поднял вверх над собой целый свод с брусникой, и сам, совершенно белый,
показался на свет.


    БЕРЕЗЫ



Зимой березы таятся в хвойном лесу, а весной, когда листья
развертываются, кажется, будто березы из темного леса выходят на опушку. Это
бывает до тех пор, пока листва на березах не потемнеет и более или менее не
сравняется с цветом хвойных деревьев. И еще бывает осенью, когда березки,
перед тем как скрыться, прощаются с нами своим золотом.


    НА ВОРЕ ШАПКА ГОРИТ



Тихо в золоте, и везде на траве, как холсты, мороз настоящий, видимый,
не тот, о котором хозяева говорят морос, значит, холодная роса. Только в
восемь утра этот настоящий видимый мороз обдался росой и холсты под березами
исчезли. Лист везде потек. Вдали ели и сосны прощаются с березами, а высокие
осины - красной шапкой над лесом, и мне почему-то из далекого детства
вспоминается тогда совсем непонятная поговорка: "На воре шапка горит".
А ласточки все еще здесь.


    ПАРАШЮТ



В такой тишине, когда без кузнечиков в траве в своих собственных ушах
пели кузнечики, с березы, затертой высокими елями, слетел медленно вниз
желтый листик. Он слетел в такой тишине, когда и осиновый листик не
шевелился. Казалось, движение листика привлекло внимание всех, и все ели,
березы и сосны со всеми листиками, сучками, хвоинками и даже кусты, даже
трава под кустами дивились и спрашивали: "Как мог в такой тишине стронуться
с места и двигаться листик?" И, повинуясь всеобщей просьбе узнать - сам ли
собой сдвинулся листик, я пошел к нему и узнал. Нет, не сам собой сдвинулся
листик это паук, желая спуститься, отяжелил его и сделал своим парашютом: на
этом листике опустился небольшой паучишко.


    РЯБИНА КРАСНЕЕТ



Утро малоросистое. Вовсе нет паутин на вырубках. Очень тихо. Слышно
желну, сойку, дрозда. Рябина очень краснеет, березки начинают желтеть. Над
скошенной травой изредка перелетают белые, чуть побольше моли, бабочки.


    ЗАВОДЬ



Среди обгорелых от лесного пожара в прошлом году деревьев сохранилась
одна небольшая осинка на самом краю высокого яра, против нашей Казенной
заводи. Возле этой осинки летом стог поставили, и теперь осенью от времени
он стал желтым, а осинка ярко-красной, пылающей. Далеко видишь этот стог и
осинку и узнаешь нашу заводь, где сомов столько же, сколько в большом городе
жителей, где по утрам шелеспер, страшный хищник, выбрасывается на стаю рыбок
и так хлещет хвостом по воде, что рыбки перевертываются вверх брюхом, и
хищник их поедает.
Мелкой рыбицы (мальков) так много в воде, что от удара весла впереди
часто выскакивает наверх стайка, будто кто-то ее вверх подбросил. На удочку
рыба уже плохо берется, а сомы по ночам идут на лягушку, только лягушек в
этом году по случаю сухмени очень мало, так же мало и пауков, и этими
красными осенними днями в лесу вовсе нет паутины.
Несмотря на морозы, на Кубре еще встречаются цветущие лилии, а
маленьких мелких цветочков, похожих на землянику, на воде целые поляны, как
белые скатерти.
Лилии белые лежали на блюдцах зеленых, и грациозные ножки их в чистой
воде так глубоко виднелись, что если достать их, смериться, то, пожалуй, нас
и двух на них не хватило бы.


    ПЕРВЫЙ МОРОЗ



Ночь прошла под большой чистой луной, и к утру лег первый мороз. Все
было седое, но лужи не замерзали. Когда явилось солнце и разогрело, то
деревья и травы обдались такой сильной росой, такими светящимися узорами
глянули из темного леса ветки елей, что на эту отделку не хватило бы алмазов
всей нашей земли.
Особенно хороша была сверкающая сверху донизу королева - сосна. Молодой
собакой прыгала в груди моей радость.


    БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ



Время, когда березки последнее свое золото ссыпают на ели и на уснувшие
муравейники. Я замечаю даже блеск хвоинок на тропе в лучах заходящего солнца
и все иду, любуясь, иду без конца по лесной тропе, и лес мне становится
таким же, как море, и опушка его, как берег на море, а полянка в лесу, как
остров. На этом острове стоит тесно несколько елок, под ними я сел
отдохнуть. У этих елок, оказывается, вся жизнь вверху. Там, в богатстве
шишек, хозяйствует белка, клесты и, наверное, еще много неизвестных мне
существ. Внизу же под елями, как на черном ходу, все мрачно, и только
смотришь, как летит шелуха.
Если пользоваться умным вниманием к жизни и питать сочувствие ко всякой
твари, можно и здесь читать увлекательную книгу вот хотя бы об этих семечках
елей, падающих вниз при шелушении шишек клестами и белками. Когда-то одно
такое семечко упало под березой между ее обнаженными корнями. Елка,
прикрытая от ожогов солнца и морозов березой, стала расти, продвигаясь между
наружными корнями березы вниз, встретила там новые корни березы, и своих
корней елке некуда девать. Тогда она подняла свои корешки поверх березовых,
обогнула их и на той стороне впустила в землю. Теперь эта ель обогнала
березу и стоит рядом с ней со сплетенными корнями.


    БЕЛКИ



При первом рассвете выходим по одному в разные стороны в ельник за
белками. Небо тяжелое и такое низкое, что, кажется, вот только на елках и
держится. Многие зеленые верхушки совсем рыжие от множества шишек, а если
урожай их велик, значит, и белок много.
В той группе елей, куда я смотрю, есть такие, что вот как будто кто их
гребешком расчесал сверху донизу, а есть кудрявые, есть молодые со смолкой,
а то старые с серо-зелеными бородками (лишайники). Одно старое дерево снизу
почти умерло, и на каждой веточке висит длинная серо-зеленая борода, но на
вершине плодов можно собрать целый амбар. Вот одна веточка на нем дрогнула.
Белка, однако, заметила меня и замерла. Старое дерево, под которым мне
пришлось дожидаться, с одной стороны внизу обгорело и стоит в широкой
круглой яме, как в блюде. Я раскопал прелые листья, напавшие в блюдо с
соседних берез, и открылась черная, покрытая пеплом земля. По этому признаку
и по тому, что нижняя часть ствола обгорела, я разгадал происхождение блюда.
Прошлый год в этом лесу охотник шел зимой по следу куницы. Вероятно, она шла
верхом, прыгая с дерева на дерево, оставляя на снежных ветках следы, роняя
посорку. Преследование дорогого зверька увлекло, сумерки застали охотника в
лесу, пришлось ночевать.
Под тем деревом, где я теперь стою, жил огромный муравейник, быть
может, самое большое муравьиное государство в этом лесу. Охотник очистил его
от снега, поджег, все государство сгорело, и остался горячий пепел. Человек
улегся на теплое место, закрылся курткой, поверх завалил себя пеплом, уснул,
а на рассвете дальше пошел за куницей.
Весной в то блюдо, где был муравейник, налилась вода. Осенью лист
соседних берез завалил его, сверху белка насыпала много шелухи от шишек, и
вот теперь я пришел за пушниной.
Мне очень захотелось использовать время, ожидая белку, и написать себе
что-нибудь в книжечку об этом муравейнике. Совершенно тихо, очень медленным
движением руки я вынимаю из сумки книжку и карандаш. Пишу я, что муравейник
этот был в лесу огромным государством, как в нашем человеческом мире Китай.
И только написалось "Китай", прямо как раз в книжку падает сверху шелушка от
шишки. Догадываюсь, что наверху как раз надо мной сидит белка с еловой
шишкой. Она затаилась, когда я пришел, но теперь ее мучит любопытство, живой
я или совсем остановился, как дерево, и ей уже не опасен. Быть может, даже
она нарочно для пробы пустила на меня шелушку, подождала немного и другую
пустила и третью. Ее мучит любопытство, она больше теперь, пока не выяснит,
никуда не уйдет. Я продолжаю писать о великом государстве муравьев,
созданном великим муравьиным трудом: что вот пришел великан и, чтобы
переночевать, истратил все государство. В это время белка бросила целую
шишку и чуть не выбила у меня книжку из рук. Уголком глаза я вижу, как она
осторожно спускается с сучка на сучок, ближе, ближе и вот прямо из-за спины
поверх плеча моего смотрит, дурочка, в мои строки о великане, истратившем
для ночевки в лесу муравьиное государство.
Вот раз тоже было, я выстрелил по белке, и сразу с трех соседних елей
упало по шишке. Нетрудно было догадаться, что на каждой из этих елей сидело
по белке и, когда я выстрелил, все выпустили из лапок своих по шишке и тем
себя выдали.
Так мы в "подмосковной тайге" ходим за белками в ноябре до одиннадцати
дня и от двух до вечера: в эти часы белки шелушат шишки на елках, качают
веточки, роняют посорку, в поисках лучшей пищи перебегают от дерева к
дереву. С одиннадцати до двух мы не ходим, в это время белка сидит на сучке
в большой густоте и умывается лапками.


    ТЕНЬ ЧЕЛОВЕКА



Утренняя луна. Восток закрыт. Все-таки, наконец, из-под одеяла
показывается полоска зари, а возле луны остаются голубые поляны.
Озеро как будто было покрыто льдинами, так странно и сердито
разрушались туманы. Кричали деревенские петухи и лебеди.
Я плохой музыкант, но мне думается, у лебедей верхняя октава журавлиная
- тот самый их крик, которым они по утрам на болотах как будто вызывают
свет, а нижняя октава гусиная, баском-говорком.
Не знаю, наверно, от луны или от зари на голубых полянках вверху я,
наконец, заметил грачей, и потом скоро оказалось, все небо было ими покрыто
- грачами и галками: грачи маневрировали перед отлетом, галки по своему
обыкновению их провожали. Где бы это узнать, почему галки всегда провожают
грачей? Было время, когда я думал, что все на свете известно и только я,
горемыка, ничего не знаю, а потом оказалось, что в живой природе ученые
часто не знают даже самого простого.
Так недавно еще мы узнали, что некоторые из наших ворон являются
перелетными. Почему же и некоторые из галок не могут улетать вместе с
грачами?
Подул утренний ветер и свалил мою елочку, поставленную среди поля,
чтобы можно было из-за нее подползти к гусям. Я пошел ее ставить, но как раз
в тот момент, когда я поставил ее, показались гуси. Добросовестно я ползал
вокруг елочки, прячась от гусей, но они сделали несколько кругов, елочка все
казалась им подозрительной, да так и улетели подальше и расселись возле
Дубовиц. Я стал к ним подползать из-за большого куста ивы посредине поля. На
жнивье лежал белый мороз, и тень моя на белом выползала раньше меня, долго я
не замечал ее, но вдруг в ужасе заметил, что она, огромная, страшная,
подбирается к самым гусям. Страшная тень человека на белом морозе дрогнула,
начался переполох у гусей, и вдруг все они с криком в двести голосов, из
которых каждый был не слабее человеческого "ура" при атаке, бросились прямо
на мой куст. Я успел прыгнуть внутрь куста и в прогалочек навстречу длинным
шеям высунуть двойной ствол.


    БАРСУК



Прошлый год в это время земля была уже белая, теперь осень
перестоялась, и по черной земле, далеко заметные, ходят и ложатся белые
зайцы. Вот кому теперь плохо! Но чего бояться серому барсуку. Мне кажется,
барсуки еще ходят. Какие теперь они жирные! Пробую постеречь у норы. В это
мрачное время в еловом лесу не сразу доберешься до той тишины, где нет нашей
комнатной расценки мрачных и веселых сезонов, а неизменно движется все и в
этом неустанном движении находит свой смысл и отраду. Этот яр, где живут
барсуки, до того крут, что, взбираясь туда, часто приходится на песке
оставлять свою пятерню рядом с барсучьей. У ствола старой ели я сажусь и
сквозь нижнюю еловую лапину слежу за главной норой. Белочка, обкладывая
мохом на зиму свое гайно, обронила посорку, и вот тут началась та самая
тишина, слушая которую охотник может, не скучая, часами сидеть у норы
барсука.
Под этим тяжелым небом, подпертым частыми елками, нет ни малейших
намеков на движение солнца, но, когда солнце садится, барсук это знает в
своей темной норе и, немного спустя, с большой осторожностью пробует выйти
на свою ночную охоту. Не раз, высунув нос, он фыркает и спрячется и вдруг с
необычайной живостью выскочит, - и охотник не успеет моргнуть. Гораздо лучше
садиться перед рассветом, когда барсук возвращается, - тогда он просто идет
и далеко шелестит. Но теперь по времени надо бы лежать барсуку в зимней
спячке, теперь не каждый день он выходит, и жалко ночь напрасно сидеть и
потом днем отсыпаться.
Не в кресле сидишь, ноги стали, как неживые, но барсук вдруг высунул
нос, и все стало лучше, чем в кресле. Чуть показал нос и в тот же миг
спрятался. Через полчаса еще показал, подумал и скрылся вовсе в норе.
Да так вот и не вышел. А я еще не успел дойти к леснику, полетели белые
мухи. Неужели барсук, только высунув нос из норы, это почуял?


    ВЛАСТЬ КРАСОТЫ



Художник Борис Иванович в тумане подкрался к лебедям, близко стал
целиться, но, подумав, что мелкой дробью по головам больше убьешь, раскрыл
ружье, вынул картечь, вложил утиную дробь. И только бы стрельнуть, - стало
казаться, что не в лебедя, а в человека стреляешь. Опустив ружье, он долго
любовался, потом тихонечко пятился, пятился и отошел так, что лебеди вовсе и
не знали страшной опасности.
Приходилось слышать, будто лебедь недобрая птица, не терпит возле себя
гусей, уток, часто их убивает. Правда ли? Впрочем, если и правда, это ничему
не мешает в нашем поэтическом представлении о девушке, обращенной в лебедя:
это власть красоты.


    ИВАН-ДА-МАРЬЯ



Поздней осенью бывает иногда совсем как ранней весной там белый снег,
там черная земля. Только весной из проталин пахнет землей, а осенью снегом.
Так непременно бывает: мы привыкаем к снегу зимой, и весной нам пахнет
земля, а летом принюхаемся к земле, и поздней осенью пахнет нам снегом.
Редко бывает, проглянет солнце на какой-нибудь час, но зато какая же
это радость! Тогда большое удовольствие доставляет нам какой-нибудь десяток
уже замерзших, но уцелевших от бурь листьев на иве или очень маленький
голубой цветок под ногой.
Наклоняюсь к голубому цветку и с удивлением узнаю в нем Ивана: это один
Иван остался от прежнего двойного цветка, всем известного Ивана-да-Марьи.
По правде говоря, Иван не настоящий цветок. Он сложен из очень мелких
кудрявых листиков, и только цвет его фиолетовый, за то его и называют
цветком. Настоящий цветок с пестиками и тычинками только желтая Марья. Это
от Марьи упали на эту осеннюю землю семена, чтобы в новом году опять покрыть
землю Иванами и Марьями. Дело Марьи много труднее, вот, верно, потому она и
опала раньше Ивана.
Но мне нравится, что Иван перенес морозы и даже заголубел. Провожая
глазами голубой цветок поздней осени, я говорю потихоньку:
- Иван, Иван, где теперь твоя Марья?


    ТУМАН



Звездная и на редкость теплая ночь. В предрассветный час я вышел на
крыльцо, и слышно мне было - только одна капля упала с крыши на землю. При
первом свете заворошились туманы, и мы очутились на берегу бескрайнего моря.
Драгоценное и самое таинственное время от первого света до восхода,
когда только обозначаются узоры совершенно безлиственных деревьев: березки
были расчесаны вниз, клен и осина - вверх. Я был свидетелем рождения мороза,
как он подсушил и подбелил старую, рыжую траву, позатянул лужицы тончайшим
стеклышком.
При восходе солнца в облаках показалось строение того берега и повисло
высоко в воздухе. В солнечных лучах явилось, наконец, из тумана и озеро. В
просвеченном тумане все казалось сильно увеличенным, длинный ряд крякв был
фронтом наступающей армии, а группа лебедей была, как сказочный выходящий из
воды белокаменный город.
Показался один летящий с ночевки тетерев и несомненно по важному делу и
не случайно, потому что с другой стороны тоже летел и в том же направлении,
и еще, и еще... Когда я пришел туда, к озерному болоту, там собралась уже
большая стая, немногие сидели на дереве, большинство бегало по кочкам,
подпрыгивало, токовало совершенно так же, как и весной.
Только по очень ярко зеленеющей озими можно было различить такой день
от ранне-весеннего, а еще, может быть, и по себе, что не бродит внутри тебя
весеннее вино и радость не колет: радость теперь спокойная, как бывает,
когда что-нибудь отболит, радуешься, что отболело, и грустно одумаешься: да
ведь это же не боль, это сама жизнь прошла...
Во время этого большого зазимка озеро было совершенно черное в ледяном
кольце, и каждый день кольцо сжимало все сильней и сильней черную воду в
белых берегах. Теперь распалось кольцо, освобожденная вода сверкала,
радовалась. С гор неслись потоки, шумели, как весной. Но когда солнце
закрылось облаками, то оказалось, что только благодаря его лучам видима была
и вода, и фронт крякв, и город лебедей. Туман все снова закрыл, исчезло даже
самое озеро, и почему-то осталось лишь высоко висящее в воздухе строение
другого берега.


    ГУСИ-ЛЕБЕДИ



Ночь была ясная, звездно-лунная. Сильный мороз, утром все белое. Гуси
пасутся на своих местах. Прибавился новый караван, и всего стало летать с
озера на поле штук двести. Тетерева до полудня были все на деревьях и
бормотали. Потом небо закрылось, стало мозгло и холодно.
После обеда опять явилось солнце, и до вечера было прекрасно. Мы
радовались нашим уцелевшим от общего разгрома двум золотым березкам. Ветер
был, однако, северный, озеро лежало черное и свирепое. Прилетел целый
караван лебедей. Слышал, что лебеди не очень долго держатся у нас, и когда
уже так замерзнет, что останется только небольшая середка и уже обозы зимней
дорогой едут прямым путем по льду, слышно бывает ночью во тьме, в тишине,
как там, на середине, где-то густо разговаривают, думаешь - люди, а то
лебеди на незамерзшей середочке между собой.
Вечером из оврага я подобрался к гусям очень близко и мог бы из
дробовика произвести у них настоящий разгром, но, пока лез по круче,
приустал, сердце слишком сильно билось, а может быть, просто хотелось
поозорничать. Был пень у самого верха оврага, и я сел на него так, что
поднять только голову, и покажется ржанище с гусями, ближайшее от меня в
десяти шагах. Ружье было приготовлено, мне казалось, что даже при внезапном
взлете им без больших потерь нельзя от меня улететь, и я закурил папироску,
очень осторожно выпуская дым, рассеивая его ладонью у самых губ. Между тем
за этим маленьким пальцем была другая балка, и оттуда совершенно так же, как
и я, пользуясь сумерками, к гусям подползала лисица. Я не успел ружья
поднять, как целая огромная стая гусей снялась и стала вне выстрела. Еще
хорошо, что я догадался о лисице и не сразу высунул голову. Она ходила, как
собака, по гусиным следам, заметно все ближе и ближе подвигаясь ко мне. Я
устроился, утвердил локти, примерился глазом, тихонечко свистнул мышкой -
она посмотрела сюда, свистнул другой раз, она пошла на меня...


    ОСЕННИЕ ЛИСТИКИ



Перед самым восходом солнца на поляну ложится первый мороз. Притаиться,
подождать у края, - что там только делается, на лесной поляне! В полумраке
рассвета приходят невидимые лесные существа и потом начинают по всей поляне
расстилать белые холсты. Первые же лучи солнца убирают холсты, и остается на
белом зеленое место. Мало-помалу белое все исчезает, и только в тени
деревьев и кочек долго еще сохраняются беленькие клинушки.
На голубом небе между золотыми деревьями не поймешь, что творится.
Уносит ветер листы или стайками собрались мелкие птички и несутся в теплые
далекие края.
Ветер - заботливый хозяин. За лето везде побывает, и у него даже в
самых густых местах не остается ни одного незнакомого листика. А вот осень
пришла - и заботливый хозяин убирает свой урожай.
Листья, падая, шепчутся, прощаясь навек. У них ведь так всегда: раз ты
оторвался от родимого царства, то и прощайся, погиб.


    ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ



Осень длится, как узкий путь с крутыми заворотами. То мороз, то дождь,
и вдруг снег, как зимой, метель белая с воем, и опять солнце, опять тепло и
зеленеет. Вдали, в самом конце, березка стоит с золотыми листиками: как
обмерзла, так и осталась, и больше уже ветер с нее не может сорвать
последних листьев, - все, что можно было, сорвал.
Самая поздняя осень - это, когда от морозов рябина сморщится и станет,
как говорят, "сладкой". В это время самая поздняя осень до того сходится
близко с самой ранней весной, что по себе только и узнаешь отличие дня
осеннего и весеннего - осенью думается: "Вот переживу эту зиму и еще одной
весне обрадуюсь".
Тогда думаешь, что и все так в жизни непременно должно быть: надо
поморить себя, натрудить, и после того можно и радоваться чему-нибудь.
Вспомнилась басня "Стрекоза и муравей" и суровая речь муравья: "Ты все пела
- это дело, так поди же попляши". А ранней весной точно в такой же день
ждешь радости без всяких заслуг; придет весна, ты оживешь в ней и полетишь,
как стрекоза, вовсе не раздумывая о муравье.


    БЫСТРИК



Вот полянка, где между двумя ручьями я недавно белые грибы собирал.
Теперь она вся белая: каждый пень накрыт белой скатертью, и даже красная
рябина морозом напудрена. Большой и спокойный ручей замерз, а маленький
быстрик все еще бьется.


    ДЕРЕВЬЯ В ЛЕСУ



Снежная пороша. В лесу очень тихо и так тепло, что только вот не тает.
Деревья окружены снегом, ели повесили громадные тяжелые лапы, березы
склонились и некоторые даже согнулись макушками до самой земли и стали
кружевными арками. Так вот и у деревьев, как у людей: ни одна елка не
склонится ни под какой тяжестью, разве что сломится, а береза чуть что - и
склоняется. Ель царствует со своей верхней мутовкой, а береза плачет.
В лесной снежной тишине фигуры из снега стали так выразительны, что
странно становится: "Отчего, думаешь, они ничего не скажут друг другу, разве
только меня заметили и стесняются?" И когда полетел снег, то казалось, будто
слышишь шепот снежинок, как разговор между странными фигурами.


    КРИСТАЛЬНЫЙ ДЕНЬ



Закончили охоту на зайцев: начались двойные следы, заяц гонялся за
зайцем. День весь сверкал кристаллом от зари до зари. Среди дня солнце
значительно пригревало, ветерок покачивал ветки деревьев, и оттого падали
фигурки, рассылались в воздухе пылью, и эта мельчайшая пыль снова взлетала и
сверкала на солнце искорками.
Верхняя мутовка высокой ели, как ваза, собирала внутрь себя снег
больше, больше, пока, наконец, этот ком не скрыл в себе даже тот высокий
палец ели, на который весенней порой на вечерней заре садится
птичка-невеличка и поет свою песенку.


    БАРСУКИ



Поехал зимой около рождества на пойму за сеном, шевельнул вилами стог,
а в нем барсук зимовал.
А то еще было: ребятишки собрались бить барсуков. Пустили в нору
собаку. Барсучиха выбежала. Увидели ребятишки, что барсучиха тихо бегает,
что можно догнать, не стали стрелять и бросились за ней. Догнали. Что
делать? Ружья побросали у нор, палок в руках нет, голыми руками взять
боязно. А между тем барсучиха нашла себе новый ход под землю и скрылась.
Собака вытащила гнездо и барсучонка: порядочный, с хорошего щенка.


    ДЕРЕВЬЯ В ПЛЕНУ



Дерево верхней своей мутовкой, как ладонью, забирало падающий снег, и
такой от этого вырос ком, что вершина березы стала гнуться. И случилось в
оттепель падал опять снег и прилипал к тому кому, и ветка верхняя с комом
согнула аркой все дерево, пока, наконец, вершина с тем огромным комом не
погрузилась в снег на земле и этим не была закреплена до самой весны. Под
этой аркой всю зиму проходили звери и люди изредка на лыжах. Рядом гордые
ели смотрели сверху на согнутую березу, как смотрят люди, рожденные
повелевать, на своих подчиненных.
Весной береза возвратилась к тем елям, и если бы в эту особенно снежную
зиму она не согнулась, то потом и зимой и летом она оставалась бы среди
елей, но раз уж согнулась, то теперь при самом малом снеге она наклонялась и
в конце концов непременно каждый год аркой склонялась над тропинкой.
Страшно бывает в снежную зиму войти в молодой лес: да ведь и невозможно
войти. Там, где летом шел по широкой дорожке, теперь через эту дорожку лежат
согнутые деревья, и так низко, что только зайцу под ними и пробежать. Но я
знаю одно простое волшебное средство, чтобы идти по такой дорожке, самому не
сгибая спины. Я выламываю себе хорошую увесистую палочку, и стоит мне только
этой палочкой хорошенько стукнуть по склоненному дереву, как снег валится
вниз со всеми своими фигурами, дерево прыгает вверх и уступает дорогу.
Медленно так я иду и волшебными ударами освобождаю множество деревьев.


    БЕЛИЧЬЯ ПАМЯТЬ



Думаю о белках понятно, если большой запас, ты помнишь о нем легко, но
мы видим сейчас по следам, что вот здесь белка через снег пробилась в мох,
достала спрятанные там с осени два ореха, тут же их съела, потом, отбежав
десяток метров, опять нырнула, опять оставила в снегу скорлупу от двух-трех
орехов и через несколько метров сделала третью полазку. Нельзя же
предположить, что она чуяла орех через талый слой снега и обмерзлого льда.
Значит, помнила с осени о двух орехах во мху в стольких-то сантиметрах от
ели... Притом, помня, она могла не отмеривать сантиметры, а прямо на глаз с
точностью определять: ныряла и доставала.


    ЛИЛОВОЕ НЕБО



В декабре, если небо закрыто тучами, странно смеркается в хвойном лесу,
почти страшно: небо наверху становится ровно лиловым, свисает, нижеет и
торопит спасаться, а то в лесу скоро начнется свой, нечеловеческий порядок.