Мэйфейре, но мы даже не можем сказать наверняка, что он был ее любовником.
С1911по1913 год он работал на Мэри-Бет в качестве секретаря или шофера или
того и другого, но часто и надолго уезжал в Европу. В то время этому
красивому юноше было немного за двадцать, он отлично говорил по-французски,
но не с Мэри-Бет, которая предпочитала английский. В 1914 году между ним и
Мэри-Бет произошло какое-то разногласие, но никто не знает, что там у них
случилось. Затем он уехал в Англию, вступил в армию, сражавшуюся на фронтах
Первой мировой войны, и погиб в бою. Тело так и не нашли. Мэри-Бет устроила
грандиозное поминовение в особняке на Первой улице.
Келли Мэйфейр, еще один родственник, работал на Мэри-Бет в 1912 и 1913
году и продолжал у нее служить до 1918 года. Исключительно красивый
рыжеволосый, зеленоглазый юноша (его мать была ирландка); он заботился о
лошадях Мэри-Бет и, в отличие от других юношей, находившихся у нее в
услужении, действительно разбирался в своем деле. Предположение, что он был
любовником Мэри-Бет, основывается только на том факте, что они вместе
отплясывали на семейных праздниках и часто затевали громкие ссоры, которые
были слышны горничным, прачкам и даже трубочистам.
Мэри-Бет выделила Келли крупную сумму денег, чтобы он мог попытать
счастья на писательской стезе. С этими деньгами он уехал в Нью-Йорк, в
Гринвич-виллидж*, [Гринвич-виллидж -- богемный район в Нью-Йорке, известен с
XIX в. как колония художников.] поработал недолго репортером "Нью-Йорк
таймс" и, как-то раз напившись, замерз в собственной неотапливаемой
квартире, видимо случайно. Это была его первая зима в Нью-Йорке, и,
вероятно, он не сознавал опасности. Как бы там ни было, Мэри-Бет очень
горевала по поводу его смерти. По ее распоряжению тело привезли домой и
похоронили как полагается, хотя родители Келли были настолько удручены всем
случившимся, что даже не пришли на похороны. На могильном камне, по
распоряжению Мэри-Бет, высекли три слова: "Тебе не страшно". Возможно, они
имеют отношение к известным шекспировским строкам из "Цимбелина": "Тебе не
страшен летний зной, ни зимней стужи цепененье!"*. [Шекспир. "Цимбелин". Акт
4, сцена 2. (Перевод Ф. Миллера.)] Но мы не знаем наверняка. Мэри-Бет не
объяснила смысл надписи ни гробовщику, ни каменотесам.
Другие "смазливые мальчики", о которых так много говорили, нам
неизвестны. У нас есть только непроверенные слухи, по которым все они были
очень красивыми и, как говорится, оболтусами. Постоянные горничные и кухарки
относились к ним с большим подозрением и даже презрением. Большинство
историй об этих молодых людях по существу умалчивают, были ли они
любовниками Мэри-Бет или нет. В рассказах говорится примерно следующее: "Был
еще там один из ее парнишек, знаете ли, один из тех красавцев, которыми она
вечно себя окружала, и не спрашивайте меня зачем. Ну так вот, сидит он на
крыльце, стругает палочку, знаете ли, а я возьми и попроси его снести вниз
корзину с бельем -- так нет же, мы такие гордые, мы выше этого, но в эту
минуту в кухню входит хозяйка, и пришлось ему идти как миленькому, не
осмелился он при ней препираться, будьте уверены, а она улыбнулась ему, как
обычно, и сказала: "Привет, Бенджи"".
Кто знает? Может быть, Мэри-Бет просто нравилось смотреть на них.
В одном мы можем быть уверены: с того дня, как она встретила Дэниела
Макинтайра, она полюбила его, хотя он, безусловно, начал свою роль в истории
семьи Мэйфейров как любовник Джулиена.
Несмотря на утверждение Ричарда Ллуэллина, нам известно, что Джулиен
познакомился с Дэниелом Макинтайром где-то около 1896 года, тогда же он
начал вести важные дела с этим новым знакомым, который оказался подающим
надежды юристом, работавшим в фирме, основанной дядей Дэниела примерно за
десять лет до того.
Когда Гарланд Мэйфейр окончил юридический факультет Гарвардского
университета, он пошел работать в ту же фирму, позже к нему присоединился
Кортланд, и оба трудились с Дэниелом Макинтайром, пока того не назначили
судьей в 1905 году.
На фотографиях того периода Дэниел предстает бледным, стройным,
светловолосым. Он был красив, почти так же, как более поздний любовник
Джулиена, Ричард Ллуэллин, почти так же, как брюнет Виктор, погибший под
колесами кареты. Черты лица всех трех мужчин отличались исключительной
красотой и выразительностью, а у Дэниела к тому же были замечательные
ярко-зеленые глаза.
Даже в последние годы своей жизни, превратившись в тяжеловесного,
краснолицего от пьянства старика, Дэниел Макинтайр выслушивал комплименты
своим зеленым глазам.
О молодости Дэниела Макинтайра нам известны лишь сухие и скупые факты.
Он выходец из "старой ирландской семьи" иммигрантов, приехавших в Америку
задолго до великого картофельного голода сороковых годов*, [В 1846 и 1848
гг. в Ирландии из-за фитофтороза погиб весь урожай картофеля, после чего
наступил голод, вызвавший массовую эмиграцию ирландцев.] поэтому
сомнительно, что его предки были бедными.
Его дедушка, торговый агент, сколотивший миллионное состояние, построил
в 1830 году на Джулия-стрит великолепный дом, где вырос отец Дэниела, Шон
Макинтайр, младший из четырех сыновей. Шон Макинтайр стал известным врачом и
умер от внезапного сердечного приступа в возрасте сорока восьми лет.
К тому времени Дэниел уже был практикующим юристом. Он вместе с матерью
и незамужней сестрой переехал в особняк на окраину города, на
Сент-Чарльз-авеню, где и прожил до кончины матери. Ни один из домов
Макинтайров не сохранился.
Дэниел по всем статьям был блестящий юрист в сфере бизнеса, и тому есть
многочисленные доказательства -- он не раз давал дельные советы Джулиену по
поводу различных предприятий. Он также успешно представлял Джулиена на
нескольких очень важных гражданских судебных процессах. Гораздо позже один
из клерков фирмы рассказал нам маленькую историю, касающуюся одного такого
процесса: Джулиен и Дэниел сильно поспорили, причем Дэниел без конца
повторял: "Прошу тебя, Джулиен, позволь мне решить вопрос законным образом!"
На что Джулиен каждый раз отвечал: "Ладно, если ты так заупрямился,
действуй. Но, уверяю тебя, я легко сумел бы заставить этого человека
пожалеть, что он родился на белый свет".
В архивах имеются данные, что Дэниел проявлял чрезвычайную
изобретательность, помогая Джулиену поступать так, как тот желал, и
разыскивая информацию о людях, мешавших ему в бизнесе.
11 февраля 1897 года, в день смерти матери, Дэниел покинул дом на
Сент-Чарльз-авеню, оставив сестру на попечение сиделок и горничных, а сам
поселился в роскошном четырехкомнатном номере старой гостиницы "Сент-Луис".
Там он начал жить "как король", если судить по рассказам посыльных,
водителей такси и официантов, которые получали огромные чаевые от Дэниела и
подавали ему дорогие блюда в его гостиной, выходящей окнами на улицу.
Джулиен Мэйфейр был самым частым гостем Дэниела и нередко оставался в
его номере ночевать.
Если такое положение дел вызывало у Гарланда или Кортланда неодобрение
или какую-либо враждебность, нам ничего об этом не известно. Они стали
партнерами в фирме "Макинтайр, Мерфи, Мерфи и Мэйфейр", и после ухода в
отставку двух братьев Мерфи и назначения Дэниела на судейский пост Гарланд и
Кортланд образовали фирму "Мэйфейр и Мэйфейр". В последующие годы они
направили все свои усилия на управление состоянием Мэйфейров и участвовали с
Мэри-Бет в различных предприятиях как почти равноправные партнеры; хотя в
некоторые свои дела Мэри-Бет не посвящала ни Гарланда, ни Кортланда.
К этому времени Дэниел уже крепко пил, так что служащим отеля часто
приходилось помогать ему добираться до номера Кортланд тоже все время
приглядывал за ним, а когда Дэниел приобрел автомобиль, Кортланд без конца
предлагал отвезти его домой, чтобы уберечь от аварии, в которой он мог бы
погибнуть или кого-нибудь покалечить. Видимо, Кортланд испытывал к Дэниелу
большую симпатию. Он все время защищал Дэниела перед другими родственниками,
и с течением лет необходимость в такой защите все возрастала.
У нас нет данных о том, что Мэри-Бет поддерживала с Дэниелом знакомство
в этот период. Она уже достаточно активно занималась бизнесом, но у семьи
всегда было много юристов, деловых партнеров, и нам не известны факты,
свидетельствующие о том, что Дэниел заходил тогда в особняк на Первой улице.
Возможно, его смущали их отношения с Джулиеном, возможно, он придерживался
чуть более пуританских взглядов, чем остальные любовники Джулиена.
Но он, безусловно, был единственным любовником Джулиена, о котором мы
знаем, что он сделал собственную профессиональную карьеру.
Каково бы ни было объяснение, он познакомился с Мэри-Бет Мэйфейр в
конце 1897 года, и описание этой встречи в Сторивилле, полученное от Ричарда
Ллуэллина, -- единственное, которым мы располагаем. Мы не знаем,
действительно ли они сразу полюбили друг друга, как утверждает Ллуэллин,
зато нам известно, что Мэри-Бет и Дэниел начали часто появляться в обществе
вместе.
Мэри-Бет было к тому времени около двадцати пяти лет, и она проявляла
чрезвычайную самостоятельность.
Не секрет, что малышка Белл -- ребенок таинственного шотландского лорда
Мэйфейра -- родилась не совсем полноценной. Очень милая и дружелюбная, она
явно была не способна научиться простейшим вещам и всю жизнь реагировала на
происходящее очень эмоционально, как четырехлетний ребенок, -- во всяком
случае, так в дальнейшем говорили ее родственники, которым не хотелось
использовать слово "слабоумная".
Все знали, конечно, что Белл не подходила на роль главной наследницы
легата, так как она не могла выйти замуж. В то время родственники обсуждали
эту проблему совершенно открыто.
Другим предметом разговора служила еще одна семейная трагедия --
разрушение плантации Ривербенд, поглощенной рекой.
Дом, построенный Мари-Клодетт еще до начала века, был сооружен на
кусочке земли, выступающем в реку, и где-то около 1896 года стало ясно, что
река вознамерилась забрать себе этот участок. Перепробовали все, но изменить
что-либо оказалось невозможным. Пришлось построить неподалеку дамбу, а затем
все-таки покинуть дом, земля вокруг которого медленно уходила под воду;
однажды ночью дом обрушился в топь, и через неделю от постройки и следа не
осталось, словно ее никогда и не было.
Для Мэри-Бет и Джулиена это явилось, несомненно, настоящей трагедией. В
Новом Орлеане много говорили о том, что они консультировались с инженерами,
пытаясь отвратить неминуемое. Во всех обсуждениях принимала участие
престарелая мать Мэри-Бет, Кэтрин, которой не хотелось переезжать в Новый
Орлеан -- в дом, построенный для нее много лет назад Дарси Монеханом.
В конце концов Кэтрин пришлось накачать успокоительным, чтобы перевезти
в город, но, как уже говорилось ранее, она так и не оправилась от потрясения
и вскоре совсем обезумела -- бродила вокруг дома по саду, вела бесконечные
разговоры с Дарси, повсюду разыскивала свою мать, Маргариту, и то и дело
выворачивала содержимое всех комодов в доме в поисках вещей, которые она
якобы потеряла.
Мэри-Бет терпела ее, тем не менее однажды все-таки повергла лечащего
врача в ужас, высказавшись, что она рада сделать для матери все, что угодно,
но не находит старуху с ее болячками "особо занятной", и хорошо бы дать
матери какое-нибудь лекарство, чтобы та вела себя потише.
Джулиен присутствовал при этом и, естественно, счел происходящее очень
забавным и разразился приступом смеха, от которого всем стало неловко.
Однако он отнесся с пониманием к потрясенному доктору и объяснил тому, что
самая большая добродетель Мэри-Бет -- всегда говорить правду, каковы бы ни
были последствия.
Если Кэтрин и дали "какое-то лекарство", нам ничего об этом не
известно. Примерно с 1898 года она начала выходить на улицу, тогда была
нанята молодая мулатка, просто чтобы ходить за ней следом. Кэтрин умерла в
постели, в задней спальне особняка на Первой улице, в 1905 году, в ночь на 2
января, если быть точным, и, насколько нам известно, ее смерть не была
отмечена какой-либо бурей или еще каким-нибудь необычным явлением. Она
пролежала в коме несколько дней, как рассказывали слуги, а когда умерла,
возле нее были Мэри-Бет и Джулиен.
15 января 1899 гада в церкви Святого Альфонса прошла роскошная свадьба
-- Мэри-Бет вышла замуж за Дэниела Макинтайра. Интересно отметить, что до
этого времени семья молилась в церкви Нотр-Дам (одной из трех французских
церквей прихода), но для свадьбы была выбрана ирландская церковь, и
впоследствии Мэйфейры посещали все службы в церкви Святого Альфонса.
Дэниел, видимо, был в дружеских отношениях с ирландско-американскими
священниками прихода и не скупился на пожертвования. Кроме того, одна из его
родственниц примкнула к сестрам милосердия, преподававшим в местной школе.
Поэтому можно предположить с большой долей вероятности, что идея
перехода к ирландской церкви принадлежала Дэниелу. Также мы можем быть почти
уверены, что Мэри-Бет была безразлична к подобным вещам, хотя и посещала
церковь со своими детьми, внучатыми племянниками и племянницами; впрочем,
верила она или нет, неизвестно. Джулиен никогда не посещал церкви, за
исключением свадебных церемоний, похорон и крестин. Он, по-видимому, тоже
предпочитал церковь Святого Альфонса более скромной французской Нотр-Дам.
Свадьба Дэниела и Мэри-Бет была организована, как уже говорилось, на
широкую ногу. В особняке на Первой улице устроили грандиозный прием, на
который съехались родственники даже из Нью-Йорка. Тут же присутствовали и
малочисленные родственники Дэниела. Молодые, как свидетельствует архив, были
очень влюблены и очень счастливы, и веселье продолжалось глубоко за полночь.
В свадебное путешествие пара отправилась в Нью-Йорк, а оттуда в Европу,
где молодожены прожили четыре месяца, прервав свою поездку в мае, так как
Мэри-Бет уже ждала ребенка.
И действительно, 1 сентября 1899 года родилась Карлотта Мэйфейр, спустя
семь с половиной месяцев после свадьбы родителей.
2 ноября следующего года, 1900-го, Мэри-Бет родила Лайонела, своего
единственного сына. И наконец, 10 октября 1901 года она родила своего
последнего ребенка -- Стеллу.
Все эти дети были, разумеется, законными отпрысками Дэниела Макинтайра,
но в целях выяснения истины возникает один вопрос: а кто был их настоящим
отцом?
Неоспоримые доказательства, в виде медицинских записей и фотографий,
указывают, что отцом Карлотты Мэйфейр был Дэниел Макинтайр. Карлотта не
только унаследовала зеленые глаза Дэниела, но и его красивые вьющиеся
светлые волосы.
Что касается Лайонела, у него тот же тип крови, что у Дэниела
Макинтайра, и также имелось сходство с отцом, хотя больше он походил на
мать, унаследовав ее темные глаза и "выражение лица", что стало заметнее с
возрастом.
А вот Стелла, судя по ее группе крови, зарегистрированной в медицинском
заключении 1929 года, когда был произведен поверхностный осмотр трупа, никак
не могла быть дочерью Дэниела Макинтайра. Мы знаем, что эта информация стала
известна ее сестре Карлотте. Фактически разговоры о том, что Карлотта
попросила экспертов сделать анализ крови, и привлекли внимание Таламаски.
Излишне, наверное, добавлять, что у Стеллы не было никакого сходства с
Дэниелом. Наоборот, она походила на Джулиена и своей хрупкостью, и черными
вьющимися волосами, и блестящими, если не сказать сияющими, темными глазами.
Так как в нашем распоряжении нет группы крови Джулиена, как нет
сведений, что таковая когда-либо определялась, мы не можем добавить к делу
эту важную улику.
Стелла могла родиться от любого из материнских любовников, хотя нам не
известно, был ли у Мэри-Бет любовник за год до рождения второй дочери. Все
сплетни о любовниках Мэри-Бет появились, по сути, в более поздние годы, но
это может означать только то, что со временем Мэри-Бет начала менее
тщательно скрывать свои связи.
Одним из возможных кандидатов на отцовство был Кортланд Мэйфейр, второй
сын Джулиена, юноша исключительной привлекательности, которому в год
рождения Стеллы исполнилось двадцать два (Его группу крови мы в конце концов
узнали в 1959 году, и она вполне подходит.) Он часто наезжал в особняк на
Первой улице, так как учился на юриста в Гарварде вплоть до 1903 года. То,
что он глубоко симпатизировал Мэри-Бет, знали все, как знали и то, что он
неизменно проявлял интерес к наследницам легата.
К несчастью для Таламаски, Кортланд в течение всей своей жизни был
очень скрытным и осторожным человеком. Даже собственные братья и дети
считали его затворником, не терпящим любых пересудов вне семьи. Он любил
читать и слыл гением по инвестициям. Насколько нам известно, он никому не
доверял. Даже самые близкие ему люди дают противоречивые версии того, чем
Кортланд занимался, когда и почему.
И только одну черту Кортланда все оценивали одинаково: он был предан
своему делу, постоянно заботился о легате, зарабатывая деньги для себя,
своих братьев, их детей и Мэри-Бет. Их потомки и сегодня остаются самыми
богатыми представителями клана Мэйфейров.
Когда Мэри-Бет умерла, именно Кортланд не позволил Карлотте Мэйфейр
разрушить в прямом смысле этого слова финансовую империю, созданную ее
матерью. Он принял на себя все руководство от имени Стеллы, которая и была
фактической наследницей, но ничуть не беспокоилась о том, что происходит с
капиталом, лишь бы жить в свое удовольствие.
Стелле, по ее собственному признанию, "было наплевать на деньги". И
вопреки желаниям Карлотты она перепоручила все свои финансовые дела
Кортланду. Кортланд вместе с сыном Шеффилдом продолжал управлять большей
частью состояния и после смерти Стеллы, действуя от имени Анты.
Здесь следует подчеркнуть, однако, что после смерти Мэри-Бет ее империя
начала разваливаться. Ни один человек не мог занять ее место. И хотя
Кортланд проделал огромную работу по консолидации, сохранению и инвестициям
капитала, головокружительному расширению империи под началом Мэри-Бет теперь
пришел конец.
Но вернемся к нашему основному предмету внимания: существуют и другие
доказательства того, что Кортланд был отцом Стеллы. Жена Кортланда, Аманда
Грейди Мэйфейр, испытывала глубокое отвращение к Мэри-Бет и всему семейству
Мэйфейров, она никогда не сопровождала Кортланда в особняк на Первой улице.
Это не мешало Кортланду часто туда приходить, при этом он брал с собой всех
своих пятерых детей, так что они выросли в тесном контакте со всем
семейством.
Аманда в конце концов ушла от Кортланда, когда их младший сын, Пирс
Мэйфейр, закончил Гарвард в 1935 году, и навсегда покинула Новый Орлеан,
переехав жить к своей младшей сестре, Мэри-Маргарет Грейди Харрис, в
Нью-Йорк.
В 1936 Аманда рассказала одному из наших исследователей во время
коктейля (их случайное знакомство было заранее подготовлено), что семья мужа
ужасна, что, если бы она рассказала правду, люди сочли бы ее за сумасшедшую,
и она никогда не поедет на юг, чтобы не оказаться вновь среди тех людей,
несмотря на все уговоры сыновей вернуться домой. Тем же вечером, чуть позже,
когда Аманда как следует выпила, она спросила нашего человека, чьего имени
не знала, верит он или нет, что люди способны продать свои души дьяволу. Она
заявила, что ее муж так и поступил и стал "богаче Рокфеллера", впрочем, как
и она и ее сыновья. "Гореть им в огне, -- сказала она. -- В этом можете не
сомневаться".
Когда наш исследователь спросил, действительно ли дама верит в
подобное, она ответила, что в современном мире есть самые настоящие ведьмы,
способные колдовать.
-- Они могут заставить вас поверить, что вы где-то в другом месте,
когда на самом деле вас там нет, что вы видите то, чего в действительности
нет. Они проделывали такое с моим мужем. И знаете почему? Потому что муж --
ведьма, всесильная ведьма. Нечего придираться к словам, я сама знаю, что
есть такое слово "колдун". Как ни назови, все равно он ведьма. Я сама
видела, на что он способен.
На прямой вопрос, совершал ли ее муж по отношению к ней какое-либо зло,
жена Кортланда сказала (совершенно незнакомому человеку), что нет, в этом
она признается, он не делал ей зла. Зато он другим прощал зло, мирился с ним
и верил в него. Тут она расплакалась и начала причитать, что скучает по мужу
и не хочет больше об этом говорить.
-- Но вот что я вам скажу, -- произнесла она, когда немного пришла в
себя, -- если бы я захотела, чтобы мой муж пришел ко мне сегодня, он бы
сделал это. Как это у него получилось бы, не знаю, но он сумел бы
материализоваться в этой самой комнате. Вся его семья умеет проделывать
такие трюки. От этого с ума можно сойти. И все равно он бы оказался в этой
самой комнате. Иногда он появляется рядом со мной, когда я вовсе этого не
хочу. И я не могу прогнать его.
В этот момент даму увела племянница Грейди, и следующая беседа
состоялась только спустя несколько лет.
В пользу того, что между Кортландом и Стеллой существовала тесная
связь, говорит еще одно обстоятельство: после смерти Джулиена Кортланд увез
Стеллу и ее брата Лайонела в Англию, а затем в Азию; их путешествие
затянулось надолго. К моменту его начала у Кортланда уже было пятеро детей,
и всех их он оставил на попечение жены. И все-таки именно он явился
инициатором этой поездки, сам ее организовал и все время продлевал, так что
в Новый Орлеан они вернулись лишь спустя полтора года.
После Первой мировой войны Кортланд снова покинул жену и детей и на год
уехал путешествовать вместе со Стеллой. Во время семейных споров он всегда
принимал сторону Стеллы.
Все эти факты, разумеется, не являются неопровержимыми
доказательствами, но все-таки указывают на то, что Кортланд вполне мог быть
отцом Стеллы. А с другой стороны, Джулиен, несмотря на свой преклонный
возраст, также мог быть ее отцом. Истины мы не знаем.
Как бы там ни было, с самого рождения Стелла была всеобщей любимицей.
Дэниел Макинтайр, несомненно, любил ее как родную дочь, хотя, быть может, он
не знал правды.
О раннем детстве всех троих детей нам мало что известно, да и то только
со слов Ричарда Ллуэллина.
Дети взрослели, и все чаще и чаще возникали толки о семейных раздорах;
а когда четырнадцатилетняя Карлотта уехала учиться в пансион ордена Святого
сердца*, [Орден Святого сердца -- римско-католическая женская организация,
образованная во Франции в 1800 г. и посвятившая себя обучению девочек. В США
с 1818 г.] все знали, что она поступила против воли Мэри-Бет и что у Дэниела
разбито сердце и он сожалел, что дочь приезжала домой так редко. Ни один
человек не назвал Карлотту счастливым ребенком. Но до сегодняшнего дня очень
сложно собирать о ней информацию, потому что она все еще жива, и даже те,
кто знал Карлотту пятьдесят лет тому назад, боятся ее как огня и с огромной
неохотой говорят о ней.
А большинство из тех, кто готов говорить, -- ее недруги. Возможно, если
бы остальные не так боялись, мы могли бы услышать нечто, что уравновесило бы
картину.
В любом случае, еще совсем маленькой девочкой Карлотта вызывала
всеобщее восхищение своим блестящим умом. Монашки, обучавшие Карлотту, даже
называли ее гением. После окончания школы при монастыре Святого сердца она
поступила на юридический факультет университета Лойолы* [Университет Лойолы
-- частный университет католического ордена иезуитов в Новом Орлеане,
основан в 1904 г.] еще совсем юной.
Между тем Лайонел начал посещать дневную школу с восьми лет. Он был,
видимо, тихим, воспитанным мальчиком, не причинявшим особых хлопот, поэтому
его все любили. Ему наняли специального учителя, чтобы тот помогал мальчику
с домашними заданиями, и со временем Лайонел превратился в блестящего
ученика. Но он не дружил с посторонними. Вне школы он общался только с
собственными кузенами.
История Стеллы сильно отличается с самого начала. По всем
свидетельствам, Стелла была исключительно хорошеньким ребенком с мягкими
черными волнистыми волосами и огромными черными глазами. Когда начинаешь
рассматривать ее многочисленные фотографии с 1901 года по 1929-й, год ее
смерти, невольно кажется, что невозможно представить Стеллу в другой эпохе,
настолько подходила она к тому времени со своей стройной мальчишеской
фигуркой, пухлым красным ротиком и стрижкой.
На первых фотографиях она настоящая сладкая малышка с рекламы грушевого
мыла, этакая маленькая искусительница с мудрым и в то же время игривым
взглядом К восемнадцати годам она превратилась в настоящую Клару Боу*. [Боу,
Клара (1905-1965) -- популярнейшая актриса американского немого кино 1920-х
годов, одна из первых всеми признанных представительниц нового амплуа --
флаппер, что значит: девочка переломного возраста, вертихвостка.]
В ночь своей гибели Стелла, как утверждают многочисленные свидетели,
была femme fatale* [Femme fatale -- роковая женщина (фр.)] незабываемого
очарования, лихо отплясывала чарльстон в короткой юбочке с оборками и
блестящих чулках, сверкая по сторонам своими огромными глазами; ни одна
другая женщина в зале не могла похвастаться, что приковывает к себе взоры
абсолютно всех мужчин.
Когда Лайонела отослали в школу, Стелла умоляла родных позволить ей
тоже ходить в школу, так, во всяком случае, она рассказывала монашкам
Святого сердца. Ее приняли в пансион как приходящую ученицу, но через три