— А кто там у тебя, в этой камере?
   — Есть там один…
   С него точно сдуло всякое благодушие.
   — Ладно, не буду тебя мучить. Преждевременно привлекать тебя к следствию, однако медлить тоже рискованно, можно упустить…
   Слава ничего не понимал.
   — Что упустить?
   — Ниточку… — Семин хитро прищурился. — Ты, Ознобишин, не удивляйся, я решил провести очную ставку.
   — С кем?
   — Сейчас увидишь.
   В дверь аккуратно постучали.
   — Можно! — крикнул Семин…
   Дверь отворилась, и в сопровождении Егорушкина в комнату вошел Выжлецов.
   Вот уж кого Слава никак не ожидал увидеть!
   — Входите, гражданин Выжлецов, — произнес Семин безучастным голосом. — А ты можешь идти, — обратился он к Егорушкину. — Постой пока в коридоре.
   Семин преобразился. Оказывается, Слава плохо его знал, это был совсем уже не тот Семин, который только что хоть и снисходительно, но доброжелательно разговаривал с Ознобишиным, он разом превратился в холодного, настороженного и расчетливого следователя, который если и не все знает, то обязательно все узнает.
   — Садитесь, — пригласил он Выжлецова, как бы вовсе его не замечая.
   — Покорно благодарим, — сказал Выжлецов.
   — Садитесь, — повторил Семин так непререкаемо, что Выжлецов тут же сел, настороженно уставившись на Семина.
   — Итак, гражданин Выжлецов…
   Рыжие усики топорщатся не вверх, а вниз, и голубые глазки поблескивают не так уж весело, в них и наглость, и страх.
   — Гражданин Выжлецов, вы знакомы с этим человеком? — спрашивает Семин, указывая на Славу.
   — Как же, как же! — соглашается Выжлецов. — Товарищ Ознобишин. Кто ж его в волости не знает!
   — Он вам не товарищ, а гражданин, — поправляет Семин. — Сколько вас учить?
   — Пускай гражданин, — соглашается Выжлецов.
   — А вам известен этот человек? — обращается Семин к Славе.
   — Встречались.
   — Между вами проводится очная ставка, — поясняет Семин. — Гражданин Выжлецов находится под следствием по обвинению в хищении гарнцевого сбора, — Семин загибает палец, а Выжлецов слегка кивает, — раз, в незаконном хранении огнестрельного оружия, — Семин загибает второй палец, а Выжлецов кивает, — два, в агитации против выполнения продналога — три, и четыре — в убийстве гражданина деревни Рагозино Быстрова…
   — Ни в коем разе!
   Выжлецов вскакивает.
   — Сидите… Быстрова Степана Кузьмича на почве политический мести, — договаривает Семин.
   — Ни в коем разе! Откуда такой поклеп? Новости…
   Выжлецов только что не кричит.
   — К нам поступило заявление товарища Ознобишина, что вы совместно со своими сообщниками совершили убийство.
   — Да что ж ето деется?! — Выжлецов вытягивает руку в сторону Славы. — Побойтесь бога, товарищ Ознобишин, откуда вы это только взяли?
   — Гражданин Ознобишин.
   — Ну, нехай гражданин. Но зачем такую напраслину…
   — Вы же сами рассказывали мне об убийстве Степана Кузьмича.
   — Кто? Я? Да вы не в себе, товарищ… извиняюсь, гражданин Ознобишин.
   — Подождите, — останавливает Семин обоих. — Давайте уточним. Гражданин Выжлецов, вы были на похоронах Быстрова?
   — Не был.
   — Как не был? Вас же там видели?
   — Я в Корсунское совсем по другому делу прибыл — сбрую купить, не приезжал я на похороны, а тут мужики говорят, Быстрова Степана Кузьмича хоронют, пойдем, поглядим, ну я и пошел.
   — А на обратном пути просили Ознобишина подвезти вас?
   — Просил.
   — Дорогой вы и рассказали ему, как произошло убийство.
   — Ни в жисть.
   — Что ни в жисть?
   — Не рассказывал.
   — А что рассказывали?
   — Ничего не рассказывал.
   — Так всю дорогу и молчали?
   — Зачем молчать, обсуждали.
   — Что обсуждали.
   — Ну, про налог, какое теперь облегчение крестьянам вышло.
   — Товарищ Ознобишин, а вы что скажете?
   — Он мне дорогой подробно рассказал, как произошло убийство Быстрова.
   — Ни в жисть.
   — Да как же вы… Вы подробно рассказывали. Врете вы сейчас!
   — Неужто я уж такой дурной, чтоб на самого себя наговаривать?
   — Значит, не признаетесь?
   На глазах Выжлецова выступают слезы.
   — Гражданин… Гражданин начальник! Ладно, позвольте мне признаться…
   — Да я же того и добиваюсь!
   — Не хотелось обижать товарища Ознобишина, но, если настаивают, я скажу, как все было.
   Семин приготовился записывать.
   — Пьяненькие они были.
   — Кто?
   Кивок в сторону Славы.
   — Выпимши были после похорон, всю дорогу плакали, убили, говорят, убили они его…
   — Кто они?
   — А это уж вы товарища Ознобишина спросите.
   — Значит, не сознаетесь в убийстве?
   — Да я рад бы, но ежли не убивал…
   Семин повысил голос:
   — Егорушкин!
   Тот тут как тут.
   — Увести.
   Выжлецов остановился в дверях.
   — Когда отпустите, гражданин начальник?
   Дверь за Егорушкиным и Выжлецовым закрылась.
   Семин побарабанил пальцами по столу, вздохнул и сразу подобрел:
   — Убедился?
   — Но он же мне рассказывал!
   — А он утверждает, что не рассказывал. Да еще контробвинение тебе предъявил. Хорошо, я знаю, что ты не пьешь.
   — Но как же быть?
   — Искать, выяснять, проверять. Не так-то все просто, Ознобишин, как тебе кажется. Может, он тебя разыграл, а может, и правду сказал. Обнаглел от радости, что Быстрова похоронили, и решил растоптать в тебе душу. Обрез у него нашли. Допросим его дружков, может, кто и расколется. Тут, брат, посерьезней дела могут открыться, чем это убийство.
   Слава ушел от Семина подавленным. Действительно, не так-то все просто, и даже не только не просто, а очень даже сложно. Нет, не хотел, бы он быть на месте Василия Тихоновича Семина!


39


   Так, ни шатко ни валко, наступил срок очередной уездной конференции, полтора года без малого проработал нынешний состав укомола. Ознобишина, Железнова и Ушакова водой не разольешь, не подберешь лучшего президиума, и не то чтобы их скрепляла личная дружба, они разные люди и по стремлениям, и по характерам, но для работы лучшего сочетания не найдешь: один порывист, горяч, честен, до крайности принципиален, загорается сам и умеет зажечь других; другой деловит, сдержан, трудолюбив, обладает здоровой крестьянской сметкой, помогающей ему трезво решать возникающие задачи; третий фантазер и скромник, постоянно заглядывает в завтрашний день, к тому же оратор и музыкант; секретарь, заведующий орготделом и заведующий отделом политического просвещения. Нет, эти ребята не подкачают, не подведут, расшибутся в лепешку, кровь из носу, а дело сделают; когда такие ребята попадали на фронт, они умирали, но не оставляли позицию.
   Нельзя сказать, что у них нет личной жизни, работа — главное содержание их жизни, но личные отношения с людьми заставляют каждого идти своею дорожкой. Железнов собирается жениться. Да, жениться! Он старше Ознобишина на три года, по деревенским понятиям у него критический возраст; о том, что он хочет жениться, знают все, а на ком — не имеют понятия, знают только, что невеста из родной деревни Железнова, что он с нею встречается уже третий год и что после свадьбы она переедет к нему в Малоархангельск. У скрытного Ушакова дела посложнее. Дом для матери он построил или почти построил. Хоровым кружком в клубе руководит, кружок дрянной, малочисленный, девушкам хочется петь романсы, а он заставляет их петь революционные песни и обязывает посещать кружок в порядке комсомольской дисциплины. Ушаков хочет заниматься серьезной музыкой, а они не хотят; Крестоположенского переманить в клуб не удалось, не может клуб платить столько, сколько платят попы; учиться Ушакову не у кого, после выговора он обходит собор за версту, все идет к тому, чтобы забросить музыку. Но речи он говорит по-прежнему пламенно, английский язык продолжает изучать и в международных делах разбирается не хуже Чичерина. Сложнее всего дела обстоят у Ознобишина. В иные дни у Славы появлялось ощущение, что со смертью Быстрова кончилась его собственная молодость, озаренная огнем, зажженным неистовым Быстровым. Смерть Степана Кузьмича на какое-то, время обособила его. Он редко бывал в Успенском, с мамой и Петей виделся всего несколько раз, а с Марусей и того меньше. Слишком много было забот о множестве мальчишек и девчонок, искавших свой путь в жизни.
   Слава готовился к отчетному докладу. Перед ним заметки Железнова и дневники Ушакова, отчеты инструкторов, сводки, справки и сведения, продукт творчества Франи Вержбловской и других сотрудников укомола.
   Они неплохо поработали, никто не сидел сложа руки.
   Но иногда Слава задумывался: а что же все-таки составляет суть комсомольской работы?
   Работала партия, уездный комитет, волкомы, сельские ячейки отвечали за все, за деятельность Советов, за сельское хозяйство, народное просвещение, уборку, налоги, школы, избы-читальни, торговлю, кооперацию… Невозможно перечислить все объекты, которые находятся в сфере внимания партийных организаций. А что делали комсомольцы?… Помогали партии!
   Так в большой рабочей семье главная забота о семье лежит на плечах родителей, они ходят на работу, приносят в дом заработки, занимаются хозяйством, кормят, одевают и воспитывают детей. А подросток в такой семье, если он любит родителей и вырастает человеком, помогает родителям — и дров наколет, и печь истопит, и посуду помоет, и с младшими сестренками и братишками займется, все мимоходом, почти незаметно, и так оно и должно быть. Но вот уезжает подросток из дома — то ли учиться, то ли зарабатывать кусок хлеба… И как же пусто становится в доме, как невозместима незаметная работа, которую ему удавалось делать, как трудно без него. Вот так же трудно, пожалуй, пришлось бы партии без комсомола!
   Поэтому-то Слава, должно быть, и испытывает глубокое удовлетворение, сознавая себя помощником Шабунина.
   До конференции всего два дня, и Слава сидит дома и не отрываясь пишет отчетный доклад.
   За окном май, цветут яблони, нежный аромат наполняет воздух, жужжат умницы пчелы…
   Опять обновляют изгородь малоархангельские мещане, горсовет, опять сдал им в аренду сад, только на этот раз Ушаков уже не вступил в артель.
   Слава просматривает дневники Ушакова, тот отмечает все, что связано с его деятельностью, посещения школ, лекции в клубе, занятия кружков, книги, которые успел прочесть…
   Эмма Артуровна дважды уже приносила Ознобишину кофе в граненом стакане, вставленном в мельхиоровый подстаканник, она болтлива как сорока и как сорока любит блестящие вещи.
   — Выпейте, — заботливо говорит она. — Кофе вас подбодрит.
   Кофе желудевый, куплен в потребиловке, но все же кофе.
   Под вечер под окном появляется Ушаков.
   — Пишешь? — спрашивает он, приподнимаясь на цыпочках и заглядывая в окно.
   — Пишу.
   Он охотно пошел бы с Никитой погулять по городу.
   — Тебе помочь?
   — Кончаю уже.
   — Ну, пиши, пиши.
   Позднее к Славе заходит Коля Иванов, посоветоваться, кого из волостных работников выдвинуть в состав уездного комитета.
   И уже совсем поздно вечером, когда не помогает даже желудевый кофе, в дверь осторожненько стучат.
   Кого еще несет?
   — Войдите!
   Франя Вержбловская. Кудри перетянуты голубой лентой, голубой фланелевый халатик.
   — К тебе можно?
   — Что спрашивать, раз вошла. Тебе чего?
   Не ответила, прошла от двери к окну, бросила взгляд на стол, похоже, не знала, с чего начать разговор.
   — Написал свой доклад?
   — Написал.
   — Воспользовался моими материалами?
   — Воспользовался.
   Ведь не за этим она пришла?
   — Разложил все по полочкам?
   Это уже что-то новое.
   — Не понимаю тебя…
   Она опять прошлась по комнате.
   Что-то нужно, раз пришла, да еще в такое неурочное время.
   — Скажи, Слава, Чевыреву вы снова выберете в уездный комитет?
   — Конечно. Даша отлично работает. Дросковская организация вообще… Как это говорится?… На подъеме.
   — Везет же!
   Франя только что не выкрикнула это слово, вырвалось оно у нее с надрывом.
   — То есть как это везет?
   — Все у нее есть, и работа, и семья…
   На мгновение Франя замолчала.
   — А у тебя чего нет?
   — Замуж вышла не по-комсомольски, а вы простили, — продолжала Франя, точно не слыша вопроса Славы.
   — Дашу обстоятельства вынудили венчаться, — не в первый раз попытался Слава оправдать Чевыреву. — В том-то и противоречие! Мы с Дашей тогда серьезно поговорили. Религия в деревне еще ох как сильна! Не обвенчайся она в церкви, мы бы потеряли ее как комсомольского работника. Сойдись Даша со своим мужем без венчания, да еще роди ребенка, знаешь, как бы она выглядела в глазах людей?
   — Вот вы все: Даша, Даша… — упрекнула Франя, нет, не Славу, а, похоже, весь укомол. — А вам не Дашу убеждать, а людей… Вы как за одного уцепитесь, так и не отстанете, а люди у вас в стороне…
   — Слушай! Ведь не о Чевыревой ты пришла со мной разговаривать на ночь глядя? О Даше вопрос решен, а не согласна — выступай, давай отвод Даше, мне, кому угодно…
   — Ты ничего не понимаешь!
   О чем она? Чего Слава не понимает? Нет, она пришла не о Чевыревой говорить. Тут что-то не то. Когда Франя вошла, в халатике, с голубой ленточкой, она показалась такой миленькой, нежной, даже легкомысленной, а на самом деле она чем-то встревожена, ей не по себе…
   — Ты помнишь диспут?
   — Какой диспут?
   — Ну… о свободной любви. О семье, о браке. О том, какой должна быть семья в коммунистическом обществе?
   — Что это ты вспомнила о диспуте?
   — Дура я разнесчастная, вот почему!
   Она вдруг бросилась на кровать, ткнулась носом в подушку и заплакала.
   Слава даже испугался.
   — Что ты делаешь? Встань, встань, могут увидеть в окно…
   Но это ее, кажется, мало волновало, она села и, все еще жалобно всхлипывая, сказала:
   — Ну, почему, почему у нас в укомоле, кроме меня, нет ни одной девушки? Один ты как девушка, вот потому я к тебе и пришла.
   Слава молча проглотил это сравнение, хотя Франя говорила будто и в похвалу ему. Девушка… Он давно уже мужчина, а она — девушка! У него самого есть девушка.
   Может быть, это свойство характера, может быть, сказывалось влияние матери, но грязные мысли не появлялись у него в голове, не то, чтобы он не знал темных сторон жизни, знал, что существуют и горечь, и боль, и смерть, сталкивался с несчастьями и разочарованиями, но темное и мрачное не оборачивалось в его глазах грязью и пошлостью.
   Зачем Франя к нему пришла? Очень ее тревожит, написал он свой доклад или не написал! Да у него самого доклад выскочил сейчас из головы.
   — Ты успокойся, успокойся, ты просто устала, мы все устали, сколько всяких бумаг перед конференцией…
   Он сочувствовал Фране, вся статистика лежала на ней, учетные карточки, членские взносы.
   — Вам мало дела до людей, а Даша, если и пошла против себя, так только из-за людей…
   Опять она помянула Дашу, а думала о себе, о себе она сокрушалась. Лента сползла, волосы растрепались, войди кто сейчас в комнату, зареванное лицо Франи вызвало бы самые рискованные предположения.
   — Что скажут люди? Что скажут люди? — только что не закричала Франя, хватая Славу за руку.
   — О чем ты?
   — Да я же в положении, — тихо произнесла Франя. — Только ты никому…
   — В каком положении? — строго спросил Слава. — Ты о чем?!
   Все-таки он был наивен и для своих лет, и для должности, какую занимал, на минуту подумал, что у Франи нехватка членских взносов, все эти ленточки и халатики большой соблазн, но предположение это как пришло, так и ушло, истина вдруг дошла до него, — оказывается, вот почему Франя напомнила Славе о диспуте!
   Какой будет семья в коммунистическом обществе…
   А до коммунистического общества еще очень даже далеко. Ей будет сорок, а может быть, и пятьдесят лет, когда она будет жить в коммунистическом обществе. А до тех пор…
   — Я боюсь людей, понимаешь, боюсь людей, — шептала Франя. — Что они обо мне подумают?
   «Черт побери, можно ли быть таким недогадливым! — упрекнул себя Слава. — Неприятная история! А впрочем, почему неприятная? Естественная история. И самое правильное, что должна сделать Франя, — выйти поскорее замуж. Есть же у ребенка отец? Вот пусть она за него и выходит. Самое милое дело. Вечно эта Франя что-нибудь да выдумает!»
   — А почему бы тебе не выйти замуж? — мягко произнес Слава. — Самое естественное дело.
   Но тут Франя залилась слезами еще сильнее.
   — Он не может, он не может, я не могу выйти за него…
   — То есть как это не может? — возмутился Слава. — Что за ерунда! Кто это?
   В самом деле, кто это? Слава не замечал, чтобы за Франей кто-нибудь ухаживал. Никто к ней не ходит, да и сама она большую часть свободного времени проводит дома, разве что изредка сбегает в клуб. Просто не на кого даже подумать.
   Франя замотала головой.
   — Нет, нет…
   — Что — нет?
   — Я его не могу назвать.
   — Франя!
   — Я его никогда не назову!
   Слава начал сердиться.
   — Не веди себя как круглая дура! В конце концов я секретарь комитета, я твой руководитель, я обязан тебе помочь. Я не из пустого любопытства спрашиваю, я реально могу помочь.
   Франя опять отрицательно замотала головой.
   — Нет.
   — Что — нет?
   — Ты мне не поможешь.
   Слава обиделся:
   — То есть как это не помогу?
   Франя наклонила голову.
   — Ты не можешь.
   Слава возмутился:
   — Да мы его в порядке комсомольской дисциплины… — «Впрочем, что это я? А если он не комсомолец? Да нет, не может быть!» — А если не комсомолец, все равно обяжем. Знаешь, что такое сила общественного мнения?
   Франя горько улыбнулась.
   — Заставите любить в порядке комсомольской дисциплины?
   Слава придвинул стул, сел прямо против Франи, взял ее руки в свои, ему жалко ее, ей надо помочь…
   А Франя молчала. Слава поглаживал ее руки, а Франя молчала и только изредка всхлипывала. Должно быть, было уже очень поздно, из-за окна не доносилось никаких звуков, лишь слабый ветерок шелестел в деревьях, да откуда-то, из яблоневого сада, из какой-нибудь низинки в саду, доносилось кваканье лягушек.
   — Назови имя своего обидчика, — продолжал уговаривать Слава. — Все будет хорошо, обяжем его на тебе жениться, у твоего ребенка будет отец. А если станет артачиться, знаешь, что мы с ним сделаем?
   — Ах, ничего ты не сделаешь, — уныло сказала Франя. — Не можешь ты с ним ничего сделать, да я и не хочу…
   — Хорошо, я не буду поднимать шума, — сказал Слава. — Но можешь ты мне его назвать?
   — Бесполезно, — сердито произнесла Франя, обрывая разговор, который сама же затеяла. — Бесполезно называть. Он женат, у него есть ребенок, и он ничего мне не обещал. Лучше поскорее его забыть и думать только о себе.
   — Но как же ты могла… — Это был даже не упрек, Слава действительно недоумевал, как могла Франя совершить такой опрометчивый шаг. — Что тебя толкнуло…
   — Ты и толкнул!
   — По-моему, сейчас не до шуток.
   — А я не шучу… — Франя говорила вполне серьезно, она выплакалась, и теперь, похоже, была даже недовольна тем, что разоткровенничалась. — Кто мне говорил: сделай доклад, сделай доклад…
   — При чем тут доклад?
   — Вот я и сделала! «Сердечный союз двух членов общества…» — передразнила она не то самое себя, не то Славу. — «В свободном обществе матери не будут воспитывать своих детей…» — Розовым кулачком ударила себя в грудь. — А куда я с ним денусь? Вы сами будете коситься, что я без мужа нагуляла ребенка.
   «Действительно, что она будет делать с ребенком?» — подумал Слава. Еще одна жертва этого Коллонтая! Жертва легковесных, наскоро написанных брошюр о любви. Впрочем, автор пресловутой брошюры о семье, кажется, женщина. Тем хуже, если женщина способна так легкомысленно высказываться о семье. Слава понимает отчаяние Франи, ребенок ей действительно ни к чему. А что ей делать? Что делать ее товарищам по укомолу? Усыновить всем коллективом и воспитывать сообща? Он слыхал, что в гражданскую войну красноармейцы воспитывали в своих частях сирот. Славные из них получались барабанщики! Но не может же он так, с бухты-барахты, сказать Фране, что ее ребенок будет у них вроде как бы сын полка. А если, не приведи бог, родится девочка? Вот они, реальные последствия диспута…
   — Ну я пойду, — уныло сказала Франя. — Ты извини, у тебя доклад, а я к тебе со всякими пустяками.
   Хороши пустяки, подумал Слава. Всем им, и Фране в первую очередь, не обобраться хлопот. Д-да, теория и практика. Он думал о Фране, а на ум опять пришла Даша Чевырева. Что бы все они делали, если бы она согласилась на свободный союз мужчины и женщины? Стеной стали бы на защиту Даши, но вряд ли спасли бы ее от пересудов, а может быть, и от чего похуже.
   — Не расстраивайся, — сказал Слава. — Как-нибудь я тебе да помогу.
   — Ну как ты поможешь? — сказала Франя. — У меня безвыходное положение.
   — Я посоветуюсь с Шабуниным, — пообещал Слава. — Афанасий Петрович подскажет.
   — Да ты что! — воскликнула Франя. — Ни в коем случае! Он сразу же выгонит меня из комсомола. Ты обещал…
   — Не хочешь, как хочешь, — успокоил ее Слава. — Иди отдыхай, что-нибудь придумаем…


40


   Таблицы, тезисы, списки…
   Слава совсем закрутился, впрочем, как и остальные работники укомола, разговаривал с Франей в течение дня несколько раз, но все о комсомольских делах, о том, что терзало Франю, вспомнил лишь к вечеру.
   Все-таки открыться больше некому, как Шабунину. Слава спустился вниз, заглянул к нему в кабинет. У Шабунина сидели посетители. Спустился через полчаса — посетители. Спустился еще раз — опять посетители. Досада! В третий раз хотел закрыть дверь, но Шабунин сам окликнул:
   — Заходи, заходи, вижу! Как там конференция? Написал доклад?
   Слава вошел бочком, не хотел надоедать.
   — Вы уж извините меня, — обратился Шабунин к двум понурым посетителям, вызывал их, должно быть, для разноса. — После договорим, а пока усвойте то, что вам сказано. Юноша этот ко мне уже третий раз приходит, а у него конференция — дело серьезное, нам тоже есть о чем поговорить.
   Слава остался с Шабуниным наедине.
   — Доклад написал?
   — Написал.
   — О людях, о людях побольше. Цифры цифрами, но покажи людей. Примеры. Хорошие. И плохие. Посоветуйся с Кузнецовым. На просвещение, на просвещение делай упор…
   — Да я, Афанасий Петрович…
   — Новых людей надо ввести в комитет. Прикидывали — кого? Я бы хотел заранее знать, на ком вы остановите выбор.
   — Да я, Афанасий Петрович…
   — Не суетись. Ты — руководитель. Солиднее держись, ты уже не мальчик…
   — У меня к вам особое дело, Афанасий Петрович…
   — Что еще?
   — Да с Франей, Афанасий Петрович, с Вержбловской. Авария.
   — Какая еще там авария? Она, кажется, неплохо работает?
   — Работает она честно…
   — Так чего с ней стряслось?
   — Вот то-то, что стряслось… — Слава рассказал Шабунину о признании Франи. — Прямо ума не приложу.
   — А от кого?
   — Не говорит.
   — Ну и пусть не говорит. Значит, не хочет. Значит, нечем хвалиться.
   — А как быть?
   — Вот я и сам думаю, как быть. Задал ты мне, парень, задачу. В таких делах, брат, я тоже не очень силен. Вот что: рабочий день кончился, пойдем-ка ко мне домой. Кстати, и пообедаешь у меня.
   Пропустил вперед Славу, остановился возле Селиверстова.
   — Пошел домой, вернусь часа через два, меня не ждите.
   Славе еще не приходилось бывать у Шабунина дома. Афанасий Петрович повел его переулком, мимо крохотной типографии уездного исполкома.
   — Совсем рядом.
   Афанасий Петрович указал на типографию.
   Слава не понял.
   — Рядом с типографией живем, — пояснил Афанасий Петрович. — Жена у меня здесь работает. Наборщицей.
   Слава не знал, что жена у Шабунина работает.
   Домишко, в котором жили Шабунины, через дом от типографии, в сенях, как в любой деревенской избе, всякая рухлядь, метлы, ведра, скребки.
   Быстров любил устраиваться на жительство с комфортом, селился в помещичьих домах, занимал лучшие комнаты, а Шабунина комфорт, кажется, мало заботил.
   Комната Шабуниных не лучше комнаты Ознобишина, стол, стулья, две железные койки, застланные суконными солдатскими одеялами, книжный шкаф с бронзовыми гирляндами, привезенный, должно быть, из чьего-то имения, и невзрачный шкаф для одежды.
   И жена у Шабунина под стать ему.
   — Варюша, покормишь нас? — обратился Шабунин к жене. — Это Ознобишин, знакомься.
   — Накормить накормлю, — приветлива сказала Варюша. — Только угощать нечем, щи да каша.
   — А чего еще? — в тон ей отозвался Шабунин и даже подмигнул Славе: — Добрая жена да жирные щи — другого добра не ищи.
   Щи и каша — не велики разносолы, да предложены от души, давно Слава не обедал с таким аппетитом, как у Шабуниных.
   — А теперь, — сказал Афанасий Петрович после обеда, — покопайся в моих книгах, а я с Варварой Никитичной чуток посекретничаю.
   Но никуда Варвару Никитичну не увел, присел с ней на койку, обнял за плечо рукой и зашептал.
   Слава старался не слушать, рассматривал книжки, у Шабунина все больше политическая литература — Ленин, Маркс, Бебель, Плеханов, Каутский, но невозможно ничего не услышать, до Славы несколько раз донеслось имя Франи, должно быть, Шабунин советовался с женой, как помочь девушке.
   — Ну вот что, товарищ Ознобишин, — заговорил Шабунин в полный голос, — скажи своей Фране, чтоб пришла к Варваре Никитичне. Конференция через два дня, пусть после нее и приходит, поговорю с врачами, а Варюша сведет в больницу.