его, и Дракон Судьбы выплеснул наружу всю силу золота, всю зависть и злобу, все несчастья и вражду, которую порождает жажда богатства. Сама война встала над полем: то, что обещает процветание, а приносит смерть.
   Исполинский змей с четырьмя когтистыми лапами и кожистым гребнем вдоль хребта медленно разворачивался; тело дракона казалось полупрозрачным и легким, как пламя, но его неповоротливый хвост давил живые и мертвые тела, как спелые ягоды. В раскрытой пасти плясало пламя, а узкие длинные глаза были полны самого жгучего, белого огня, и жар их пронзал как клинок.
   Давя вперемешку фьяллей и квиттов, золотой дракон подполз к Сиггейру. Колдун вскинул руки, выкрикивая заклятье против морока, но Дракон Судьбы наклонил над ним свою исполинскую голову, и белое пламя его пасти смело Сиггейра. Дракон повернулся к Горму; старик грозил ему своим жреческим ножом, потом полоснул себя по груди, коснулся крови пальцем и хотел начертить в воздухе какую-то руну, но исполинский змей вдруг метнулся к нему, пролетев над землей золотым сметающим потоком, и проглотил мгновенно.
   Ослепительно-белые глаза дракона, налитые жгучим светом пустоты, зашарили по замершей толпе квиттов. Он был полон иной, сокрушающе-сильной жизни, и люди перед ним были как мертвые. Дракон искал третью жертву, к которой его толкал приказ хозяйки.
   И тогда людская толпа зашевелилась, невольно и безжизненно, как наваленные в кучу бревна. Из поредевших квиттингских рядов вышел Рам Резчик с секирой в руке. Одежда на нем висела лохмотьями, с бороды был срезан клок, на плече растеклось кровавое пятно. Лицо его было злобно-замкнуто, и весь его облик был полон отчаянного бесстрашия, которое дается в обмен на последнюю надежду.
   – Ты, тварь! – бессмысленно и злобно сказал он, глядя прямо в глаза Дракону Судьбы, и напоминал самого Тора, что вышел на бой со Змеей Мидгард в последний день мира. – Сожрать меня хочешь? Думаешь, со мной ты весь Квиттинг сожрал? Подавишься!
   И, внезапно вскинув секиру, кузнец бросился на золотого дракона. Порыв его был таким стремительным и мощным, что даже дракон дернулся, и воздух в долине колыхнулся. Дракон вскинул голову, изливая из пасти поток желтого пламени, но Рам, обожженный и ослепленный, наудачу успел ударить его секирой по лапе. Белая вспышка взорвалась и скрыла их обоих. Режущий свист пронзил воздух и ушел куда-то вглубь.
   И все исчезло. Больше не было в долине золотого дракона, не было и Рама Резчика, последнего из трех квиттингских колдунов. На земле лежало золотое обручье в виде дракона с белыми камешками в глазах.
   А потом две человеческие волны покатились в разные стороны. Не дожидаясь приказов, квитты отступали на запад, к Медному Лесу, а фьялли на юг, и даже Торбранд конунг не имел больше сил поднять свой чудесный меч. Квитты стремились к близкому, видному отсюда перевалу, но фьялли уже не могли их преследовать.
   Нестройной толпой остатки квиттингского войска взбирались по короткому склону и стали исчезать за горой. А на одной из гор стояла маленькая фигурка, почти не видная среди сероватых гранитных валунов. Когда последние из квиттов миновали вершину горы, Дагейда подняла с земли камень и бросила его вниз по склону.
   Камень гулко стукнул о выступ скалы, и вслед за этим раздался грохот. Гранитный выступ обломился, будто его ударил не маленький камешек, а меч в руке великана, и рухнул вниз. По пути он увлек за собой другие, и в долину у моря обрушилась целая лавина гранитных обломков. Перевал исчез, засыпанный острыми обломками скал. Дрожала земля, от дальних гор отражался грохот, и каменная пыль летела к небесам так же высоко и плотно, как недавно вздымалось подземное пламя Грюлы или золотая голова дракона. Она застилала небо, над долиной стало темно. «Солнце черно; земли канули в море, звезды срываются вниз с вышины...»
   Маленькая ведьма прыгала и хлопала в ладоши. Все в ней бурлило от ликования при виде той маленькой гибели мира, которую она сотворила своими маленькими ручками.
   – Никто, никто сюда не войдет! – кричала она, подпрыгивая то на одной ножке, то на другой. – Медный Лес мой, мой, мой! Я одна здесь хозяйка! Кого хочу – пущу, а кого хочу – нет! И тебя не пущу! И ты не войдешь! Тебе со мной не справиться! Теперь я – ведьма Медного Леса!
   Хёрдис Колдунья ее не слышала. Зато кое-кто из уходящих квиттов разбирал над горой какие-то дикие крики, и все знали, что торжествующая нечисть упивается людской бедой. Наступали те самые злые годы, что предсказали квиттам Стоячие Камни, и их единственным властителем становилась наследница древних великанов. «Годы настанут злые для мира... Поймете ль вы весть мою?» [151]
***
   К усадьбе Речной Туман приближались фьялли. После битвы она осталась у них за спиной. Жители усадьбы в ужасе метались, не зная, куда деваться: фьялли были со всех сторон. В воздухе носились вести о жутком разгроме: чудовища, ведьма, камнепад...
   Далла сидела в девичьей, судорожно прижимая к себе Бергвида. Мысли ее лихорадочно метались, в душе кипели злость и досада, обвиняющая досада на весь свет, не сумевший позаботиться о матери конунга. Все этот Эйвинд Гусь со своими глупостями – не мог найти лошадей вовремя! И Хельги Птичий Нос мог бы подумать, что кюна с ребенком осталась совсем близко от врагов! Слэтты предали... Они думают только о своей выгоде! И старый Хильмир, и его самодовольный сынок! Все, все думают только о себе, и никому нет дела, что мать конунга осталась одна, беззащитная...
   Ниоткуда Далла не ждала спасения – вокруг была одна пустота, равнодушная и безответная. Она чувствовала себя настолько беспомощной, что не могла даже встать со скамьи. Как на льдине, что несется по холодному морю и каждый миг может расколоться... А потом... Фьялли вот-вот будут здесь... Торбранд конунг... О, он давно мечтает заполучить ее и ее ребенка! Бергвид сын Стюрмира вырастет в плену, униженный, бесправный, и до самой смерти за каждым его шагом будут наблюдать... И глумиться: вот он, смотрите, конунг квиттов! Как он громко кричит, собирая коз! Какой он сильный – тащит целую бадью со свиным пойлом! Как ловко он умеет собирать хворост, чинить ограды, выгребать навоз! Настоящий конунг хлева!
   Нет! Никогда! Зрелище унижения так живо встало перед ней, что в душе вскипела решимость, и Далла вскочила. Никогда Бергвид сын Стюрмира не попадет в руки Торбранда Тролля!
   Но куда деться? Крепко сжимая в руках мальчика, Далла с лихорадочным беспокойством огляделась, словно искала какой-то чудесный выход здесь, в бревенчатых стенах девичьей. В усадьбе стояла тишина: одни разбежались, другие попрятались, как крысы, по углам. От этой тишины девичья казалась последним островком среди обломавшихся льдин. Каждый миг тишину могли разбить шаги фьяллей, их чужие голоса. Но стоит ей выйти из усадьбы, как их немедленно поймают. Наверняка фьялли знают, что она здесь. Ее будут искать. Но не найдут. Не найдут.
   Далла сама не понимала, что с ней происходит. Теперь, когда ей было совсем не на кого понадеяться, а гибель смотрела прямо в лицо, в ней проснулось какое-то уверенное и нерассуждающее чувство. Какая-то посторонняя сила двигала ее телом и духом, а она подчинялась, не думая и не сомневаясь. Так надо.
   Кроме нее, в девичьей оставалась только одна женщина – Фрегна, нянька Бергвида. Она укладывала и завязывала в узел какие-то вещи на случай, что хозяйка все же решит бежать. Далла нашарила рядом с собой рукоять длинного ножа, который привезла с собой еще из Нагорья. Посадив Бергвида на скамью, она неслышно шагнула к рабыне. Она не помнила, сколько лет эта женщина преданно служила ей, не думала, что Фрегна не покинула ее даже сейчас. Воспоминания и размышления были не здесь, и в этой женщине Далла видела лишь необходимое средство спасения. Так надо.
   Подкравшись, как тролль, Далла левой рукой схватила рабыню за волосы, сильно дернула на себя, запрокинула голову Фрегны и вонзила нож в горло. Фрегна издала только один хриплый вскрик и рванулась вперед, невольно вскинув руки, а Далла тут же выдернула нож. Кровь широкой обжигающе-яркой струей хлынула на пол и залила черные камни потухшего очага. Далла выпустила волосы Фрегны, и тело повалилось лицом вниз.
   А Далла, бросив нож тут же рядом, принялась за дело. Ни страха, ни потрясения, ни дрожания рук – одно деловитое проворство. Она знала одно: так надо. Стараясь как можно меньше запачкаться, она стянула с еще теплого, гибкого тела платье и верхнюю рубаху и надела взамен свои собственные. Амулеты на застежной цепочке, украшения, золотое обручье, которым она когда-то так жаждала обладать, – пусть все пропадает, ничего не жалко. Сейчас не до них. Пусть будет похоже, пусть все будет как положено...
   Одежду рабыни Далла надела на себя. Пятна крови никого не удивят и не привлекут внимания: мало ли кого бедной женщине случилось перевязывать? Зато в девичьей найдут тело молодой женщины в одежде Даллы дочери Бергтора. Жаль, нет подходящего ребенка... Ни Торбранд, ни другие фьялли давным-давно не видели ее. Никто не сможет с уверенностью сказать, она это или нет. А если не поверят и вздумают искать, пусть ищут.
   Взяв на руки Бергвида, Далла выскользнула из усадьбы и побежала на юг, навстречу фьяллям. Она нисколько не боялась, и единственным, что могло бы ее выдать, было выражение лица – напряженное и решительное до злости. Судьбе ее не одолеть, и ее мальчик никогда не будет рабом фьяллей! Она бежала, перекосившись под тяжестью трехлетнего ребенка, но не замедляя шага. Она проскочит между каменными жерновами великанши-судьбы, и никто ее не остановит! Далла дочь Бергтора была достойной противницей судьбе: когда отступать стало некуда, ее воля стала твердой и опасной, как пресловутое «злое железо». Ее мальчик будет конунгом и мстителем! Великаны Стоячих Камней не могли ошибиться.
   Когда фьялли вошли в усадьбу Речной Туман, они обнаружили там тело женщины в богатой одежде. Позвали Торбранда конунга, но он, сколько ни пытался, не мог соотнести в памяти это округлое, немного курносое лицо с тем, что видел три... четыре года назад... Он даже не помнил, когда и как встречался с Даллой. Может быть, это она... Руки женщины были довольно загрубелыми, но не чрезмерно, а кто мог сказать, что приходилось делать вдове конунга после смерти мужа и бегства с Острого мыса?
   Хёрдис, едва войдя в девичью, вскрикнула и бросилась к телу. Никто не успел и опомниться, а она уже сорвала с цепочки между застежками убитой что-то маленькое и темное. Это было огниво, о котором Далла позабыла в тот смятенный, помраченный час.
   – Мое огниво! – с ликующей нежностью кричала Хёрдис и прижимала к щеке изогнутую полоску железа, как пушистого теплого цыпленка. – Мое огниво! Мое драгоценное! Мое любимое!
   Она была счастлива, как мать, которой вернули дитя. Огниво, родовой амулет ее отца Фрейвида, то самое, что когда-то давно впервые позволило ей ощутить свою силу. То, к чему она так стремилась, за чем посылала Жадного – оно было в ее руках.
   – Как по-твоему, это Далла? – спрашивали ее.
   – Может быть, – отвечала Хёрдис, от счастья равнодушная ко всему прочему. – Мое огниво было у Даллы, я знаю, мне говорил Жадный.
   – Значит, это Далла, – решил Торбранд. Сейчас ему было проще так считать. Смерть вдовы Стюрмира выглядела непонятной, беспричинной и нелепой. Но в жизни так много непонятного и нелепого... Еще одна смерть после всего пережитого казалась чем-то вполне естественным, она не удивляла, не поражала. Смерть так широко и бурно разливалась над полем битвы, что могла достать своей режущей волной любого, кто в этой битве не участвовал. Ничего странного... Да мало ли кто, пользуясь всеобщим разбродом и смятением, захотел свести счеты с Даллой? А заодно опозорить фьяллей, свалив вину на них?
   – Похороните ее, – устало распорядился Торбранд. – Хватит с меня квиттингских конунгов.
   Тело похоронили вместе со всем, что на нем было, и в придачу хирдманы небрежно собрали кое-какой утвари – что попалось под руку в девичьей и в кухне. Так велел Эрнольв Одноглазый, взявший на себя руководство этим невеселым делом. Смерть надо уважать, даже если при жизни уважать было не за что, а Эрнольв сын Хравна славился бережным отношением к обычаям.
   Эрнольв отлично знал, что в смерти этой женщины фьялли не виноваты, но при виде ее тела, лежащего в могиле на подстилке из елового лапника и потертых овчин, в окружении закопченного котла, двух-трех горшков и чашек, его пробирало неловкое, стыдливое чувство. Ножницы какие-то овечьи... Тролли знают, понадобятся ли они ей в селениях Хель. Это была не первая мертвая женщина, которую Эрнольву случалось видеть за время этой войны, но сейчас он смотрел в яму и что-то не пускало его отвести глаза, хотя смотреть совсем не хотелось. Лезли дурацкие мысли – повернись все иначе, и Свангерда могла бы лежать вот так же, убитая неизвестно чьей рукой и похороненная чужими... Такая же маленькая, беззащитная, остывшая... Остро и резко щемило сердце, горло сжималось судорогой, и хотелось немедленно оказаться рядом со Свангердой, убедиться, что с ней ничего не случилось за то время, когда его самого сто раз могли убить.
   При всей убогости, это погребение казалось Эрнольву очень значительным, и знатный род погибшей здесь был ни при чем. При виде усталого лица мертвой в его душе раскрылось давно зревшее убеждение, будто он глядел в лицо самой норне, утомленной злым безумством человеческого рода. Этого не должно быть никогда и нигде. Женщины не должны гибнуть, попав под волну слепой военной смерти. Никакие, нигде и никогда.
   – Ну, чего ты там застрял? Было бы чем любоваться! – с усталой досадой окликнул его знакомый голос. – Теперь уж, слава асам, с этой змеей покончено.
   Эрнольв обернулся. На камне поблизости сидел Асвальд Сутулый, и Эрнольв изумился про себя, внезапно заметив, как тот изменился. Исхудалый, так что щеки ввалились, а об нос и подбородок уколоться можно. Глаза запали, а вокруг как пеплом обмазано. И бледный как мертвец. И сам знает, на кого похож, оттого и злой такой. Впервые в жизни при виде этих зеленых неприветливых глаз Эрнольв испытал теплое, какое-то привязанное чувство и запоздало обрадовался, что Асвальд уцелел в этом походе. Раньше Эрнольв после каждой битвы вполне равнодушно отмечал Асвальда в числе живых, а теперь вдруг осознал, как тяжело было бы вернуться в Аскефьорд без него. Без него тоже...
   – Что смотришь? – непонимающе спросил Асвальд. – Не узнал? Ты бы на себя поглядел – в бороде тролли еще не завелись?
   – Ничего. – Эрнольв махнул рукой ожидавшим хирдманам, чтобы накрывали тело и закапывали, а сам подошел к Асвальду. – Я только подумал... Далла, допустим, умерла. Но ведь говорят, что у нее был сын? Где он, хотелось бы знать?
   Асвальд равнодушно пожал плечами.
***
   Несколько дней вся береговая полоса была в смятении. Жители и беженцы метались, пытаясь просочиться то на север, то в горы. Не зная, пойдут они дальше или нет, фьялли торопливо грабили ближайшие жилища. Наученные опытом, они собирали все железо, вплоть до ломаных и ржавых серпов, выметали все съестное, таскали на подошедшие с юга корабли даже мешковину и вытертые шкуры. На несколько кораблей нагрузили пленных: наловленных в округе жителей и беженцев помоложе, раненых, что оставались на поле битвы, в общем, всякого, за кого можно выручить хоть полмарки серебра.
   На одном из этих кораблей была увезена молодая женщина с замкнутым решительным лицом и маленьким мальчиком на руках. Она ускользнула, проскочила между жерновами. Ее сын вырастет за морем. Он не попадет в руки Торбранду Троллю, и никто из фьяллей не будет знать, где он. И когда придет срок, он исполнит назначенное судьбой. И он будет знать, кому и за что он должен мстить. Его мать об этом позаботится.
***
   Дня через три после Битвы Чудовищ в гридницу Речного Тумана, где Торбранд конунг отдыхал и обдумывал дальнейшее, явились три молодых ярла, почти последние, на кого он мог сейчас опереться: Эрнольв Одноглазый, Асвальд Сутулый и Хродмар Удачливый. Хродмар, войдя, сразу сел на скамью. Он уже мог ходить, но был еще слишком слаб и в Битве Чудовищ не участвовал.
   С первого взгляда на них конунг понял, что они пришли сказать ему нечто важное. В том, что они явились все трое, не просто одновременно, а явно вместе, уже было что-то странное и настораживающее. Они были очень разными и так же по-разному смотрели на него сейчас: Хродмар вообще не поднимал глаз, Асвальд глядел с колким вызовом, а взгляд Эрнольва был тверд и напряжен. И все же эти трое сейчас были частями целого, и проницательный Торбранд так же ясно видел их единство, как если бы они были скованы одной цепью.
   – Мы хотим поговорить с тобой, конунг, – начал Эрнольв. Из троих он отличался самым спокойным нравом, а сейчас, как сразу определил Торбранд, был и зачинщиком, и вожаком. – Мы пришли сказать тебе, что этот поход пора кончать. Остановись. Та женщина завела тебя слишком далеко. Сначала она была нашим врагом и из-за нее мы шли в битвы, теперь она наш друг, но снова толкает нас в битвы. Этому не будет конца.
   – Ты знаешь, что говорит дружина? – вставил Асвальд. Его негромкий, охрипший голос сейчас напоминал шипение. – Люди говорят, что ты околдован! Что она заворожила тебя там, в Медном Лесу, и теперь ведет тебя и нас всех к гибели! Ты знаешь, что говорят? – быстро разгорячаясь, все громче шипел Асвальд, с какой-то торжествующей обидой, точно общая беда доставляла ему злую радость обвинять. – Что ее не берет сталь, но что если надеть ей мешок на голову и бросить в море, она не выплывет!
   – Вы верите, что я околдован? – прервал его Торбранд, переводя взгляд с одного лица на другое. Доступны ему были только два: Хродмар по-прежнему смотрел в пол. – Вы верите? – повторил Торбранд, делая ударение на первом слове. – Если да, то о чем вы хотите говорить?
   – Мы не верим, – ответил Эрнольв. – Мы не верим, конунг. Мы верим в кремневый молот, в меч Торгьёрда Принесенного Морем... в твой ум и твой дух. Мы не пришли бы, если бы не верили. Тогда мы говорили бы сразу с дружиной, но мы говорим с тобой. Мы верим, что ты по-прежнему с нами и поймешь нас.
   – Чего вы хотите? – с застывшим лицом произнес Торбранд.
   Все в нем рвалось пополам в ожидании неизбежного и неразрешимого противоречия: сейчас они потребуют убрать Хёрдис... И все обрывалось в пропасть. Он не мог идти на разрыв с ними, своими руками и корнями, но не мог предать женщину, которую пещера великана сделала частью его самого.
   – Мы хотим, чтобы ты прекратил этот поход. С нас хватит. Когда бьются чудовища, людям нечего делать. А мы... Мы хотим сами вырастить своих детей. Никакая колдунья этого не сделает за нас.
   Эрнольв окончил, в гриднице стало тихо. Бывшие здесь хирдманы молчали, потрясенные и придавленные, но не возражали, а лишь выжидающе смотрели на конунга. И Торбранд молчал. Этих троих нельзя было призывать к доблести, как тех хёльдов и бондов, чьи дворы он сотнями объезжал, собирая войско. Они выросли, вдыхая понятие о ней с воздухом, они выращивали ее в себе день за днем с двенадцати лет, упражняясь со всех девяти искусствах [152]и привыкая чувствовать свое оружие продолжением руки... Нет, еще раньше. Еще тогда, когда маленькими детьми они сидели у очага и слушали, как воины вспоминают походы, и мечтали скорее вырасти, когда палками сшибали крапиву за стеной сарая, воображая ее вражеским войском... Еще раньше, когда крик «Корабль во фьорде!» всю усадьбу мигом поднимал на ноги и не умеющего ходить ребенка счастливая молодая мать выносила на руках к морю встречать отца и, смеясь, показывала приближающийся корабль – под ярким парусом, с рядами крашеных щитов на бортах, с позолоченной головой рогатого дракона на штевне. И если они, дети небогатого, но неунывающе-воинственного Аскефьорда, не хотят больше воевать, значит, сломалось что-то очень важное.
   – И... что бы ты ни решил... – с трудом выговорил Эрнольв, понявший молчание конунга как несогласие. – Мы не пойдем с тобой дальше.
   Больше он ничего не добавил: все в этой гриднице отлично понимали страшную цену сказанных слов. По толпе хирдманов пробежало молчаливое движение.
   Торбранд все молчал. Он не мог упрекать этих людей, напоминать им клятвы в верности – они многократно исполнили свои клятвы, и не признавать этого означало проявить тупую неблагодарность. Он не мог уговаривать их, потому что силам человеческим есть предел. Он не мог их заставить, потому что заставить можно только раба, а от него немного толка. Воины бывают только свободными, и свою жизнь они несут на острие клинка только по доброй воле.
   Дети... У Хродмара двое, и у Эрнольва двое, и эти маленькие слабенькие ручонки держат их со всей крепостью божественной цепи Глейпнир. У Торбранда тоже когда-то были дети, и память о них вела его в эту войну... Но теперь, когда он назвал своей новой женой ту, что отняла прежнюю... А у Асвальда еще нет детей, и его род под угрозой...
   Это решение, объединившее троих ярлов, что с детства соперничали между собой, для Торбранда конунга было приговором. Они не пойдут с ним дальше. И никто другой не пройдет, потому что без ярлов и конунг станет безруким калекой. Плохо лошадке без уздечки, говорил он порой, имея в виду, что лишь при твердой и уверенной власти племя добьется чего-то стоящего. А куда уздечке без лошадки?
   Ни чудовищный тюлень, ни великан Свальнир, ни огненная Грюла не были для него столь ужасны. У него была твердая земля под ногами: племя, которое верило ему и следовало за ним. Сейчас земля задрожала и показалась непрочной, как туман, и Торбранд вдруг ощутил себя таким одиноким, что руки и ноги похолодели. А ведь ему еще возвращаться в Аскефьорд. Еще говорить людям, каждый из которых потерял близких в этой войне, что ненавистная квиттингская ведьма отныне будет его женой и их повелительницей. Как он это сделает? Как он посмотрит в глаза своим людям? Как?
   – Прикажи нам возвращаться домой, конунг, – добавил Эрнольв, выжидающе глядя на Торбранда и твердо надеясь на согласие. Он не хуже Торбранда знал, что у конунга нет другого выхода, потому что без них он сможет немного. – Иначе во Фьялленланде никогда не вырастут поколения новых бойцов. Возвращайся с нами. И тогда... если люди спросят, зачем ты привел в свой дом нашего врага, ту, что так или иначе погубила кого-то в каждом из домов Аскефьорда и Фьялленланда... Мы скажем, что это было действительно необходимо.
   Это была их плата за его нынешнее согласие подчиниться их воле. А Торбранд смотрел на Хродмара. За все это время Хродмар не произнес ни единого слова и даже не глянул на него, и это его молчание было страшнее самых враждебных слов, которые могли сказать другие. Хродмар с опущенным лицом, отстранившийся, отчужденный... И пустота в груди там, где было сердце. Этого, этой ведьмы, Хродмар ему не простит. Разумный Эрнольв и расчетливый Асвальд могут торговаться, предлагать свою терпимость в обмен на его уступчивость, но пылкий и прямодушный Хродмар не признает ни того ни другого.
   Торбранд настойчиво смотрел на его склоненную голову с грязными и спутанными светлыми волосами. Откуда-то всплыло: Хродмар, на три года моложе нынешнего, красивый веселый парень, еще не болевший «гнилой смертью», которую наслала на него Хёрдис, нарядный, в красном плаще, с распущенными и блестящими на солнце волосами, стоит на носу своего корабля, который только уходит к мирному тогда еще Квиттингу... Хродмар, уже такой, изуродованный, измучанный бездействием, задыхается и молит отпустить его на Квиттинг, где его невесту силой обручили с другим... Хродмар, ярко-розовый от досады, с гневно блестящими голубыми глазами, яростно доказывает, что Эрнольву, который ушел вперед всего войска, нельзя слепо доверять... Хродмар может быть упрям и непримирим просто как ребенок, нашедший свою единственную правду и еще не научившийся понимать чужие правды. Но он предан безоглядно и довольно быстро смиряется. Несколько спокойных разумных слов, и он остынет, и на вопрос «Я прав?» ответит, как обычно: «Надо полагать, да». И пустота в груди у Торбранда болела от предчувствия, что никогда в жизни ему больше не услышать этого «надо полагать...» Это хуже, чем если бы он умер там, у Ступенчатого перевала.