Владимов Г.. Три минуты молчания

   - Пожалуй, и меня не в счет... Я этого не пью. Ни разу не пил.
   Раскосый опять посмеялся одними губами.
   - Ах, он предпочитает шампанское.
   - Разбирайся с вами, котятами, - сказал Серега, - кто чего не пьет!
   Кочерга накалилась, он прикурил от нее и пошел в салон. Мы тоже пошли. А Шура там уже распечатал ящик с "Маками" и сливал из флаконов в чистый котелок. Двадцать четыре флакончика стограммовых - это команде на бритье, но никто еще с ними не брился, все палубные выпивают в день отхода. Штурмана на это не посягают, у них свое законное - спирт из компаса, три с чем-то литра на экспедицию, потом они всю дорогу механикам кричат: "Топи веселей, картушка* примерзает!"
   *Картушка - градуированный диск компаса, насаженный на иглу и плавающий в незамерзающей жидкости - обычно в разбавленном спирте.
   Шура веселыми глазами смотрел - что там творится в котелке. А кандей тем временем шлюпочный ящик вскрывал, с галетами.
   Рядом с Шурой стояла девка - молоденькая, нахмуренная - держалась за его плечо.
   - Шура, - просила его, - когда ж ты со мной поговоришь?
   Он только плечом подергивал. А она даже нас не замечала, только его и видела одного. Ну, я б на ее месте тоже по сторонам не заглядывался - такой красивый был парень, просто первый сорт, - глазастый, темнобровый, зубы как жемчуг. Он, поди, и сам своей красоты не знал, а то бы девки за ним по всем причалам пошли толпою. А может, и ходили. Но все равно, наши ребята себя не знают. Вот и Серега был бы ничего, - хотя не сравнить его с Шуркой, - черен, как деготь, и синеглазый, это ведь редко встретишь, но уж как рыло свое угрюмое наморщит, лет на десять ему больше дашь.
   Шура из котелка разлил по кружкам и мне почему-то первому поставил.
   - Хватани, кореш.
   Сам же не брал себе, пока все не расхватали. Смотрел на меня, улыбался мне весело. Вот с ним-то мы поладим. И с Серегой, наверное, тоже. Не знаю, как объяснить вам, отчего я это почувствовал.
   - Сам откуда, кореш?
   - Орловский.
   - Ну, ты даешь! Земляки почти, я изо Мценска. Давай, земеля, грохнем.
   Даже его провожающая поглядела на меня милостиво. Потом мы грохнули, она тоже пригубила из его кружки и сморщилась, замахала рукою около рта. Мы слегка пригорюнились, быстренько запили компотом и потянулись за галетами. Салаги долго не решались, смотрели на нас - не умрем ли? Нет, живы, - потом раскосый глотнул все разом, подобрал живот и выдохнул в подволок. Алик же пил судорожными глоточками и плавился, истекал слезами.
   - Ничего, - сказал Шура, - с ходу оморячились.
   Алику, однако, плохо сделалось, хотя он и улыбался геройски.
   Кандей вскочил и увел его в камбуз. Мне тоже пора было идти.
   - Да посиди, земеля, - сказал Шура, - не украдут пароход.
   Провожающая взглянула на меня исподлобья.
   - Ну, раз ему идти надо... Вы потом, в экспедиции наговоритесь.
   Я взял сверток и вышел.
   Берегаши, конечно, не грузили, ждали меня и тут же сели закусывать.
   - Ступайте, ребята, в салон, - я им сказал, - там тепло и есть чего выпить.
   Подумали и отказались.
   - Да чо там, нам все равно бесполезно, по холоду выдохнется. А вы уж почувствуйте как следует, ведь три месяца будете трезвенники.
   - Это верно. Три с половиной.
   Я ушел на полубак, сел там на бочку, дымил и поглядывал на причал. Я еще не потерял надежды, что она придет. В прошлый раз она тоже опаздывала, успела к самому отплытию. Вот разве очкарик не передал ей, что я звонил. Но какой ему резон - если я ухожу? И с кем же он тогда шептался?
   До Полярного недолго было и сбегать, или позвонить из диспетчерской, но чертова повязка меня связала по рукам, по ногам. Кому ее передашь, у каждого эти минуты последние. Просто сбежать и все? Никто особенно не хватится, покричат - другого найдут. Но не в том дело, хватятся или нет, а тут у меня определенный свих, я не могу объяснить. Так, наверное, заведено: одним жить в тепле, другим -стынуть и мокнуть. Вот я родился - стынуть и мокнуть. И не сбегать с вахты. Я сам себе зто выбрал, тут никто не виноват.
   Уже смеркалось, когда снова позвали:
   - Вахтенный!
   Было начало четвертого, а к причалу никто не спешил - я бы издалека увидел.
   11
   Позвал меня "дед". Он возился под рубкой, доставал из-за лебедки шланги и футшток - готовился к приемке топлива. И сказал мне, не оборачиваясь:
   - Сейчас прилив начнется, швартовые не забудь ослабить - порвутся.
   - Не забывал до сих пор.
   "Дед" повернулся, оглядел меня.
   - А мне сказали - новенький на вахте. Давай-ка остаток замерим.
   Он вывинтил пробку в танке, я туда вставил футшток, упер его в днище и вынул. "Дед" стоял наклонившись и смотрел.
   - Сколько там?
   Он даже не различал делений. А я их видел с полного роста, да и не темно еще было. Я встал на корточки и пощупал - где мокро от солярки.
   - Тридцать пять вроде...
   - Я так и думал. Завинчивай.
   - "Дед", а почему ты сам замеряешь? Мотыля мог бы послать.
   - А я не сам, - сказал "дед". - Ты вот мне помогаешь. Ничего, я их в море возьму за жабры. Как довезли тебя, в норме?
   - Спасибо.
   - Мне-то за что? А деньги - ты не тужи об них, деньги наших печалей не стоют. Ну, вперед будь поосторожней.
   Я засмеялся. Вот и вся "дедова" нотация. За что я его и любил.
   - Зайдешь ко мне? - спросил "дед". - Опохмелиться дам.
   -Да я уже вроде...
   - Чувствуется. Пахнешь, как балерина.
   - Зайду.
   На СРТ у троих только отдельные каюты: у кепа, стармеха и радиста. Штурмана - и те втроем живут. Но "маркони" тут же аппаратуру держит, это не каюта, а рабочее место. А фактически - у двоих, одна против другой. "Дед", как говорят, "вторая держава на судне". И к нему в каюту никто не ходит. Даже к капитану ходят - по тем или иным вопросам, а к "деду" один я ходил, и то на меня за это косились. И на него тоже. Но мы на это плевали.
   "Дед" к моему приходу разлил коньяк по кружкам и нарезал колбасу на газетке.
   - Супруга нам с тобой выставила, - объяснил мне. -Жалела тебя вчера сильно.
   - Марь Васильну я, жалко, не повидал. Проводить не придет?
   - Она знает, где прощаться. На причале - одно расстройство. Ну, поплыли?
   Я сразу согрелся. Только теперь почувствовал, как намерзся с утра на палубе.
   - Кой с кем уже познакомился? - спросил "дед".
   - Кеп - что-то не очень.
   - Ничего. Я с ним плавал. Это у тебя поверхностное впечатление.
   - Да Бог с ним, лишь бы ловил хорошо.
   - А вообще, народ понравился? Я пожал плечами.
   - Не хочется плавать? - спросил "дед". - Тебя только деньги и тянут?
   Я не ответил. "Дед" снова налил в кружки и вздохнул.
   - Я вот чего решил, Алексеич. Я тебя весь этот рейс на механика буду готовить. Поматросил ты - и довольно. Это для тебя не дело.
   Я кивнул. Ладно, пусть он помечтает.
   - Ты пойми, Алексеич, правильно. Матрос ты расторопный. Я видел - на палубе ты хорош. Но работу свою не любишь, она тебя не греет. Оттого ты все и качаешься, места себе не находишь. И нельзя ее любить, скоро вас всех одна машина заменит - она и сети будет метать, и рыбу солить.
   - Это здорово! Только я ни черта в твоей машине не разберусь.
   - У меня разберешься! Да не в том штука, чтоб разобраться. А чтобы любить. Я тебя жить не научу, сам не умею, но дело свое любить - будешь. Дальше-то все само приложится. Ты себя другим человеком почувствуешь. Потому что люди - обманут, а машина - как природа, сколько ты в нее вложишь, столько она тебе и отдаст, ничего не эаначит.
   Я улыбнулся "деду". Под полом частило гулким, ровным стуком, кружки на столике ездили от вибрации. Света мы не врубили, и не нужно было, в "дедовой" каюте любую вещь достанешь, не вставая со стула, - но я увидел в полутьме его лицо. Тепло ему тут жилось, наверное, когда она день и ночь стучит под полом.
   - Что ты! - сказал "дед", как будто услышал, о чем я думал. - Я как попал в свою карусель, когда народ от всех святынь отдирали с кровью, я только и ожил, когда меня к машине поставили.
   - А что она делала, эта машина?
   "Дед" пододвинул мне кружку и сказал строго:
   - Худого она не делала, Алексеич. Асфальтовую дорогу прокладывала через тайгу.
   - Зверушек, наверное, попугали там?
   - Каких таких зверушек?
   - Да нет, я так.
   Просто я вспомнил - мне рассказывал один, как они лес рубили зимой, где-то в Пошехонье, и трелевочными тракторами выгоняли медведей из берлог. Я себе представил этого мишку - как он вылазит из теплой норы, облезлый, худющий, пар от него валит. Одной лапой голову прикрывает от страха, жалуется, плачет, а на трех - улепетывает подальше, искать себе новую берлогу. А лесорубы, здоровые лбы, идут за ним оравой, в руках у них пилы и топоры, и кричат ему: "Вали, вали, Потапыч!.." Хорошо бы узнать, находят себе мишки новую берлогу или нет. Зимой ведь не выроешь...
   - Я тебе серьезно, - сказал "дед", - а ты мне про зверушек.
   Мне отчего-то жалко стало "деда", так пронзительно жалко. Я и вправду решил к нему пойти на выучку. Может быть, что-нибудь из меня и выйдет.
   - "Дед", не обижайся. Я ради тебя чего только не сделаю.
   Тут меня позвали с палубы.
   - Ступай, - сказал "дед".
   Когда я уходил, он, сутулый, сидел в темноте за столиком и смотрел в окно. Потом убрал недопитую бутылку и кружки.
   - Куда делся, вахтенный? - старпом стоял в окне рубки. Был он, наверное, из поморов - скуластый, широконосый, с белыми бровками. И очень важничал, переживал свою ответственность. - Я тебя час зову, не откликаешься.
   Час - это значит, он два раза позвал. Я не стал спорить. Это самое лучшее.
   - Не ходи никуда, сейчас отчаливать будем. Люди все на месте?
   - Кто пришел, тот на месте.
   - Отвечаешь не по существу вопроса.
   А что ему ответишь? Не пошлет же он меня в город, если кто и опоздал. В Тюва-губе догонят.
   Еще два человека прыгнули с причала, с чемоданчиками в руках, и тут же скрылись в кубрике. Потом показался третий штурман с белым мешком за спиной. Не с мешком, а с наволочкой. В ней он, наверное, лоции приволок и аптеку, он ведь на СРТ и за доктора. Лекарств у него там до фени, каких хочешь, но на все случаи жизни - зеленка и пирамидон, больше он не знает. Зеленка - если поранишься, а пирамидон - так, от настроения. А больше мы в море ничем не болеем.
   За третьим - женщина прибежала, в пальто с лисой и в шляпе. Как раз у трапа они и начали обниматься. Женщина большая, а штурман маленький. Он ее за талию обнимал, а она его - за шею. Едва отпустила живым, набрасывалась, как тигрица. Третий прыгнул на палубу и помахал ей морской отмашкой. Глаза у него блестели растроганно.
   - Иди, - сказал ей нежно, - простудишься. Она постояла, как статуя, и пошла.
   - Хороша? - спросил у меня третий. - За полторы сойдет, верно?
   - За двух.
   - Сашкой зовут. Вчера познакомились.
   Я кивнул.
   - Слыхал новости? Отзовут нас с промысла, рейс не доплаваем. Точно, мне в кадрах верный человек сказал.
   - Это почему отзовут?
   - А не ловится селедка.
   - Неделю назад ловилась.
   - Неделю! За неделю, знаешь, что может произойти? Землетрясение! Черт-те чего! Я те говорю - отзовут.
   Новости, конечно, самые верные. Одна баба слыхала и кореш подтвердил. Всегда перед отходом ползают какие-то таинственные слухи: отзовут, не доплаваем, вернемся суток на двадцать раньше. Иногда, и правда, отзывают. Но я сколько ни плавал, день в день приходили, на сто шестые сутки.
   - Что ж, - говорю, - приятно слышать.
   - Вот! Ты со мной не спорь. Как насчет курточки?
   - Все так же.
   - И зря. Отнеси мешок в штурманскую.
   - Не понесу. Это твое дело. А я с палубы не могу уйти.
   - Резкий ты парень!
   Он поднял воротник на шинели, вскинул наволочку и побежал, полусогнутый.
   - Вахтенный! - старпом позвал из рубки.
   - Ну?
   - Не "ну", а "слушаю". Убрать трап!