не отвечающие нашим чаяньям склонности, если он предпочтет побасенки
занимательному рассказу о путешествии или назидательным речам, которые мог
бы услышать; если, заслышав барабанный бой, разжигающий воинственный пыл его
юных товарищей, он обратит свой слух к другому барабану, сзывающему на
представление ярмарочных плясунов; если он не сочтет более сладостным и
привлекательным возвращаться в пыли и грязи, но с победою с поля сражения,
чем с призом после состязания в мяч или танцев, то я не вижу никаких иных
средств, кроме следующих: пусть воспитатель -- и чем раньше, тем лучше,
причем, разумеется, без свидетелей, -- удавит его или отошлет в какой-нибудь
торговый город и отдаст в ученики пекарю, будь он даже герцогским сыном.
Ибо, согласно наставлению Платона, "детям нужно определять место в жизни в
зависимости не от способностей их отца, но от способностей их души".
* Baroco, baralipton (лат). -- модусы силлогизмов.

Поскольку философия учит жизни и детский возраст совершенно так же
нуждается в подобных сроках, как и все прочие возрасты, -- почему бы не
приобщить к ней и детей?

Udum et molle lutum est; nunc properandus et acri
Fingendus sine fine rota*.

А между тем нас учат жить, когда жизнь уже прошла. Сотни школяров
заражаются сифилисом прежде, чем дойдут до того урока из Аристотеля, который
посвящен воздержанию. Цицерон говорил, что, проживи он даже двойную жизнь,
все равно у него не нашлось бы досуга для изучения лирических поэтов. Что до
меня, то я смотрю на них с еще большим презрением -- это совершенно
бесполезные болтуны. Нашему юноше приходится еще более торопиться; ведь
учению могут быть отданы лишь первые пятнадцать-шестнад-цать лет его жизни,
а остальное предназначено деятельности. Используем же столь краткий срок,
как следует; научим его только необходимому. Не нужно излишеств: откиньте
все эти колючие хитросплетения диалектики, от которых наша жизнь не
становится лучше; остановитесь на простейших положениях философии и сумейте
надлежащим образом отобрать и истолковать их; ведь постигнуть их много
легче, чем новеллу Боккаччо, и дитя, едва выйдя из рук кормилицы, готово к
их восприятию в большей мере, чем к искусству чтения и письма. У философии
есть свои рассуждения как для тех, кто вступает в жизнь, так и для дряхлых
старцев.
* Глина влажна и мягка: нужно поспешить и, не теряя мгновения,
обработать ее на гончарном круге (лат.). - Персий.

Я согласен с Плутархом, что Аристотель занимал своего великого ученика
не столько искусством составлять силлогизмы или основами геометрии, сколько
добрыми наставлениями по части того, что относится к доблести, смелости,
великодушию, воздержанности и не ведающей страха уверенности в себе; с таким
снаряжением он и отправил его, совсем еще мальчиком, завоевывать мир, имея с
собой всего лишь тридцать тысяч пехоты, четыре тысячи всадников и сорок две
тысячи экю деньгами. Что до прочих наук и искусств, то, как говорит Плутарх,
хотя Александр и относился к ним с большим почтением и восхвалял их пользу и
великое достоинство, все же, несмотря на удовольствие, которое они ему
доставляли, не легко было побудить его заниматься ими с охотою.

Petite hinc, iuvenesque senesque,
Finem animo certum, miserisque viatica canis*
* Юноши, старцы! Ищите здесь твердого руководства для вашего духа и
поддержки себе, когда наступит унылая старость (лат, ), -- Персий.

Сходно говорит Эпикур в начале письма своего к Меникею: "Ни самый юный
не бежит философии, ни самый старый не устает от нее". Кто поступает иначе,
тот как бы показывает этим, что пора счастливой жизни для него либо еще не
настала, либо уже прошла.
По всем этим причинам я не хочу, чтобы нашего мальчика держали в
неволе. Я не хочу оставлять его в жертв мрачному настроению какого-нибудь
жестокого нравом учителя. Я не хочу уродовать его душу, устраивая ему сущий
ад и заставляя, как это в обычае у иных, трудиться каждый день по
четырнадцати или пятнадцати часов, словно он какой-нибудь грузчик. Если же
он, склонный к уединению и меланхолии, с чрезмерным усердием, которое в нем
воспитали, будет корпеть над изучением книг, то и в этом, по-моему, мало
хорошего: это сделает его неспособным к общению с другими людьми и оттолкнет
от более полезных занятий. И сколько же на своем веку перевидал я таких,
которые, можно сказать, утратили человеческий облик из-за безрассудной
страсти к науке! Карнеад до такой степени ошалел от нее, что не мог найти
времени, чтобы остричь себе волосы и ногти. Я не хочу, кроме того,
подвергать порче его благородные нравы соприкосновением с дикостью и
грубостью. Французское благоразумие издавна вошло в поговорку, в качестве
такого, однако, которое хотя и сказывается весьма рано, но зато и недолго
держится. И впрямь, трудно сыскать что-нибудь столь же прелестное, как
маленькие дети во Франции; но, как правило, они обманывают наши надежды и,
став взрослыми, не обнаруживают в себе ничего выдающегося. Я слышал от людей
рассудительных, что коллежи, куда их посылали учиться, -- их у нас теперь
великое множество, -- и являются причиной такого их отупения.
Что касается нашего воспитанника, то для него все часы хороши и всякое
место пригодно для занятий, будет ли то классная комната, сад, стол или
постель, одиночество или компания, утро иль вечер, ибо философия, которая,
образуя суждения и нравы людей, является главным предметом его изучения,
имеет привилегию примешиваться решительно ко всему. И Сократ-оратор, когда
его попросили однажды во время пира произнести речь о своем искусстве,
ответил -- и всякий признает, что он был прав -- такими словами: "Для того,
что я умею, сейчас не время; сейчас время для того, чего я не умею". Ибо, и
в самом деле, произносить речи или пускаться в словесные ухищрения перед
обществом, собравшимся, чтобы повеселиться и попировать, значило бы
соединить вместе вещи несоединимые. То же самое можно было бы сказать и о
всех прочих науках. Но когда речь заходит о философии и именно о том разделе
ее, где рассматривается человек, а также в чем его долги обязанности, то,
согласно мнению всех мудрецов, дело здесь обстоит совсем по-иному, и от нее
не подобает отказываться, принимая во внимание приятность беседы о ней, ни
на любом пире, ни на любых игрищах. И мы видим, как, явившись по приглашению
Платона на его пир, она изящно и сообразно месту и времени развлекает
присутствующих, хотя и пускается в самые назидательные и возвышенные
рассуждения:

Aeque pauperibus prodest, locupletibus aeque;
Et neglecta, aeque pueris senibusque nocebit**.
** Она равно полезна и нищим и богачам; без вреда для себя ею равно не
могут пренебречь ни юноши, ни старцы (лат.). -- Гораций.

Таким образом, наш воспитанник, без сомнения, будет пребывать в
праздности меньше других. Но подобно тому, как шаги, которые мы делаем,
прогуливаясь по галерее, будь их хоть в три раза больше, не утомляют нас в
такой мере, как те, что затрачены на преодоление какой-нибудь определенной
дороги, так и урок, проходя как бы случайно, без обязательного места и
времени, в сочетании со всеми другими нашими действиями, будет протекать
совсем незаметно. Даже игры и упражнения -- и они станут неотъемлемой и
довольно значительной частью обучения: я имею в виду бег, борьбу, музыку,
танцы, охоту, верховую езду, фехтование. Я хочу, чтобы благовоспитанность,
светскость, внешность ученика совершенствовались вместе с его душою. Ведь
воспитывают не одну душу и не одно тело, но всего человека: нельзя
расчленять его надвое. И, как говорит Платон, нельзя воспитывать то и другое
порознь; напротив, нужно управлять ими, не делая между ними различия, так,
как если бы это была пара впряженных в одно дышло коней. И, слушая Платона,
не кажется ли нам, что он уделяет и больше времени и больше старания
телесным упражнениям, счи-тая, что душа упражняется вместе с телом, а не
наоборот?
Вообще же обучение должно основываться на соединении строгости с
мягкостью, а не так, как это делается обычно, когда, вместо того, чтобы
приохотить детей к науке, им преподносят ее как сплошной ужас и жестокость.
Откажитесь от насилия и принуждения; нет ничего, по моему мнению, что так бы
уродовало и извращало натуру с хорошими задатками. Если вы хотите, чтобы
ребенок боялся стыда и наказания, не приучайте его к этим вещам. Приучайте
его к поту и холоду, к ветру и жгучему солнцу, ко всем опасностям, которые
ему надлежит презирать; отвадьте его от изнеженности и разборчивости; пусть
он относится с безразличием к тому, во что он одет, на какой постели спит,
что ест и что пьет; пусть он привыкнет решительно ко всему. Пусть не будет
он маменькиным сынком, похожим на изнеженную девицу, но пусть будет сильным
и крепким юношей. В юности, в зрелые годы, в старости -- я всегда рассуждал
и смотрел на дело именно так. И, наряду со многими другими вещами, порядки,
заведенные в большинстве наших коллежей, никогда не нравились мне. Быть
может, вред, приносимый ими, был бы значительно меньше, будь воспитатели
хоть немножечко снисходительней. Но ведь это настоящие тюрьмы для
заключенной в них молодежи. Там развивают в ней развращенность, наказывая за
нее прежде, чем она действительно проявилась. Зайдите втакой коллеж во время
занятий: вы не услышите ничего, кроме криков -- криков школьников,
подвергаемых порке, и криков учителей, ошалевших от гнева. Можно ли таким
способом пробудить в детях охоту к занятиям, можно ли с такой страшной
рожей, с плеткой в руках руководить этими пугливыми и нежными душами? Ложный
и губительный способ! Добавим правильное замечание, сделанное на этот счет
Квинтилианом: столь безграничная власть учителя чревата опаснейшими
последствиями, особенно если учесть характер принятых у нас наказаний.
Насколько пристойнее было бы усыпать полы классных комнат цветами и листьями
вместо окровавленных ивовых прутьев! Я велел бы там расписать стены
изображениями Радости, Веселья, Флоры, Граций, как это сделал у себя в школе
философ Сневсипп. Где для детей польза, там же должно быть для них и
удовольствие. Когда кормишь ребенка, полезные для него кушанья надо
подсахаривать, а к вредным примешивать желчь.
Поразительно, сколько внимания уделяет в своих "Законах" Платон
увеселением и развлечениям молодежи в своем государстве; как подробно
говорит он об их состязаниях в беге, играх, песня, прыжках и плясках,
руководство и покровительство над которыми, по его словам, в древности было
вверено самим божествам -- Аполлону, музам, Минерве. Мы найдем у него тысячу
предписаний касательно его гимнасий; книжные знания его, однако, весьма мало
интересуют, и он, мне кажется, советует заниматься поэзией только потому,
что она связана с музыкой.
Нужно избегать всего странного и необычного в наших нравах и поведении,
поскольку это мешает нам общаться с людьми и поскольку это вообще --
уродства. Кто не удивился бы необычайным свойствам кравчего Александра,
Демофона, который обливался потом в тени и трясся от озноба на солнце? Мне
случалось видеть людей, которым страшнее был запах яблок, чем выстрелы из
аркебуз, и таких, которые до смерти боялись мышей, и таких, которых начинало
мутить, когда они видели сливки, и таких, которые не могли смотреть, когда
при них взбивали перину, подобно тому, как Германик не выносил ни вида
петухов, ни их пения. Возможно, что это происходит от какого-нибудь тайного
свойства натуры; но, по-моему, все это можно побороть, если вовремя взяться
за дело. Мое воспитание, правда не без труда, добилось того, что мой вкус,
за исключением пива, приспособился ко всему, что употребляется в пищу. Пока
тело еще гибко, его нужно изгибать всеми способами и на все лады. И если
воля и вкусы нашего юноши проявят податливость, нужно смело приучать его к
образу жизни любого круга людей и любого народа, даже, при случае, к
беспутству и излишествам, если это окажется нужным. Пусть он
приспосабливается к обычаям своего времени. Он должен уметь делать все без
исключения, но любить делать должен только хорошее. Сами философы не
одобряют поведения Каллисфена, утратившего благосклонность великого
Александра из-за того, что он отказался пить так же много, как тот. Пусть
юноша хохочет, пусть шалит, пусть беспутничает вместе со своим государем. Я
хотел бы, чтобы даже в разгуле он превосходил выносливостью и крепостью
своих сотоварищей. И пусть он никому не причиняет вреда не по недостатку
возможностей и умения, а лишь по недостатку злой воли. Multum interest utrum
peccare aliquis nolit aut nesciat1. Как-то раз, находясь в веселой компании,
я обратился к одному вельможе, который, пребывая во Франции, никогда не
отличался беспорядочным образом жизни, с вопросом, сколько раз в жизни ему
пришлось напиться, находясь на королевской службе в Германии. Задавая этот
вопрос, я имел в виду выразить ему свое уважение, и он так это и принял. Он
ответил, что это случилось с ним трижды, и тут же рассказал, при каких
обстоятельствах это произошло. Я знаю лиц, которые, не обладая способностями
подобного рода, попадали в весьма тяжелое положение, ведя дела с этой
нацией. Не раз восхищался я удивительной натурой Алкивиада, который с такой
легкостью умел приспособляться, без всякого ущерба для своего здоровья, к
самым различным условиям, то превосходя роскошью и великолепием самих
персов, то воздержанностью и строгостью нравов -- лекедемонян, то поражая
всех своим целомудрием, когда был в Спарте, то сладострастием, когда
находился в Ионии.

Omnis Aristippum decuit color, et status, et res3.

Таким хотел бы я воспитать и моего питомца,

quem duplici panno patientia velat
Mirabor, vitae via si conversa decebit,
Personamque feret non inconcinnus utramque3.

Вот мои наставления. И больше пользы извлечет из них не тот, кто их
заучит, а тот, кто применит их на деле. Если вы это видите, вы это и
слышите; если вы это слышите, вы это и видите.
* Большая разница между нежеланием человека в чем-либо погрешить и
неумением его это, сделать (лат.). -- Сенека.
** Никакие нравы, никакие порядки, никакие обстоятельства не были
Аристиппу тягостны (лат.). -- Гораций.
*** Чтобы терпение укрывало его двойным плащом; и я был бы очень
доволен, если бы он научился приспособляться к изменившимся обстоятельствам
и легко выполнял бы и ту и другую роль (лат.). -- Гораций.

Да не допустит Бог, говорит кто-то у Платона, чтобы занятия философией
состояли лишь в усвоении разнообразных знаний и погружении в науку! Напс
amplissimam omnium artium bene vivendi disciplinary vita magis quam litteris
persecutisunt1.
Леон, властитель Флиунта, спросил как-то Гераклида Понтийского, какой
наукой или каким искусством он занимается. "Я не знаю ни наук, ни искусств,
-- ответил тот, -- я -- философ".
Диогена упрекали в том, что, будучи невежественным в науках, он
решается браться за философию. "Я берусь за нее, -- сказал он в ответ, -- с
тем большими основаниями". Гегесий попросил его прочитать ему какую-то
книгу. "Ты смешишь меня! -- отвечал Диоген. -- Ведь ты предпочитаешь
настоящие фиги нарисованным, -- так почему же тебе больше нравятся не
действительные деяния, а рассказы о них?"
Пусть наш юноша научится не столько отвечать уроки, сколько претворять
их в жизнь. Пусть он повторяет их в своих действиях. И тогда будет видно,
лежит ли благоразумие в основе его начинаний, проявляет ли он справедливость
и доброту в своем поведении, ум и изящество в речах, стойкость в болезнях,
скромность в забавах, умеренность в наслаждениях, неприхотливость в питье и
пище, -- будет ли то мясо или же рыба, вино или вода, -- умеет ли соблюдать
порядок в своих домашних делах: Oui disciplinam suam, non ostentationem
scientiae, sed legem vitae putet, quique obtemperet ipse sibi, et decretis
pareat2.
Подлинным зеркалом нашего образа мыслей является наша жизнь.
Зевксидам ответил человеку, спросившему его, почему лакедемоняне не
излагают письменно своих предписаний относительно доблести и не дают их в
таком виде читать молодежи: "Потому, что они хотят приучить ее к делам, а не
к словам". Сравните их юношу пятнадцати или шестнадцати лет с одним из наших
латинистов-школьников, который затратил столько же времени только на то,
чтобы научиться как следует говорить. Свет слишком болтлив; я не встречал
еще человека, который говорил бы не больше, а меньше, чем полагается; во
всяком случае, половина нашей жизни уходит на разговоры. Четыре или пять лет
нас учат правильно понимать слова и строить из них фразы; еще столько же --
объединять фразы в небольшие рассуждения из четырех или даже пяти частей; и
последние пять, если не больше -- уменью ловко сочетать и переплетать эти
рассуждения между собой. Оставим это занятие тем, кто сделал его своим
ремеслом.

1 Скорее своим образом жизни, нежели с помощью ученых занятий, постигли
они эту науку правильно жить, высшую из всех (лат.). -- Цицерон.
2 Надо, чтобы он считал свои правила поведения не выставкой своих
знаний, а законом своей жизни, и чтобы он умел подчиняться себе самому и
повиноваться своим решениям (лат.). -- Цицерон.

Направляясь как-то в Орлеан, я встретил на равнине около Клери двух
школьных учителей, шедших в Бордо на расстоянии примерно пятидесяти шагов
один позади другого. Еще дальше, за ними, я увидел военный отряд во главе с
офицером, который оказался не кто иной, как граф де Ларошфуко, ныне
покойный. Один из сопровождавших меня людей спросил первого из учителей, кто
этот дворянин. Тот, не заметив шедших подальше солдат и думая, что с ним
говорят о его товарище, презабавно ответил: "Он вовсе не дворянин; это --
грамматик, а что до меня, то я -- логик". Но поскольку мы стараемся
воспитать не логика или грамматика, а дворянина, предоставим им располагать
своим временем столь нелепо, как им будет угодно; а нас ждут другие дела.
Итак, лишь бы наш питомец научился как следует делам; слова же придут сами
собой, -- а если не захотят прийти, то он притащит их силой. Мне приходилось
слышать, как некоторые уверяют, будто голова их полна всяких прекрасных
мыслей, да только выразить их они не умеют: во всем, мол, виновато
отсутствие у них красноречия. Но это -- пустые отговорки! На мой взгляд,
дело обстоит так. В головах у этих людей носятся какие-то бесформенные
образы и обрывки мыслей, которые они не в состоянии привести в порядок и
уяснить себе, а, стало быть, и передать другим: они еще не научились
понимать самих себя. И хотя они лепечут что-то как будто бы уже готовое
родиться, вы ясно видите, что это скорей похоже на зачатие, чем на роды, и
что они только подбираются издали к смутно мелькающей перед ними мысли. Я
лично полагаю, -- и в этом я могу опереться на Сократа, -- что тот, у кого в
голове сложилось о чем-либо живое и ясное представление, сумеет передать его
на любом, хотя бы на бергамском наречии, а если он немой, то с помощью
мимики:
Verbaque praevisam rem non invita sequentur1.
Как выразился -- хотя и прозой, но весьма поэтически -- Сенека: cum res
apimum occupavere verba ambiunt2. Или, как говорил другой древний автор:
Ipsae res verba rapiunt3. He беда, если мой питомец никогда не слышал о
творительном падеже, о сослагательном наклонении и о существительном и
вообще из грамматики знает не больше, чем его лакей или уличная торговка
селедками. Да ведь этот самый лакей и эта торговка, лишь дай им волю,
наговорят вам с три короба и сделают при этом не больше ошибок против правил
своего родного языка, чем первейший магистр наук во Франции. Пусть наш
ученик не знает риторики, пусть не умеет в предисловии снискать благоволение
доверчивого читателя, но ему и не нужно знать всех этих вещей. Ведь, говоря
по правде, все эти роскошные украшения легко затмеваются светом, излучаемым
простой и бесхитростной истиной. Эти завитушки могут увлечь только невежд,
неспособных вкусить от чего-либо более основательного и жесткого, как это
отчетливо показано Апром у Тацита. Послы самосцев явились к Клеомену, царю
Спарты, приговорив прекрасную и пространную речь, которою хотели склонить
его к войне с тираном Поликратом. Дав им возможность высказаться, Клеомен
ответил: "Что касается зачина и вступления вашей речи, то я их забыл, равно
как и середину ее; ну а что касается заключения, то я несогласен". Вот, как
мне представляется, прекрасный ответ, оставивший этих говорунов с носом.
А что вы скажете о следующем примере? Афинянам надлежало сделать выбор
между двумя строителями, предлагавшими свои услуги для какого-то крупного
сооружения. Один, более хитроумный, выступил с великолепной, заранее
обдуманной речью о том, каким следует быть этому строению, и почти склонил
народ на свою сторону. Другой же ограничился следующими словами: "Мужи
афиняне, что он сказал, то я сделаю".
Многие восхищались красноречием Цицерона в пору его расцвета; но Ка-тон
лишь подсмеивался над ним: "У нас, -- говорил он, -- презабавный консул".
Будь оно впереди или сзади, полезное изречение или меткое словцо всегда
уместно. И если оно не подходит ни к тому, что ему предшествует, ни к тому,
что за ним следует, оно все же хорошо само по себе. Я не принадлежу к числу
тех, кто считает, что раз в стихотворении безупречен размер, то значит и все
оно безупречно; по-моему, если поэт где-нибудь вместо краткого слога
поставит долгий, беда не велика, лишь бы стихотворение звучало приятно, лишь
бы оно было богато смыслом и содержанием -- и я скажу, что перед нами
хороший поэт, хоть и плохой стихотворец:
Emunctae naris, durus componere versus4.

1 Когда суть дела обдумана заранее, слова приходят сами собой (лат.).
-- Гораций.
2 Когда суть дела заполняет душу, слова сопутствуют ей (лат.). --
Сенека.
3 Дела влекут за собой слова (лат.). -- Цицерон.
4 Он умница, хоть стихи его и плоховаты (лат.). -- Гораций.

Удалите, говорил Гораций, из его стихотворения чередование долгих и
кратких слогов, удалите из него размеры, --

Tempora certa modosque, et quod prius ordine verbum est,
Posterius facias, praeponens ultima primis,
Invenias etiam disiecti membra poetae1,

оно не станет от этого хуже; даже отдельные части его будут прекрасны.
Вот что ответил Менандр бранившим его за то, что он еще не притронулся к
обещанной им комедии, хотя назначенный для ее окончания срок уже истекал:
"Она полностью сочинена и готова; остается только изложить это в стихах".
Разработав в уме план комедии и расставив все по своим местам, он считал
остальное безделицей. С той поры как Ронсар и Дю Белле создали славу нашей
французской поэзии, нет больше стихоплетов, сколь бы бездарными они ни были,
которые не лучились бы словами, не нанизывали подобно им, слогов, подражая
им: Plus sonat quam valet2. Никогда еще не было у нас столько поэтов,
пишущих на родном языке. Но хотя им и было легко усвоить ритмы двух
названных поэтов, они все же не доросли до того, чтобы подражать роскошным
описаниям первого и нежным фантазиям второго.
Но как же должен поступить наш питомец, если его начнут донимать
софистическими тонкостями вроде следующего силлогизма: ветчина возбуждает
желание пить, а питье утоляет жажду, стало быть, ветчина утоляет жажду?
Пусть он посмеется над этим. Гораздо разумнее смеяться над подобными
глупостями, чем пускаться в обсуждение их. Пусть он позаимствует у Аристиппа
его остроумное замечание: "К чему мне распутывать это хитросплетение, если,
даже будучи запутанным, оно изрядно смущает меня?" Некто решил выступить
против Клеанфа во всеоружии диалектических ухищрениq. На это Хри-сипп
сказал: "Забавляй этими фокусами детей и не отвлекай подобной чепухой
серьезные мысли взрослого человека".
Если эти софистические нелепости, эти contorta et aculeata sophismata3
способны внушить ученику ложные понятия, то это и в самом деле опасно; но
если они не оказывают на него никакого влияния и не вызывают в нем ничего,
кроме смеха, я не вижу никаких оснований к тому, чтобы он уклонялся от них.
Существуют такие глупцы, которые готовы свернуть с пути и сделать крюк в
добрую четверть лье в погоне за острым словцом: aut qui non verba rebus
aptant, sed res extrinsecus arcessunt, quibus verba conveniant4/ A вот с чем
мы встречаемся у другого писателя: sunt qui alicuius verbi decore placentis
vocentur ad id quod non proposuerant scribere. Я охотнее изменю какое-нибудь
хорошее изречение, чтобы вклеить его в мои собственные писания, чем оборву
нить моих мыслей, чтобы предоставить ему подходящее место. По-моему, это
словам надлежит подчиняться и идти следом за мыслями, а не наоборот, и там,
где бессилен французский, пусть его заменит гасконский. Я хочу, чтобы вещи
преобладали, чтобы они заполняли собой воображение слушателя, не оставляя в
нем никакого воспоминания о словах. Речь, которую я люблю, это
бесхитростная, простая речь, такая же на бумаге, как на устах; речь сочная и
острая краткая и сжатая, не столько тонкая и приглаженная, сколько мощная и
суровая:

Наес demum sapiet dictio, quae feriet1;

1 Перепутай долгие и краткие слоги, разрушь ритм, измени порядок слов,
поставь первое слово на место последнего и последнее на место первого -- и
все-таки ты обнаружишь остатки растерзанного поэта (лат.). -- Гораций.
2 Больше звону, чем смысла (лат.). -- Сенека.
3 Запутанные и изощренные софизмы (лат.). -- Цицерон.
4 Или которые не подбирают надлежащего слова для выражения сути дела,
а, наоборот, подгоняют суть дела к готовым словам (лат.). -- Квинтилиан.
5 Бывают и такие, которые, увлекшись каким-нибудь словом, обращаются к
тому, о чем не предполагали писать (лат.). -- Сенека.

скорее трудная, чем скучная; свободная от всякой напыщенности,
непринужденная, нескладная, смелая; каждый кусок ее должен выполнять свое
дело; она не должна быть ни речью педанта, ни речью монаха, ни речью сутяги,
но, скорее, солдатскою речью, как называет Светоний речь Цезаря, хотя,