- В горнице он, - сказала она и подтолкнула Прохора. - Иди, иди, сынушка, помирись с ним.
   Приоткрыв дверь в горницу, Прохор спросил:
   - Можно, батя?
   Василий Петрович не сразу ответил. Он читал библию. Дочитав до точки, захлопнул книгу. Снимая очки, сурово бросил:
   - Заходи! Да прикрой дверь.
   К немалому огорчению Анны Адреевны, которая уже было прильнула ухом к дверной щели, собираясь подслушать разговор отца с сыном, Прохор плотно прикрыл дверь.
   Подойдя к столу, за которым сидел отец, Прохор почтительно вытянулся перед ним. Это понравилось Василию Петровичу.
   - Садись! - кивнул старик на стул.
   - Не беспокойтесь, батя, постою.
   - Как хочешь.
   - Я вас, батя, слушаю.
   Василий Петрович исподлобья испытующе оглянул Прохора. Подобранная, ловкая фигура сына ему тоже понравилась. "Да и хороши ж у меня все-таки дети! - с гордостью подумал он и вздохнул. - Только вот, господи, война их загубила".
   После ухода Котова Василий Петрович понял, что для Прохора наступает тяжелая минута. Если не предупредить, его могут убить. Хоть и сильно был сердит старик на меньшого сына, но сердце защемила жалость... Всю ночь он размышлял об этом. "Ведь сын же он, Прохор-то. И, по правде сказать, люблю его я, люблю, пожалуй, крепче всех своих детей... Можно ли допустить братоубийство? Да и бог мне не простит за то, что допущу убиение своего сына... Долг мой, отца, предупредить сына, спасти его от неминуемой смерти".
   - Вот что, Прохор, - сурово начал Василий Петрович. - Хоть я на тебя и дюже сердце имею, но а все же дите ты мне родное... Навроде жалко...
   "Добрый же все-таки у меня отец", - подумал Прохор.
   - Всех жалко вас, - дрогнувшим голосом продолжал старик. Он поднял рук, растопырив пальцы. - Это все едино, как вот эти пять пальцев. Каждый из них, ежели отрубить, больно. Так и каждого из вас жалко... Дети вы ведь мои... Все вы - кровь и плоть моя... И теперича вот, как зачалось это смутное время, ну и перемешалось все... Помешались все люди, помешались и вы, мои сыны... Захар пострадал на войне, побывал в плену, пришел домой, хуже дурачка стал... Все плачет... Палец ему покажи, будет плакать... Ты к красным пошел, Константин - к белым. Ты командиром стал у красных, Константин - у белых полком командует, уже чин полковника получил...
   Прохор, слушая отца, заметил, как при последних словах в его голосе прозвучали горделивые нотки.
   - Пошли вы супротив друг дружки, - продолжал старик. - И до братоубийства могете дойти... До чего мы дожили, господи!..
   Прохор умилился. "Ведь, действительно, войти только в его положение. Каково переносить его старому сердцу вражду между детьми, которых он породил, вырастил и воспитал!" Прохор хотел было сказать отцу что-то утешительное, но старик нетерпеливо отмахнулся.
   - Погоди!.. Конешное дело, разве ж так могет долго продолжаться? Да это противно богу, его священному писанию, чтобы брат с родным братом воевал, отец на сына поднялся, сын на отца... Все это антихристово смущение, а мы того не могем понять... Скоро все это закончится. Порядок будет наведен. Этим, - не выдержав, озлобленно выкрикнул старик, негодяям-большевикам, богоотступникам, будет конец... Всех их на дрючки вздернут!..
   Потемнев, Прохор взглянул на отца. "Ах, вот ты как запел, - подумал он с огорчением. - А я-то думал, что в самом деле хочешь со мной примириться".
   - Вот что, Прохор, - уже прямо перешел к делу Василий Петрович. Пока не поздно, бросай свой отряд. Бросай своих красных и переходи к брату Константину. Он тут недалечко со своим полком... Он тебя примет как брата родного, защитит от наказания...
   "Ага, вот оно в чем дело! - догадался Прохор. - Понятно. Вот, оказывается, откуда приходил Котов..." Но он до поры до времени сдерживался, желая выяснить, что еще скажет отец.
   - Бросай все, Прохор, и иди к брату, - наставительно говорил старик. - Могу сам тебя провести к нему. Не то гибель тебе неминучая. Не упасешься ты, Прохор, не упасешься. Как отец сыну говорю... Жалко мне тебя, понимаешь, упредить хочу... Подумай, не то будет поздно...
   - Что, Константин на станицу хочет напасть, что ли? - глухо спросил Прохор.
   Василий Петрович заколебался, соображая, можно ли открыть Прохору тайну, которую ему выболтал Котов, или нельзя. И, решив, что делать этого пока нельзя, нахмурился:
   - Этого я уж не знаю... Но надо полагать, раз стоит он с полком недалечко, то, конешное дело, не для прогулки он сюда прибыл...
   - Отец! - спокойно сказал Прохор. - Вначале я вас слушал с волнением... Жалко мне вас стало. Ведь правду вы сказали, тяжело вам видеть, как ваши сыновья сражаются друг с другом. Тяжело, сознаю. И понимаю вас, вам хочется, чтобы сыновья ваши в мире и согласии жили... И мне бы этого хотелось... Очень хотелось бы!.. Но почему же вы, батя, решили именно меня уговорить перейти к Константину, а не его уговариваете, чтобы он ко мне перешел? Ведь, батя, поймите, он, именно он, пошел по неверному пути, а не я... Куда вы, батя, меня зовете? На что наталкиваете?.. Вы зовете меня на то, чтобы я предал своих товарищей, горячо говорил Прохор: - Вы хотите, чтобы я пошел в услужение к белопогонщикам, генералам, помещикам, которые нас за людей не считают?.. Нет, батя, вы ошиблись. Ваш сын Прохор - не подлец!.. Он не помарает ермаковской фамилии. То, что вы предлагаете, делать я не стану. Я сознательно пошел по этому пути, никто насильно меня не тянул, и с него никогда не сверну, хотя бы мне и грозил за это сто смертей... Вот, батя, я вам все сказал...
   Василий Петрович ошеломленно смотрел на сына, не прерывая его. Ему нравился такой решительный, правдивый характер Прохора. В душе он гордился сыном. И думал о том, что, кто знает, может быть, и он, старик, будь на Прохоровом месте, тоже бы так сказал. Но ведь то, что затеяли большевики гибельное дело. И он, непокорный сын, не понимает этого. Надо открыть ему глаза, показать, что он заблуждается, и спасти, спасти его, пока можно...
   - Постой! - поднял руку старик. - Ведь раздавят же вас, как гнид.
   - Раздавят? - переспросил Прохор. - Нет, отец, советскую власть невозможно раздавить... Меня, конечно, могут убить, могут убить моих товарищей, но советскую власть убить нельзя...
   - Что там советская власть! Тебя-то изловят да убьют, дурак! - гневно выкрикнул Василий Петрович. - Жалко ж тебя!
   - Не жалейте, батя. Если убьют, то вы не жалеть, а гордиться мной тогда должны... Да и рано вы меня хороните... Еще бабушка гадала да надвое сказала - то ли убьют меня, то ли нет... У меня и моих товарищей есть руки, есть головы, есть оружие, не новички, умеем сражаться... Даром мы жизни своей не отдадим...
   - Прохор, - попробовал еще раз убедить сына Василий Петрович, - ты ж, парень, вникни в наше родительское положение. Пожалей мать. Не приведи бог, что случится с тобой так она ж не вынесет такого горя, заживо в могилу ляжет...
   - Батя, - твердо сказал Прохор, - что случится, того не миновать. Умереть в честном бою не страшно... Это честнее, чем холуйничать перед каким-нибудь офицеришкой.
   На мгновение Прохор замолк, потом тихо, с упреком сказал:
   - Ну зачем вы, батя, хотите меня с правильного пути столкнуть?.. Неужто вы так и не понимаете, где правда?
   - Хватит! - грубо оборвал его старик. - Слыхали мы такие песни... Хотел я тебе добра, хотел от смерти упасти. Как сына своего родного пожалел... Ан нет, не хочешь слушать меня... Дело твое... Прошлый год за твое своевольство, подлое хамство, я тебя выгнал из дома своего... А зараз вижу, что погибель тебе неминуемая предстоит, хотел я тебя, как родитель, выручить из беды, но ты чхать на все мои старания хочешь... Раз так, то что ж, стало быть, не о чем мне более с тобой говорить... Иди!
   - Прощайте, батя! - сказал Прохор.
   Старик промолчал, не ответил.
   На кухне мать с сияющим лицом кинулась к Прохору.
   - Ну, что, сынок, помирились?
   - Нет, мамуня, - грустно покачал головой Прохор. - Не помирились... Наоборот, еще больше разошлись...
   - О господи! - простонала Анна Андреевна. - И что уж ты, сынушка, такой непокорный... В кого ты только такой и уродился? Покорился б ты отцу, ведь родитель он.
   Прохор привлек к себе мать.
   - Мамушка, родимая моя, ведь отец требует невозможного. Он хочет, чтоб я предал своих товарищей и перешел бы к белым... Ну разве я могу на это пойти?
   - Не знаю, родной мой, - всхлипнула мать, - не знаю... Ты молодой, грамотный, лучше моего разбираешься во всем... тебе виднее. Только перечить бы отцу не надо. Ведь он, небось, зла тебе не хочет.
   - Вот именно он хочет зла мне, - выкрикнул Прохор. - Если б не хотел, он не стал бы предлагать мне идти на такую подлость... Прощай, дорогая маменька, - расцеловал он ее. - Не знаю, когда теперь и увижу тебя. Надвигаются суровые дни...
   - Прощай, соколик мой, - зарыдала старуха.
   X
   Станция Гашун превратилась в сплошной табор. Здесь скопилось несколько десятков тысяч человек. Повсюду в хаотическом беспорядке стоят арбы и телеги с задранными оглоблями. На возах навалена домашняя рухлядь. И чего только нет здесь: самовары и кошелки, сундуки и ящики с визжащими поросятами, ведра и перины, шубы, тарелки, сковороды.
   На оглобли наброшены брезент и рваные одеяла. Под тенью их сидят целые семейства.
   Сплошной гам стоял над лагерем: крики, плач детей, смех, матерная ругань.
   Где-то назойливо, звонкоголосо визжит гармошка. Чей-то хриплый бас пытается под ее аккомпанемент напевать:
   Вы развейтеся, черные ку-удри,
   Над мо-оею больной го-оловой...
   Где-то надрывно, безутешно плачет женский голос над покойником:
   - И на ко-ого же ты на-ас остави-ил...
   Рядом озлобленный голос мужчины кричит:
   - И выпью, чертова дура!.. Тебе какое дело, ведьма ты проклятая!..
   Старики чинят обувь, бабы у дымящихся костров стряпают.
   Между возами иногда пробегают партизаны с винтовками, обвешенные гранатами, пулеметными лентами. На приземистых лошаденках носятся взад-вперед кавалеристы.
   Вокруг лагеря, далеко в поле, расставлены посты, дозоры. Беспрестанно по дорогам носятся конные разведки.
   В Гашуне расположились беженцы из сальских хуторов и станиц, со Ставрополья, согнанные белогвардейскими бандами со своих насиженных долгими годами мест.
   Здесь собрались и все партизанские отряды, организованные по станицам и селам Сала и Ставрополья для борьбы с белогвардейщиной, скопилось до десяти тысяч пехотинцев и до трех тысяч конников.
   Это была немалая сила, способная, если ее правильно использовать, сделать многое. Но пока она еще не была организована.
   Каждый такой отдельный отряд был свободен в своих поступках, действовал самостоятельно на свой риск и страх. Не подчиняясь общему командованию, такой отряд мог внезапно, без согласования с другими отрядами, вступить в битву с противником. Мог также неожиданно, не поставив никого в известность, прекратить сражение и отойти...
   К тому времени бывший луганский слесарь Климент Ворошилов в невероятно трудных условиях, окруженный со всех сторон белогвардейскими полчищами, проделал во главе V украинской Красной Армии беспримерный по героизму путь от Луганска до Царицына...
   Когда стало известно, что германские войска и петлюровцы вторглись на Украину, Ворошилов с отрядом луганских рабочих бросился навстречу оккупантам и в апреле 1918 года у Основы, под Харьковом, нанес им поражение.
   Но силы немцев были большие. Под нажимом вражеских штыков Ворошилов отошел к Луганску. Погрузив там свою армию в эшелоны, с боями стал отходить на линию Каменская - Лихая. Немцы попытались отрезать его армию, но это им не удалось. Армейцы Ворошилова отбросили врага и вывели свои эшелоны на линию Лихая - Царицын.
   Контрреволюционное восстание захлестнуло тогда Область войска Донского. V армия оказалась отрезанной. С огромными трудностями, в ожесточенных боях Ворошилов пробивался со своей армией к Царицыну. По пути движения V армии к ней примыкало много казачьей бедноты, крестьян и рабочих...
   Восемьдесят пять эшелонов, один за другим, медленно ползли по железнодорожному пути. Вокруг них гремела артиллерийская и ружейная перестрелка...
   Днем армейцы вели бои с белогвардейцами, а ночью восстанавливали взорванные ими мосты, укладывали рельсы.
   Через три месяца невероятно трудного пути, ожесточенных сражений с белогвардейцами, восстанавливая взорванные мосты, разрушенные железнодорожные насыпи и дороги, армия Ворошилова, наконец, пришла на помощь царицынским защитникам.
   С Ворошиловым пришли в Царицын закаленные в битвах луганские металлисты, донбасские шахтеры, морозовские железнодорожники, донская казачья беднота...
   Реввоенсовет назначил Ворошилова командующим вновь сформированной X армии, в которую влилась вся V армия.
   Придавая большое значение силе сальских и ставропольских партизан, находящихся на станции Гашун, Ворошилов послал туда своего начальника штаба Черемисова для организации из этих разрозненных партизанских отрядов мощной, сплоченной силы.
   Приехав на станцию Гашун, Черемисов сейчас же собрал командиров партизанских отрядов на совещание. Открывая его, он сообщил, что приехал в Гашун с целью объединить все партизанские отряды под одно общее командование, реорганизовав отдельные партизанские отряды в полки регулярной Красной Армии. Это вызвало протест командиров:
   - Що це таке, братцы? - вопил дюжий, плечистый командир в надвинутой на глаза кубанке. - На який дьявол я буду свий отряд в регулярну часть переводить, а?.. Це ж не старорежимна власть! Я и мои хлопцы не для того ж завоевывали соби власть, щоб опять охвицерам честь отдаваты... Ни! Не дам свий отряд на измыву, що хочете, то и робыте...
   - Вирно слово, брату! - подхватывал второй. - Як зачиналы с беляком воеваты, так и будемо заканчиваты... Так ми свободны, що хочем, то и робым. Куды хочем, туды и пидем, хочем - воюем, хочем - отдыхаем...
   - Не желаем переходить в регулярну часть!
   - Не желаем!
   Начальник штаба X армии Черемисов, румяный, высокий мужчина лет тридцати пяти, одетый в защитный френч, опоясанный боевыми ремнями, стоя за столом, внимательно и спокойно оглядывал взволнованных, покрасневших от негодования, шумевших партизанских командиров. Он отлично понимал их настроение. Ясно, командирам партизанских отрядов, привыкшим к вольнице, не легко будет согласиться с переходом к железной дисциплине и слаженной организационности регулярной войсковой части.
   - Товарищи! - крикнул Черемисов. - Если мы будем все так разом кричать и шуметь, то мы ни о чем не договоримся... Прошу выступать в порядке очереди. Кто возьмет слово?
   - Можно мне сказать, - попросил слова Буденный, также присутствовавший на совещании.
   - Пожалуйста, товарищ, - сказал Черемисов. - Прошу.
   - Мне, товарищи, стыдно за вас, - сказал Буденный, обращаясь к притихшим командирам. - Что вы устроили тут такую ярмарку?.. Шум и крики, как в цыганском таборе... Если б вы были анархистами, то тогда понятно, но вы ведь большевики. Вот вы сейчас кричите, возражаете, не хотите влить свои отряды в регулярные части Красной Армии. Почему? По каким причинам?.. Не хотите оторваться от подолов своих жинок...
   Взорвался смех.
   - О це ты правду кажешь, Буденный, - под хохот своих товарищей выкрикнул кто-то. - Воно же слаще воеваты с жинкой на кровати, чим в поле с беляками...
   - Вот и я об этом говорю, - продолжал Буденный. - Разве ж мы победим белогвардейцев, если не все вместе будем воевать с ними? Никогда не победим... Товарищ Черемисов правильно предлагает нам объединиться под одно командование. Очень правильно! Когда мы объединимся, то станем в тысячу раз сильнее, и как только мы перейдем в регулярную армию, так сейчас же всех нас зачислят на армейское денежное и продуктовое довольствие. Будут снабжать обмундированием и оружием. А если мы будем воевать по старинке, по-партизански, то кто же нас будет снабжать?..
   - У белых будемо отбивать! - крикнул из толпы командиров чей-то не совсем уверенный голос.
   - Я знаю, Куценко, как ты отбиваешь трофеи, - засмеялся Буденный. Однажды белые так за тобой гнались, а ты так от них тикал, что последние штаны потерял.
   Командиры захохотали:
   - Це ж правда истинная!.. Куценко так от билых тикал, що с него шаровары соскочили... Хо-хо-хо!..
   - Товарищ Буденный правильно говорил здесь, - снова обратился с речью к партизанским командирам Черемисов. - Воевать дальше по-партизански нам нельзя... Пришла пора сколотить крепкую, сознательную, дисциплинированную Красную Армию...
   Большинство командиров согласилось объединить свои отряды.
   Все эти партизанские отряды вскоре были сведены в 37-ю стрелковую дивизию. Начдивом был назначен один из командиров партизанских отрядов некто Шевкопляс, солдат в прошлом.
   Прощаясь с Шевкоплясом и Буденным, Черемисов сказал:
   - Поеду в Царицын, доложу обо всем Реввоенсовету. Думаю, что товарищ Ворошилов да и все остальные будут довольны организацией дивизии. Мне кажется, что, возможно, к вам еще кто-нибудь из Реввоенсовета приедет, посмотрят, как вы тут воюете... Возможно даже, что приедет сам командующий армией товарищ Ворошилов...
   - Хорошо было бы, если б приехал товарищ Ворошилов, - проговорил Буденный. - Вы скажите товарищу Ворошилову, что мы его просим приехать.
   - Хорошо, товарищ Буденный, передам вашу просьбу, - пообещал Черемисов, пожимая ему руку. - Я думаю, что товарищ Ворошилов приедет к вам.
   XI
   Из рассказа Нади да и намеков отца Прохору стало понятно, что против его отряда что-то замышляется. По-видимому, как проговорился отец, брат Константин подошел с значительным отрядом белогвардейцев к станице и готовится захватить ее.
   "Шалишь, голубчик, - думал Прохор, - впросак мы не попадемся. Сумеем дать отпор".
   Прохор подготовился к встрече белых: на подступах к станице стояли заставы, по дорогам двигались разъезды; разведчики часто уезжали верст на пятнадцать-двадцать от станицы и не видели белых. "Где же Константин со своим отрядом?" - недоумевал Прохор.
   Убедившись в связях Свиридова с Константином, Прохор решил арестовать его и послал к нему с этой целью Сазона Меркулова с двумя красногвардейцами. Но они вскоре вернулись ни с чем.
   - Убег Максимка, - угрюмо заявил Сазон.
   - Как - убег? - поразился Прохор.
   - А очень просто, - невозмутимо стал объяснять Сазон. - Шагнул одной ногой, а потом другой - и скрылся...
   - Брось дурачиться! - прикрикнул Прохор. - А где Адучинов?.. Звонарев?..
   - Адучинов тоже убежал, а Звонарев в ревкоме.
   - Какой же я дурак! - хлопнул себя по лбу Прохор. - Прошляпил. Надо бы его раньше арестовать. Как же это получилось?
   - Не знаю, - ответил Сазон.
   - Да я тебя не спрашиваю. Пошел ты к черту... Почему ты не арестовал Звонарева?
   - Не за что.
   - Как - не за что?
   - А за что его арестовывать? - пожал плечами Сазон. - Парень он неплохой... ни в чем не виноват.
   - Брось рассуждать, - вскипел Прохор. - Веди его сюда!
   - Слушаюсь! - козырнул Сазон и, крутнувшись, зашагал к правлению, в котором теперь разместился ревком.
   Вскоре он привел растерянного Звонарева.
   - Здорово, односум! - приветливо поздоровался он с Прохором, протягивая руку.
   Прохор взглянул на Звонарева. Лицо у того было такое открытое, простодушное, что, казалось, заподозрить его в чем-нибудь злостном никак было нельзя.
   - Здравствуй! - пожал его руку Прохор. - Где Свиридов?
   - Черти его знают, куда он девался, - в недоумении пожал плечами Звонарев. - Понятия не имею, куда они с Адучиновым девались... Позавчера еще пропали. Мне ничего не сказали... Может, на хутора какие с проверкой поехали. Да лошади наши все на месте... На чем они поехали, шуты их ведают.
   Прохор следил за выражением лица Звонарева. Но тот держался так естественно и просто, что подозрений никаких не вызывал. Видимо, он и в самом деле ничего не знал о Свиридове. Вряд ли он мог так искусно притворяться.
   - Ну ладно, - сказал Прохор, - выясним. Кто замещает Свиридова?.. Ты, Звонарев?
   - Приходится мне, - ответил тот. - Кто ж будет? Ведь я как-никак, а член ревкома... Вот только человек я несведущий, многому ума не могу приложить... Подождем Максима, а ежели он скоро не явится, то, Прохор Васильевич, прошу, избавь меня от этого дела... Ну какой из меня работник ревкома? Когда меня назначали на эту должность, я Христом-богом умолял, просил, чтоб меня оставили в покое... Так и слушать не хотели, говорят, послужить надо народу... А сейчас создалось такое положение, что и не знаешь, что надобно делать. С окружной властью никакой связи нету... И я не знаю даже, кто сейчас в Великокняжеской - белые или красные...
   - Ладно, Павел, - пообещал Прохор. - Поработай еще немного... Соберем съезд, соберутся делегаты со всей станицы и изберем Совет новый...
   - Когда это будет? - уныло спросил Звонарев. - "Кукушечка куковала, не знала про чего..."
   - Скоро. Вот подуправимся с делами.
   - Не хочу, Ермаков, ей-ей, не хочу! - горячо заговорил Звонарев. Больно уж ответственность большая. Ты лучше запиши меня в свой отряд... Я с большой охотой запишусь к тебе...
   - Нет, Звонарев, в отряд ты всегда успеешь записаться, а вот станица без власти не может ни на минуту оставаться...
   Несколько дней в станице было спокойно. Разъезды, выезжавшие верст за двадцать, по-прежнему нигде белых не видели. Так прошло еще несколько дней. Но однажды ранним утром вдруг за станицей послышалась беспорядочная стрельба, Прохор спал на диване в учительской школы, превращенной в штаб отряда. При первых же выстрелах он вскочил с дивана и начал торопливо одеваться.
   На полу, на разостланной попоне, разметавшись от духоты, спали его ординарец Сазон Меркулов и Дмитрий Шушлябин.
   - Сазон, коня! - крикнул Прохор.
   Но Сазон, сладко всхрапнув, повернулся на другой бок, даже никакого внимания не обратив на приказание командира.
   - Коня, черт! - в ярости взревел Прохор и с силой толкнул Сазона ногой в бок. - Вставай!.. Живо!.. Вот захватят тебя белые, к черту порубают!.. Вставай, Дмитрий!
   - А-а?.. - вдруг, как ужаленный, привскочил Сазон.
   - Белые? - крикнул Прохор. - Слышишь, стрельба какая!
   Сазон прислушался, проворно поднялся с постели и надел сапоги. Вопросительно поглядывая на Прохора, поспешно одевался и Дмитрий Шушлябин. Прохор посмотрел на Сазона, тот вздрагивал.
   Не желая, чтобы подумали, что он трусит, Сазон, щелкая зубами, выдавил:
   - Н-навроде что-то холод-новато.
   - С ума ты сошел!.. - усмехнулся Прохор. - Духота, хоть рубахи выжимай... а тебе холодно... Трусишь, проклятый, трусишь... Только что стрельбу услыхал, а уже затрусил. Что ж из тебя будет, когда в рукопашную придется сойтись, а?.. Эх ты! - с презрением кинул ему Прохор.
   - Я трушу? - даже присел от обиды Сазон. - Я?.. Ну ладно, я ж те покажу, какой я трус... Я те покажу!..
   - Ладно. Седлай вот лучше коней быстрее.
   Сазон, на ходу накинув ремень шашки через плечо, побежал выполнять приказание.
   Прохор велел Дмитрию разбудить красногвардейцев, спавших в классах.
   - Пусть приготовятся и ждут моих приказаний, - сказал он.
   - Готовы лошади! - крикнул с улицы Сазон.
   - Ты будь здесь, - сказал Дмитрию Прохор. - Если для чего понадобишься, я тогда скажу...
   Повесив бинокль на грудь и взяв плеть со стула, Прохор вышел на крыльцо. Сидя верхом на своей лошади, Сазон держал в поводу прекрасного высокого лысолобого жеребца светло-рыжей масти. Жеребец, стоя на своих тонких, словно выточенных, стройных ногах, нетерпеливо стучал правым копытом, словно требуя скорее ехать. На восходящем солнце конь отливал золотом. Умными глазами он покосился на Прохора.
   Прохор хотел было уже сбежать с крыльца и сесть в седло, как вдруг увидел быстро мчавшихся по улице всадников. Он задержался, дожидаясь их.
   На взмыленных, тяжело дышавших лошадях к школе подскакали казаки, два друга - Дронов Терентий и Дубровин Силантий...
   - Товарищ командир! - взволнованно заговорил Дубровин, рыжеватый казак с голубыми глазами и огромным всклокоченным чубом, торчавшим из-под лихо сдвинутой набекрень фуражки. - Беда! Были мы в разъезде вот с ним, кивнул он на Дронова, приземистого брюнета, - да напоролись на беляков... Они нас обстреляли. Был с нами еще Земцов Андрей... Так его, должно, ранили иль убили, одним словом, в плен забрали... Гнались за нами белые до самой станицы... Целая сотня гналась... Едва ускакали. Лошадей загнали...
   - Где вы встретились с белыми? - спросил Прохор.
   - Где мы повстречались-то? - в свою очередь спросил Дубровин у своего товарища.
   - У Медвежьей балки, - ответил тот. - Знаешь, Прохор Васильевич, где наш станичный табунный расход? Ну вот там, недалечко.
   - Много их?
   - Много, - ответил Дубровин, - я ж говорю, что за нами сотня, не менее, пылила... А там у них, черт их знает сколько. Мы ж не видали всех...
   - Отдыхайте здесь, - сказал Прохор, - кормите лошадей... Поедем, Сазон!
   Сбежав по ступенькам крыльца, Прохор, как птица, взлетел на жеребца и помчался за станицу, туда, где слышалась стрельба. Сазон догнал его.
   Когда они выскочили с окраины станицы и, поднимая клубы жаркой пыли, помчались по дороге, намереваясь проехать к заставе, находившейся в займище, вокруг послышался посвист пуль. Как градины, вспарывая знойный воздух, пули тяжело падали на дорогу.
   Белые, засев за гребнем, зорко контролировали дорогу из станицы, держали ее под обстрелом.
   - За мной, Сазон! - крикнул Прохор, круто сворачивая в рощу.
   В роще стояла влажная прохлада. Потревоженные стрельбой, взбалмошно орали грачи, бестолково мечась над вербами. Пули сюда не достигали. Лишь редкие из них, посвистывая, шуршали вверху в листве.
   Стрельба теперь слышалась отовсюду. Прохор догадывался, видимо, белые с ночи накапливали свои силы вокруг станицы для того, чтобы к утру охватить ее со всех сторон и не дать выйти из нее ни одному красногвардейцу. И теперь, окружив станицу, белые завязали перестрелку с заставами красных.