Страница:
Ведь это же факт: Россия сохранила все евразийское многообразие этносов и культур. Даже завоевывая, Россия ни для кого не стала истребительным началом, никого не принуждала силой изменить свои национальные архетипы, не взламывала основы исторической, культурной и духовной идентичности. Никого не отделяя от России, она вместе с тем никого не вталкивала в пространство насильственной русификации и россиизации. Вполне возможно, что если бы распространение России на просторах Евразии проходило бы по западным лекалам, то не было бы той вакханалии суверенизации, которая разрушила СССР и в настоящее время захватывает и разрушает единство России. Просто не было бы субъектов суверенизации.
Из сравнительного анализа пространственной экспансии Запада и России напрашиваются выводы как раз противоположного свойства, чем те, которые отстаиваются автором. Запад всегда и везде распространялся как Запад, исходя из принципа своей исторической и социокультурной исключительности и ставя во главу угла социокультурную нивелировку исторического пространства, заставляя все в этом пространстве становиться таким, каким является он, Запад. Россия лишь отчасти в своей пространственной экспансии воспроизводила логику поведения в истории Запада и то лишь постольку, поскольку речь шла об интеграции и консолидации огромных евразийских пространств. Но во главу угла никогда не ставилась задача их социокультурной нивелировки. И это не случайно.
Везде и всегда, распространяясь как Россия, вместе с тем Россия никогда и нигде не исходила из принципа своей исторической и социокультурной исключительности, а потому и не ставила во главу угла социокультурную нивелировку исторического пространства, заставляя все в этом пространстве становиться таким, каким является она, Россия. Речь могла идти лишь об обретении россииподобности, но никак не о россиицентризме, преодолении всякой социокультурной специфики Евразии. Россия исходила из принципа невмешательства в многообразие социокультурного бытия Евразии и, следовательно, из принципа его сохранения.
Всем этим российский тип пространственной экспансии отличается от западного, который оставил в истории человечества глубокие отметины, начиная от семисотлетнего натиска на Восток Германии, окончательно обузданного лишь в мае 1945 года, и кончая истреблением коренного населения Америки и работорговлей в Африке, из которой было вывезено, по разным подсчетам, от 10 до 20 млн. человек. При этом во время охоты за "живым товаром" для получения одного раба убивалось в среднем не менее 10 человек. Не трудно подсчитать, в какие демографические потери вылилось для Африки освоение одной Америки Западом. А ведь было еще и колониальное закабаление Азии, и много чего другого в процессе пространственной экспансии Запада и к чему не была причастна Россия, что вообще сумела избежать в своем пространственном расширении. В любом случае в России никогда не платили 3 рубля (по аналогии с 3 долларами) за скальп башкирского, казахского или якутского ребенка, не занимались загонной охотой на людей и работорговлей, не воспроизводили на присоединенных территориях рабовладельческий общественно-экономический уклад, а сохраняли исторически сложившийся, тот, которым жил тот или иной этнос.
Таким образом, прежде чем сравнивать пространственную экспансию Запада и России, предварительно следовало бы просто знать то, что сравнивается, по крайней мере, просто считаться с фактами истории, брать их в их действительной связи и полноте. Но кого волнуют исторические факты, и тем более их действительная связь и полнота, если ставится задача не понять феномен России в истории в его подлинной и противоречивой сущности, в частности, в его специфике по сравнению с Западом, а совершенно иная задача - намеренной дискредитации России и при этом на всю историческую глубину ее бытия в истории.
А как иначе можно интерпретировать попытку считать московскую Русь, императорскую и даже большевистскую Россию продолжением империи Чингисхана. "Превратив Московское великое княжество в свой передовой отряд, входя в состав русских дружин, растворяясь в "простом" и "высокородном" русском народе, русифицируясь, империя Чингисхана продолжила свое движение на "Запад" и, если, даже встретив сопротивление западных славян, венгров, немцев, орда (уже отчасти российская) остановилась, она сохранила в себе на все последующие времена агрессивно-завоевательный заряд, который при благоприятных условиях, уже при Романовых, а потом при Сталине, "разряжался" захватническими войнами. Россия стремилась не столько соединиться с Европой, войти в Западную Европу, сколько завоевать Западную Европу, покорить ее, превратить ее в нечто подобное тому, во что татаро-монголы некогда превратили Северо-Западную Русь".
В итоге "Православное Московское царство стало форпостом варварского Востока на Западе". Естественно, что "католическая Польша" именно потому, надо полагать, что она католическая, стала "форпостом уже цивилизованного Запада на границе с московизированной Русью". После этого уже неудивительно, что Ивану III предстояло не просто объединить Русь, то есть решать проблемы собственно русской истории, а "довершить" дело золотоордынских ханов, покорить все другие русские земли", а "великий царь новой династии Петр I, завершив "московизацию" России, приступил к ее вестернизации и одновременно наложил свою тяжелую длань уже на земли "Запада" не только славянские". Но главное, оказывается, бредил вечно агрессивными намерениями Чингизидов - "готов был к "московизации" всей Европы".
И весь этот исторический бред, на который, в общем-то, можно было бы и не обращать никакого внимания, если бы только он не публиковался в академическом журнале, сопровождает весьма сомнительная с точки зрения этической, но симптоматичная для автора терминологическая и аксиологическая распущенность в вопросах, которые, как никакие другие, требуют особого чувства такта и меры, так как затрагивают самый глубокий пласт национального самосознания и национальных чувств, игнорирование которых нельзя интерпретировать иначе как акт намеренного надругательства над нацией, ее историей и всем тем, что лежит в основаниях чувства национального достоинства. Чего стоит в этой связи хотя бы развязное определение русского воинства как "российской орды" или слишком свободное, а отсюда и произвольное оперирование такими оценочными понятиями, как "варвар", "дикость", "цивилизованность", которое завершается определением того, какой этнос, какая культура, какая история историчны, а какие нет, естественно, в авторской интерпретации41.
Чего больше во всем этом, а это еще далеко не все из авторских "прозрений" в области российской истории: безответственного глумления над национальной историей, замешанного на нескрываемом презрении к ее основам, дремучего исторического невежества, усиленного аксиологической и аналитической распущенностью ума или намеренного стремления подчинить фактическую канву реальной истории априорным схемам исторического развития России, сердцевину которых составляет авторское желание доказать историческую, культурную и духовную безосновность России, изначальную извращенность, бесплодность, а потому и бессмысленность ее исторического пути в мировой истории? Но в любом случае автор основательно и, думается, все-таки намеренно заблудился в "интеграционно-дезинтеграционных спиралях всемирной истории" и при этом настолько, что игнорирует просто очевидные в отечественной истории вещи. Право на инаковость исторических воззрений не должно подменять и отменять очевидное в истории - право исторической истины быть и исторической, и истиной.
1. Этногенез русского народа круто замешан на финно-угорском этническом элементе, но, как этногенез, никаким серьезным образом не был связан с монгольским. Можно говорить о тюркском влиянии, но и оно не идет ни в какое сравнение с финно-угорским, оно не стало этнически определяющим и, тем более, размывающим славянскую антропологическую основу русских. По этой причине всякие высказывания о растворении в "простом" и "высокородном" русском народе татаро-монголов, о русификации империи Чингисхана или о монголизации, татаризации русских с научно-этнологической точки зрения, по меньшей мере, являются некорректными. В противном случае можно предположить, что в 1380 году на Куликовом поле или через 100 лет в 1480 году на реке Угре друг против друга стояли две части одного этноса. Слишком велико было противостояние, не говоря уже о различии, между империей Чингисхана и Русью, в том числе и духовное, которое исключало возможность масштабного и ненасильственного этнического взаимодействия, которое для того, чтобы стать фактом истории, нуждается в совершенно ином климате межэтнических отношений, в совершенно иной степени близости этносов, в самом способе их поведения в истории и проживания своей истории.
2. Не выдерживает критики и идея политической монголочингизизации Московского княжества и его исторической наследницы России. В данном случае совершенно не учитывается 250-летняя борьба русского народа с татаро-монгольским игом за свою национальную независимость, за сохранение своего исторического, культурного духовного своеобразия, просто за государственную самостоятельность. В итоге получилось нечто исторически совершенно несуразное: полное тождество между российской государственностью и государственностью Чингизидов, отношение к России, как к исторической правопреемнице империи Чингисхана,в частности, ее агрессивно-завоевательного заряда. Но как это совместить с многовековой борьбой Руси с этой империей. Разве она велась только для того, чтобы России стать историческим инобытием Золотой Орды? А может, все-таки для того, чтобы стать Россией? Неужели дело политического объединения Руси - это та историческая задача, которая стояла перед золотоордынскими ханами и которая в качестве исторического завещания досталась в наследство Московской Руси? Быть может, все-таки есть исторически более естественное и от этого более простое объяснение процессов складывания единого централизованного Русского государства, как следствие решения внутренних русских задач исторического развития.
3. Есть и другие вопросы к автору, ставящие под сомнение научную объективность, а потому и состоятельность его взглядов и на другие проблемы истории России. В частности, в итоге так и непонятно, чем же все-таки занимался "великий царь новой династии Петр I": завершением "московизации" России, ее вестернизацией и тем и другим одновременно или еще и "московизацией" всей Европы. В последнем и уже, похоже, клиническом случае возникает законный вопрос: а какие события петровского периода истории России подтверждают претензии Петра Великого на московизацию всей Европы? Выход России к Балтике или Полтавская битва? И в том и в другом и глубоко связанных случаях речь может идти о выходе России к Балтике, к Европе и отнюдь не с целями ее московизации, а как раз с диаметрально противоположными задачами - подключения России к опыту социального, экономического, культурного и научного развития Европы. Во всяком случае, именно это нашло свое подтверждение в практике последующего исторического развития России, а не авторские фантасмагорические призраки о вечно антиевропейской составляющей в основе отношений России с Европой.
И вообще, автор проявляет явно неумеренную тягу к обвинительному уклону в оценке самой природы отношений России с Европой, при этом полностью игнорируя реально-исторические и неоднократные попытки Европы завоевать Россию, вплоть до ее уничтожения как России европейским фашизмом. Складывается впечатление, что в отношениях России с Европой во все периоды истории и во всех исторических ситуациях виновной стороной была Россия и только Россия и только потому, что якобы была "форпостом варварского Востока на Западе", уже только потому, что не была Западом. Вполне очевидно, автор исходит не просто из предельно зауженных, а близких уже к исторической патологии евроцентристских представлений об истории.
В их рамках нечто в истории обладает историчностью лишь в той связи и мере, в какой связано и вошло в историю Европы - представлений давно и, казалось бы, навсегда осмеянных в мировой философской мысли, начиная с О. Шпенглера и кончая А. Тойнби, для которого, в частности, проблема единства человеческой истории - это не одно и то же, что и проблема ее унификации и, тем более, на базе западного общества. Тезис об унификации мира на базе западной экономической системы как закономерном итоге единого и непрерывного процесса развития человеческой истории явным образом преувеличивает "роль ситуации, исторически сложившейся совсем недавно и не позволяющей пока говорить о создании единой Цивилизации, тем более отождествлять ее с западным обществом".
Подобный взгляд на современный мир в лучшем случае "следует ограничить только экономическим и политическим аспектами социальной жизни, но никак не распространять его на культуру, которая не только глубже первых двух слоев, но и фундаментальнее. Тогда как экономическая и политическая карты мира действительно почти полностью "вестернизированы", культурная карта и поныне остается такой, какой она была до начала западной экономической и политической экспансии"42. И она не может быть вестернизирована в принципе, ибо в данном случае речь идет о том, что не поддается никакой унификации о цивилизационных основах исторической реальности и, следовательно, о локально цивилизационном многообразии мира, которое, если и может существовать, то только именно в локально цивилизационном своем многообразии. При этом все в этом многообразии обнаруживает свою самодостаточность и самоценность независимо от того, до какой степени оно близко или далеко отстоит от цивилизационных, культурных и духовных основ и стандартов того, что понимается под Западом.
В самом деле, нельзя же лишь на том основании, что Россия действительно не стремилась соединиться и, тем более, войти в Западную Европу, превращать ее в историческом измерении в нечто близкое к ничто. Зачем превращать историческую, цивилизационную, культурную и духовную самодостаточность России в некий ее первородный грех, с которым она якобы вошла в историю и которого она не преодолеет до тех пор, пока не преодолеет в себе самой себя, России? Зачем лишать нацию и страну их оснований в истории, основ исторической, цивилизационной, культурной и духовной идентичности? Только для того, чтобы преодолеть и эту нацию, и эту страну в истории, а значит, и саму историю, или превратить их просто в "эту" нацию и в "эту" страну - в совершенно маргинальные образования истории, лишенные основ исторической, цивилизационной, культурной и духовной самодостаточности, то есть всего того, что образует незыблемое, абсолютное и конечное основание в истории, то, что сохраняет и воспроизводит Россию в качестве России, а русских в качестве русских. Кого-то такая историческая перспектива России и русской нации может устроить, но, вполне очевидно, только не саму русскую нацию и Россию.
Таким образом, у рассматриваемой проблемы есть несколько пластов реальности. Первый, сугубо теоретический, парадигмальный, связанный с, казалось бы, давно преодоленной исторической парадигмой евроцентризма: игнорирование права на историчность иных цивилизаций и культур, придание преувеличенного значения европейской. Мыслить так в конце XX века значит уподобиться мыслям негра еще доколониальной Африки, "разделяющего мир на свою деревню, на свое племя, и на "все остальное" и считающего, что луна много меньше облаков и что они ее проглатывают". Коль скоро мы начали цитировать О. Шпенглера, стоит напомнить о сути совершенной им своеобразной коперниканской революции в истории.
Действительно, привычная для западного европейца схема исторического развития, согласно которой все высокие культуры совершают свой путь вокруг Европы как предполагаемого центра всего мирового процесса, есть не что иное, как "птоломеевская система истории". Суть коперниканской революции, совершенной О. Шпенглером в истории, в том и заключается, что все многообразие цивилизаций и культур "рассматривается как меняющееся проявление и выражение единой находящейся в центре всего жизни, и ни одно из них не занимает преимущественного положения: все это отдельные миры становления, все они имеют одинаковое значение в общей картине истории..."43 Другое отношение к истории, к многообразию цивилизаций и культур будет ничем не оправданным и непомерным сужением исторического кругозора.
И второй пласт реальности проблем отношений Европы и России в истории - собственно исторический, конкретно-исторический, определяемый фактической стороной проблемы и прежде всего тем, насколько она вообще учитывается при исследовании природы и истории отношений России и Европы. А она, фактическая сторона проблемы, судя по всему, в рассматриваемой историософской позиции, как раз полностью и игнорируется, в результате чего непонятным остается главное - что именно в истории России может быть интерпретировано в качестве попыток России завоевать Европу и, тем более, "превратить ее в нечто подобное тому, во что татаро-монголы некогда превратили Северо-Западную Русь". Что конкретно, какие захватнические воины России свидетельствуют о ее извечном стремлении уничтожить Европу: Ливонская война Ивана Грозного; русско-польские воины 1632-1634 и 1654-1657 гг. за возврат Смоленских и Черниговских земель, Белоруссии и обеспечение воссоединения Украины с Россией; петровские войны за выход к Балтийскому морю; екатериновский прорыв к Черному морю; альпийский поход Суворова и участие России в составе антинаполеоновской коалиции в войнах против Франции; быть может, сама Отечественная война 1812 года или Крымская трагедия 1853-1856 гг.; освобождение Балкан от 500-летнего турецкого господства или, наконец, освобождение Европы от фашизма, в котором, если, конечно, довериться исторической логике автора, уже в который раз разразился "агрессивно-завоевательный заряд", унаследованный Россией от империи Чингисхана?
Перечислены основные "боевые вехи" отношений России с Европой. Разумеется, были и другие события - историческая сумятица I Мировой войны; советско-финская война 1939-1940 гг., ставшая закономерным следствием исторически безответственного геополитического развала России Октябрем 1917-го, никак не учитывавшего геополитические реалии России и геополитические законы истории вообще; горячо любимый обличителями "российского империализма" пакт Риббентропа - Молотова, который на фоне мюнхенской вакханалии, устроенной западными демократиями в 1938 году, выглядит не лучше, но и не хуже, вполне вписываясь в общую логику международных отношений предвоенной Европы, став логическим следствием и ответом СССР на сепаратные соглашения Запада с Германией. Можно присовокупить к этому южный, кавказский, восточный и центрально-азиатский векторы геополитической экспансии России, в которых момент пространственной экспансии, в отличие от западного, был наиболее выраженным, более того, и им придать антиевропейскую направленность.
Хотя масштабнейшее геополитическое распространение России на Восток, сочетаясь с ее движением на Запад, однако, не носило антизападной направленности, а определялось задачами становления единства субконтинента Евразия, было выражением евразийской сущности России, ее евразийских архетипических глубин. Россия становилась Россией по мере того, как она становилась Евразией, аккумулировала в себе всю мощь российского Востока. Россия без своего Востока это то же, что и США без своего Запада и, пожалуй, даже нечто еще более исторически несуразное. Поэтому в любом случае необходимо признать: Россия в своей пространственной экспансии не так уж далеко выходила за пределы своей исторической, а потому и геополитической идентичности. За исключением, если иметь в виду западное направление, участия в третьем 1795 года разделе Польши и ее переделе в 1815 году по решению общеевропейского Венского конгресса, как ответ-наказание за участие Польши в войнах на стороне Наполеона. Тогда не только белорусские и украинские земли, но и часть исторической и национальной Польши вошла в состав Российской империи. Это стало грубейшей исторической и геополитической ошибкой России, за которую она расплачивалась десятилетиями обострения совершенно не нужного ей и ее истории "польского вопроса".
Да, Россия приходила в Париж, Берлин и Варшаву. Но ведь и Берлин был около Москвы, а Париж и Варшава даже в святая святых России, в Кремле. При этом мы оказывались в Париже, Берлине и Варшаве либо после того, как они приходили к нам, в ответ на их вторжение, либо в качестве союзника одной из западных стран. "Верно - писал по этому поводу А. Тойнби, - что и русские армии воевали на западных землях, однако они всегда приходили как союзники одной из западных стран в их бесконечных семейных ссорах. Хроники вековой борьбы между двумя ветвями христианства, пожалуй, действительно отражают, что русские оказывались жертвами агрессии, а люди Запада - агрессорами значительно чаще, чем наоборот. Русские навлекали на себя враждебное отношение Запада из-за своей упрямой приверженности чуждой цивилизации"44. Во всех остальных случаях войны, которые вела Россия в западном направлении - это войны либо за восстановление своей геополитической идентичности, исконных исторически обоснованных и выстраданных границ Руси-России, связанных прежде всего с восточнославянским, православным цивилизационным единством, либо это войны цивилизационного и геополитического пограничья России, поиска не только геополитических преимуществ и безопасности, но и своей геополитической идентичности, собственно, пределов и границ России-цивилизации.
Справедливость этого вывода нисколько не колеблют планы осуществления мировой пролетарской революции, захватившие Россию после Октября 1917-го и ставшие составной частью коммунистического проекта цивилизационного переустройства всего человечества. Он отмечен всемирным размахом идей, крайними формами экспансионизма и претензиями на тотальный геополитический передел мира. Но это передел с вненациональных, классовых позиций, в своей ортодоксальной марксистской форме выражавший идею безгосударственного существования человечества, предельно универсалистский проект преодоления основ всякой цивилизационной локальности. Это проект, в котором вообще игнорировались геополитические закономерности истории и в той самой мере, в какой игнорировалось цивилизационное многообразие мира, ставилась и решалась задача сведения его к одной-единственной человеческой цивилизации, в которой всякая геополитическая проблематика истории просто исчезает и исчезает потому, что исчезнуть должны носители геополитического сознания этнокультурные общности людей, нации.
Коммунистический геополитический проект является принципиально вненациональным, наднациональным, он не выступает осуществлением неких национальных целей, ценностей и смыслов бытия. Он к ним принципиально безразличен, сосредоточивая все внимание не на этнокультурных, а на социально-экономических аспектах бытия. Коммунистический исторический проект и как цивилизационный, и как геополитический озабочен социальным освобождением всего человечества, а не какой-то его этнокультурной части. Геополитически он нацелен на преодоление всех и всяческих границ, всего, что препятствует процессам слияния человечества в человечество. Уже только по этой причине коммунистический цивилизационный проект никак не мог стать выражением Русской идеи и, тем более, ее геополитической сущности.
Пределы геополитических притязаний Русской национальной идеи были строго очерчены идеями панславизма - объединения славянства, естественно, под эгидой России. При этом очень быстро была осознана историческая реальность объединительных тенденций по отношению только к южному славянству, базу которого составляло религиозное единство. Этнокультурный мир славянства, его интеграция с русским - вот предельная граница геополитических притязаний России в Европе. Она никогда не искала жизненного пространства для себя на Западе и не только потому, что для России его там просто нет и это, надо сказать, всегда хорошо осознавалось в России, но и потому, что с лихвой хватало своего, российского.
В связи с этим весьма показательно, что русско-российская цивилизация никогда не претендовала на универсальность, на всемирность, на то, чтобы стать образцом и основанием этой всемирности. На универсальность претендовал и до сих пор претендует как раз именно Запад, особенно северо-американский Запад, упорно навязывая свои цивилизационные стандарты в качестве единственно возможных основ цивилизованного бытия для всего человечества. Что касается России, то она, и это, разумеется, не случайно, так и не стала родиной более или менее выраженных русско- или россиоцентрических концепций. А вот Запад стал родиной евроцентризма, в частности, такой его разновидности, как идеи панамериканизма. Россия, в отличие от Запада, никогда не претендовала на свою исключительность для других, но только для самой себя, не стремилась к тому, чтобы свою историческую, культурную и духовную самодостаточность сделать нормой бытия для других. Таким комплексом исключительности и агрессивной самодостаточности в мировой истории отличалась именно европейская цивилизация. Все это делает малопонятным то упорство, с которым на Западе, а теперь, как было показано, и в самой России воспроизводится и муссируется миф о русской опасности, который не имеет под собой никакой идейно-теоретической и фактической исторической основы. Но ответы на этот вопрос все-таки можно попытаться найти.
Из сравнительного анализа пространственной экспансии Запада и России напрашиваются выводы как раз противоположного свойства, чем те, которые отстаиваются автором. Запад всегда и везде распространялся как Запад, исходя из принципа своей исторической и социокультурной исключительности и ставя во главу угла социокультурную нивелировку исторического пространства, заставляя все в этом пространстве становиться таким, каким является он, Запад. Россия лишь отчасти в своей пространственной экспансии воспроизводила логику поведения в истории Запада и то лишь постольку, поскольку речь шла об интеграции и консолидации огромных евразийских пространств. Но во главу угла никогда не ставилась задача их социокультурной нивелировки. И это не случайно.
Везде и всегда, распространяясь как Россия, вместе с тем Россия никогда и нигде не исходила из принципа своей исторической и социокультурной исключительности, а потому и не ставила во главу угла социокультурную нивелировку исторического пространства, заставляя все в этом пространстве становиться таким, каким является она, Россия. Речь могла идти лишь об обретении россииподобности, но никак не о россиицентризме, преодолении всякой социокультурной специфики Евразии. Россия исходила из принципа невмешательства в многообразие социокультурного бытия Евразии и, следовательно, из принципа его сохранения.
Всем этим российский тип пространственной экспансии отличается от западного, который оставил в истории человечества глубокие отметины, начиная от семисотлетнего натиска на Восток Германии, окончательно обузданного лишь в мае 1945 года, и кончая истреблением коренного населения Америки и работорговлей в Африке, из которой было вывезено, по разным подсчетам, от 10 до 20 млн. человек. При этом во время охоты за "живым товаром" для получения одного раба убивалось в среднем не менее 10 человек. Не трудно подсчитать, в какие демографические потери вылилось для Африки освоение одной Америки Западом. А ведь было еще и колониальное закабаление Азии, и много чего другого в процессе пространственной экспансии Запада и к чему не была причастна Россия, что вообще сумела избежать в своем пространственном расширении. В любом случае в России никогда не платили 3 рубля (по аналогии с 3 долларами) за скальп башкирского, казахского или якутского ребенка, не занимались загонной охотой на людей и работорговлей, не воспроизводили на присоединенных территориях рабовладельческий общественно-экономический уклад, а сохраняли исторически сложившийся, тот, которым жил тот или иной этнос.
Таким образом, прежде чем сравнивать пространственную экспансию Запада и России, предварительно следовало бы просто знать то, что сравнивается, по крайней мере, просто считаться с фактами истории, брать их в их действительной связи и полноте. Но кого волнуют исторические факты, и тем более их действительная связь и полнота, если ставится задача не понять феномен России в истории в его подлинной и противоречивой сущности, в частности, в его специфике по сравнению с Западом, а совершенно иная задача - намеренной дискредитации России и при этом на всю историческую глубину ее бытия в истории.
А как иначе можно интерпретировать попытку считать московскую Русь, императорскую и даже большевистскую Россию продолжением империи Чингисхана. "Превратив Московское великое княжество в свой передовой отряд, входя в состав русских дружин, растворяясь в "простом" и "высокородном" русском народе, русифицируясь, империя Чингисхана продолжила свое движение на "Запад" и, если, даже встретив сопротивление западных славян, венгров, немцев, орда (уже отчасти российская) остановилась, она сохранила в себе на все последующие времена агрессивно-завоевательный заряд, который при благоприятных условиях, уже при Романовых, а потом при Сталине, "разряжался" захватническими войнами. Россия стремилась не столько соединиться с Европой, войти в Западную Европу, сколько завоевать Западную Европу, покорить ее, превратить ее в нечто подобное тому, во что татаро-монголы некогда превратили Северо-Западную Русь".
В итоге "Православное Московское царство стало форпостом варварского Востока на Западе". Естественно, что "католическая Польша" именно потому, надо полагать, что она католическая, стала "форпостом уже цивилизованного Запада на границе с московизированной Русью". После этого уже неудивительно, что Ивану III предстояло не просто объединить Русь, то есть решать проблемы собственно русской истории, а "довершить" дело золотоордынских ханов, покорить все другие русские земли", а "великий царь новой династии Петр I, завершив "московизацию" России, приступил к ее вестернизации и одновременно наложил свою тяжелую длань уже на земли "Запада" не только славянские". Но главное, оказывается, бредил вечно агрессивными намерениями Чингизидов - "готов был к "московизации" всей Европы".
И весь этот исторический бред, на который, в общем-то, можно было бы и не обращать никакого внимания, если бы только он не публиковался в академическом журнале, сопровождает весьма сомнительная с точки зрения этической, но симптоматичная для автора терминологическая и аксиологическая распущенность в вопросах, которые, как никакие другие, требуют особого чувства такта и меры, так как затрагивают самый глубокий пласт национального самосознания и национальных чувств, игнорирование которых нельзя интерпретировать иначе как акт намеренного надругательства над нацией, ее историей и всем тем, что лежит в основаниях чувства национального достоинства. Чего стоит в этой связи хотя бы развязное определение русского воинства как "российской орды" или слишком свободное, а отсюда и произвольное оперирование такими оценочными понятиями, как "варвар", "дикость", "цивилизованность", которое завершается определением того, какой этнос, какая культура, какая история историчны, а какие нет, естественно, в авторской интерпретации41.
Чего больше во всем этом, а это еще далеко не все из авторских "прозрений" в области российской истории: безответственного глумления над национальной историей, замешанного на нескрываемом презрении к ее основам, дремучего исторического невежества, усиленного аксиологической и аналитической распущенностью ума или намеренного стремления подчинить фактическую канву реальной истории априорным схемам исторического развития России, сердцевину которых составляет авторское желание доказать историческую, культурную и духовную безосновность России, изначальную извращенность, бесплодность, а потому и бессмысленность ее исторического пути в мировой истории? Но в любом случае автор основательно и, думается, все-таки намеренно заблудился в "интеграционно-дезинтеграционных спиралях всемирной истории" и при этом настолько, что игнорирует просто очевидные в отечественной истории вещи. Право на инаковость исторических воззрений не должно подменять и отменять очевидное в истории - право исторической истины быть и исторической, и истиной.
1. Этногенез русского народа круто замешан на финно-угорском этническом элементе, но, как этногенез, никаким серьезным образом не был связан с монгольским. Можно говорить о тюркском влиянии, но и оно не идет ни в какое сравнение с финно-угорским, оно не стало этнически определяющим и, тем более, размывающим славянскую антропологическую основу русских. По этой причине всякие высказывания о растворении в "простом" и "высокородном" русском народе татаро-монголов, о русификации империи Чингисхана или о монголизации, татаризации русских с научно-этнологической точки зрения, по меньшей мере, являются некорректными. В противном случае можно предположить, что в 1380 году на Куликовом поле или через 100 лет в 1480 году на реке Угре друг против друга стояли две части одного этноса. Слишком велико было противостояние, не говоря уже о различии, между империей Чингисхана и Русью, в том числе и духовное, которое исключало возможность масштабного и ненасильственного этнического взаимодействия, которое для того, чтобы стать фактом истории, нуждается в совершенно ином климате межэтнических отношений, в совершенно иной степени близости этносов, в самом способе их поведения в истории и проживания своей истории.
2. Не выдерживает критики и идея политической монголочингизизации Московского княжества и его исторической наследницы России. В данном случае совершенно не учитывается 250-летняя борьба русского народа с татаро-монгольским игом за свою национальную независимость, за сохранение своего исторического, культурного духовного своеобразия, просто за государственную самостоятельность. В итоге получилось нечто исторически совершенно несуразное: полное тождество между российской государственностью и государственностью Чингизидов, отношение к России, как к исторической правопреемнице империи Чингисхана,в частности, ее агрессивно-завоевательного заряда. Но как это совместить с многовековой борьбой Руси с этой империей. Разве она велась только для того, чтобы России стать историческим инобытием Золотой Орды? А может, все-таки для того, чтобы стать Россией? Неужели дело политического объединения Руси - это та историческая задача, которая стояла перед золотоордынскими ханами и которая в качестве исторического завещания досталась в наследство Московской Руси? Быть может, все-таки есть исторически более естественное и от этого более простое объяснение процессов складывания единого централизованного Русского государства, как следствие решения внутренних русских задач исторического развития.
3. Есть и другие вопросы к автору, ставящие под сомнение научную объективность, а потому и состоятельность его взглядов и на другие проблемы истории России. В частности, в итоге так и непонятно, чем же все-таки занимался "великий царь новой династии Петр I": завершением "московизации" России, ее вестернизацией и тем и другим одновременно или еще и "московизацией" всей Европы. В последнем и уже, похоже, клиническом случае возникает законный вопрос: а какие события петровского периода истории России подтверждают претензии Петра Великого на московизацию всей Европы? Выход России к Балтике или Полтавская битва? И в том и в другом и глубоко связанных случаях речь может идти о выходе России к Балтике, к Европе и отнюдь не с целями ее московизации, а как раз с диаметрально противоположными задачами - подключения России к опыту социального, экономического, культурного и научного развития Европы. Во всяком случае, именно это нашло свое подтверждение в практике последующего исторического развития России, а не авторские фантасмагорические призраки о вечно антиевропейской составляющей в основе отношений России с Европой.
И вообще, автор проявляет явно неумеренную тягу к обвинительному уклону в оценке самой природы отношений России с Европой, при этом полностью игнорируя реально-исторические и неоднократные попытки Европы завоевать Россию, вплоть до ее уничтожения как России европейским фашизмом. Складывается впечатление, что в отношениях России с Европой во все периоды истории и во всех исторических ситуациях виновной стороной была Россия и только Россия и только потому, что якобы была "форпостом варварского Востока на Западе", уже только потому, что не была Западом. Вполне очевидно, автор исходит не просто из предельно зауженных, а близких уже к исторической патологии евроцентристских представлений об истории.
В их рамках нечто в истории обладает историчностью лишь в той связи и мере, в какой связано и вошло в историю Европы - представлений давно и, казалось бы, навсегда осмеянных в мировой философской мысли, начиная с О. Шпенглера и кончая А. Тойнби, для которого, в частности, проблема единства человеческой истории - это не одно и то же, что и проблема ее унификации и, тем более, на базе западного общества. Тезис об унификации мира на базе западной экономической системы как закономерном итоге единого и непрерывного процесса развития человеческой истории явным образом преувеличивает "роль ситуации, исторически сложившейся совсем недавно и не позволяющей пока говорить о создании единой Цивилизации, тем более отождествлять ее с западным обществом".
Подобный взгляд на современный мир в лучшем случае "следует ограничить только экономическим и политическим аспектами социальной жизни, но никак не распространять его на культуру, которая не только глубже первых двух слоев, но и фундаментальнее. Тогда как экономическая и политическая карты мира действительно почти полностью "вестернизированы", культурная карта и поныне остается такой, какой она была до начала западной экономической и политической экспансии"42. И она не может быть вестернизирована в принципе, ибо в данном случае речь идет о том, что не поддается никакой унификации о цивилизационных основах исторической реальности и, следовательно, о локально цивилизационном многообразии мира, которое, если и может существовать, то только именно в локально цивилизационном своем многообразии. При этом все в этом многообразии обнаруживает свою самодостаточность и самоценность независимо от того, до какой степени оно близко или далеко отстоит от цивилизационных, культурных и духовных основ и стандартов того, что понимается под Западом.
В самом деле, нельзя же лишь на том основании, что Россия действительно не стремилась соединиться и, тем более, войти в Западную Европу, превращать ее в историческом измерении в нечто близкое к ничто. Зачем превращать историческую, цивилизационную, культурную и духовную самодостаточность России в некий ее первородный грех, с которым она якобы вошла в историю и которого она не преодолеет до тех пор, пока не преодолеет в себе самой себя, России? Зачем лишать нацию и страну их оснований в истории, основ исторической, цивилизационной, культурной и духовной идентичности? Только для того, чтобы преодолеть и эту нацию, и эту страну в истории, а значит, и саму историю, или превратить их просто в "эту" нацию и в "эту" страну - в совершенно маргинальные образования истории, лишенные основ исторической, цивилизационной, культурной и духовной самодостаточности, то есть всего того, что образует незыблемое, абсолютное и конечное основание в истории, то, что сохраняет и воспроизводит Россию в качестве России, а русских в качестве русских. Кого-то такая историческая перспектива России и русской нации может устроить, но, вполне очевидно, только не саму русскую нацию и Россию.
Таким образом, у рассматриваемой проблемы есть несколько пластов реальности. Первый, сугубо теоретический, парадигмальный, связанный с, казалось бы, давно преодоленной исторической парадигмой евроцентризма: игнорирование права на историчность иных цивилизаций и культур, придание преувеличенного значения европейской. Мыслить так в конце XX века значит уподобиться мыслям негра еще доколониальной Африки, "разделяющего мир на свою деревню, на свое племя, и на "все остальное" и считающего, что луна много меньше облаков и что они ее проглатывают". Коль скоро мы начали цитировать О. Шпенглера, стоит напомнить о сути совершенной им своеобразной коперниканской революции в истории.
Действительно, привычная для западного европейца схема исторического развития, согласно которой все высокие культуры совершают свой путь вокруг Европы как предполагаемого центра всего мирового процесса, есть не что иное, как "птоломеевская система истории". Суть коперниканской революции, совершенной О. Шпенглером в истории, в том и заключается, что все многообразие цивилизаций и культур "рассматривается как меняющееся проявление и выражение единой находящейся в центре всего жизни, и ни одно из них не занимает преимущественного положения: все это отдельные миры становления, все они имеют одинаковое значение в общей картине истории..."43 Другое отношение к истории, к многообразию цивилизаций и культур будет ничем не оправданным и непомерным сужением исторического кругозора.
И второй пласт реальности проблем отношений Европы и России в истории - собственно исторический, конкретно-исторический, определяемый фактической стороной проблемы и прежде всего тем, насколько она вообще учитывается при исследовании природы и истории отношений России и Европы. А она, фактическая сторона проблемы, судя по всему, в рассматриваемой историософской позиции, как раз полностью и игнорируется, в результате чего непонятным остается главное - что именно в истории России может быть интерпретировано в качестве попыток России завоевать Европу и, тем более, "превратить ее в нечто подобное тому, во что татаро-монголы некогда превратили Северо-Западную Русь". Что конкретно, какие захватнические воины России свидетельствуют о ее извечном стремлении уничтожить Европу: Ливонская война Ивана Грозного; русско-польские воины 1632-1634 и 1654-1657 гг. за возврат Смоленских и Черниговских земель, Белоруссии и обеспечение воссоединения Украины с Россией; петровские войны за выход к Балтийскому морю; екатериновский прорыв к Черному морю; альпийский поход Суворова и участие России в составе антинаполеоновской коалиции в войнах против Франции; быть может, сама Отечественная война 1812 года или Крымская трагедия 1853-1856 гг.; освобождение Балкан от 500-летнего турецкого господства или, наконец, освобождение Европы от фашизма, в котором, если, конечно, довериться исторической логике автора, уже в который раз разразился "агрессивно-завоевательный заряд", унаследованный Россией от империи Чингисхана?
Перечислены основные "боевые вехи" отношений России с Европой. Разумеется, были и другие события - историческая сумятица I Мировой войны; советско-финская война 1939-1940 гг., ставшая закономерным следствием исторически безответственного геополитического развала России Октябрем 1917-го, никак не учитывавшего геополитические реалии России и геополитические законы истории вообще; горячо любимый обличителями "российского империализма" пакт Риббентропа - Молотова, который на фоне мюнхенской вакханалии, устроенной западными демократиями в 1938 году, выглядит не лучше, но и не хуже, вполне вписываясь в общую логику международных отношений предвоенной Европы, став логическим следствием и ответом СССР на сепаратные соглашения Запада с Германией. Можно присовокупить к этому южный, кавказский, восточный и центрально-азиатский векторы геополитической экспансии России, в которых момент пространственной экспансии, в отличие от западного, был наиболее выраженным, более того, и им придать антиевропейскую направленность.
Хотя масштабнейшее геополитическое распространение России на Восток, сочетаясь с ее движением на Запад, однако, не носило антизападной направленности, а определялось задачами становления единства субконтинента Евразия, было выражением евразийской сущности России, ее евразийских архетипических глубин. Россия становилась Россией по мере того, как она становилась Евразией, аккумулировала в себе всю мощь российского Востока. Россия без своего Востока это то же, что и США без своего Запада и, пожалуй, даже нечто еще более исторически несуразное. Поэтому в любом случае необходимо признать: Россия в своей пространственной экспансии не так уж далеко выходила за пределы своей исторической, а потому и геополитической идентичности. За исключением, если иметь в виду западное направление, участия в третьем 1795 года разделе Польши и ее переделе в 1815 году по решению общеевропейского Венского конгресса, как ответ-наказание за участие Польши в войнах на стороне Наполеона. Тогда не только белорусские и украинские земли, но и часть исторической и национальной Польши вошла в состав Российской империи. Это стало грубейшей исторической и геополитической ошибкой России, за которую она расплачивалась десятилетиями обострения совершенно не нужного ей и ее истории "польского вопроса".
Да, Россия приходила в Париж, Берлин и Варшаву. Но ведь и Берлин был около Москвы, а Париж и Варшава даже в святая святых России, в Кремле. При этом мы оказывались в Париже, Берлине и Варшаве либо после того, как они приходили к нам, в ответ на их вторжение, либо в качестве союзника одной из западных стран. "Верно - писал по этому поводу А. Тойнби, - что и русские армии воевали на западных землях, однако они всегда приходили как союзники одной из западных стран в их бесконечных семейных ссорах. Хроники вековой борьбы между двумя ветвями христианства, пожалуй, действительно отражают, что русские оказывались жертвами агрессии, а люди Запада - агрессорами значительно чаще, чем наоборот. Русские навлекали на себя враждебное отношение Запада из-за своей упрямой приверженности чуждой цивилизации"44. Во всех остальных случаях войны, которые вела Россия в западном направлении - это войны либо за восстановление своей геополитической идентичности, исконных исторически обоснованных и выстраданных границ Руси-России, связанных прежде всего с восточнославянским, православным цивилизационным единством, либо это войны цивилизационного и геополитического пограничья России, поиска не только геополитических преимуществ и безопасности, но и своей геополитической идентичности, собственно, пределов и границ России-цивилизации.
Справедливость этого вывода нисколько не колеблют планы осуществления мировой пролетарской революции, захватившие Россию после Октября 1917-го и ставшие составной частью коммунистического проекта цивилизационного переустройства всего человечества. Он отмечен всемирным размахом идей, крайними формами экспансионизма и претензиями на тотальный геополитический передел мира. Но это передел с вненациональных, классовых позиций, в своей ортодоксальной марксистской форме выражавший идею безгосударственного существования человечества, предельно универсалистский проект преодоления основ всякой цивилизационной локальности. Это проект, в котором вообще игнорировались геополитические закономерности истории и в той самой мере, в какой игнорировалось цивилизационное многообразие мира, ставилась и решалась задача сведения его к одной-единственной человеческой цивилизации, в которой всякая геополитическая проблематика истории просто исчезает и исчезает потому, что исчезнуть должны носители геополитического сознания этнокультурные общности людей, нации.
Коммунистический геополитический проект является принципиально вненациональным, наднациональным, он не выступает осуществлением неких национальных целей, ценностей и смыслов бытия. Он к ним принципиально безразличен, сосредоточивая все внимание не на этнокультурных, а на социально-экономических аспектах бытия. Коммунистический исторический проект и как цивилизационный, и как геополитический озабочен социальным освобождением всего человечества, а не какой-то его этнокультурной части. Геополитически он нацелен на преодоление всех и всяческих границ, всего, что препятствует процессам слияния человечества в человечество. Уже только по этой причине коммунистический цивилизационный проект никак не мог стать выражением Русской идеи и, тем более, ее геополитической сущности.
Пределы геополитических притязаний Русской национальной идеи были строго очерчены идеями панславизма - объединения славянства, естественно, под эгидой России. При этом очень быстро была осознана историческая реальность объединительных тенденций по отношению только к южному славянству, базу которого составляло религиозное единство. Этнокультурный мир славянства, его интеграция с русским - вот предельная граница геополитических притязаний России в Европе. Она никогда не искала жизненного пространства для себя на Западе и не только потому, что для России его там просто нет и это, надо сказать, всегда хорошо осознавалось в России, но и потому, что с лихвой хватало своего, российского.
В связи с этим весьма показательно, что русско-российская цивилизация никогда не претендовала на универсальность, на всемирность, на то, чтобы стать образцом и основанием этой всемирности. На универсальность претендовал и до сих пор претендует как раз именно Запад, особенно северо-американский Запад, упорно навязывая свои цивилизационные стандарты в качестве единственно возможных основ цивилизованного бытия для всего человечества. Что касается России, то она, и это, разумеется, не случайно, так и не стала родиной более или менее выраженных русско- или россиоцентрических концепций. А вот Запад стал родиной евроцентризма, в частности, такой его разновидности, как идеи панамериканизма. Россия, в отличие от Запада, никогда не претендовала на свою исключительность для других, но только для самой себя, не стремилась к тому, чтобы свою историческую, культурную и духовную самодостаточность сделать нормой бытия для других. Таким комплексом исключительности и агрессивной самодостаточности в мировой истории отличалась именно европейская цивилизация. Все это делает малопонятным то упорство, с которым на Западе, а теперь, как было показано, и в самой России воспроизводится и муссируется миф о русской опасности, который не имеет под собой никакой идейно-теоретической и фактической исторической основы. Но ответы на этот вопрос все-таки можно попытаться найти.